Из Стасовскаго архива (Стасов) — ДО

Владиміръ Стасовъ въ Италіи (1851—1854).

Печатаемыя ниже два неизданныхъ письма Владиміра Стасова относятся ко времени его Wander ja lire — путешествія по Европѣ и жизни въ Италіи съ 1851 по 1854 г.

Тѣ 8 лѣтъ, со времени окончанія курса въ Училищѣ Правовѣдѣнія въ 1843 г. и до выхода его — 27-лѣтняго юноши — во временную отставку въ 1851-мъ г., которыя въ офиціальномъ послужномъ спискѣ его значатся, какъ первыя 8 лѣтъ его служебной карьеры, по существу должны быть названы Lehrjahre, такъ какъ гораздо болѣе, чѣмъ службой, онъ занимался тѣмъ, что (по словамъ его Автобіографіи) съ самаго ранняго дѣтства «составляло его страсть и жизнь» — искусствомъ. Онъ ревностно, пытливо и жадно изучалъ всѣ тѣ произведенія искусства — архитектуры, скульптуры, живописи, гравюры, — какія только можно было видѣть въ тогдашнемъ Петербургѣ, продолжалъ, какъ въ годы своего пребыванія въ Правовѣдѣніи и горячей дружбы съ Сѣровымъ, узнавать, проигрывать и анализировать созданія великихъ композиторовъ, разыскивалъ и читалъ, что только могъ, по части исторіи искусствъ, художественной критики, эстетики и философіи искусства, и такимъ образомъ сознательно и безсознательно самъ готовился къ своей будущей художественно-литературной дѣятельности. Но вскорѣ пришелъ къ заключенію, что всего того, что онъ могъ видѣть въ Петербургѣ — въ Эрмитажѣ, Академіи, Публичной Библіотекѣ, частныхъ коллекціяхъ и въ разныхъ изданіяхъ и воспроизведеніяхъ, мало; что безъ изученія сокровищъ европейскаго творчества на мѣстахъ, безъ ознакомленія съ подлинной культурой и природными красотами Европы не можетъ быть истиннаго художественнаго образованія. Служба его была ему не по сердцу. Кромѣ того и чисто романтическія причины заставляли его желать бѣжать изъ Петербурга.

И вотъ, когда свѣтл. князь Григорій Петровичъ Волконскій — тогда завѣдовавшій Археологической Комиссіей въ Римѣ и состоявшій попечителемъ надъ русскими художниками въ Италіи и большой пріятель отца Стасова — обратился къ нему съ предложеніемъ принять мѣсто личнаго секретаря князя Анатолія Николаевича Демидова и поѣхать на нѣсколько лѣтъ къ нему въ Санъ-Донато, Владиміръ Васильевичъ съ радостью ухватился за это предложеніе, вышелъ въ отставку и уѣхалъ заграницу.

Изъ переписки В. В. Стасова съ Волконскимъ видно, что В. В. очень былъ озабоченъ вопросомъ о томъ, чтобъ его должность не носила и тѣни какой-нибудь зависимости, чтобы обезпечить себѣ, если не полную свободу, то достаточное количество свободнаго времени для собственныхъ занятій и работы, и, наконецъ, чтобъ ему было гарантировано, — если къ тому явятся причины и поводы, — немедленное возвращеніе на родину.

Уѣхалъ онъ изъ Петербурга въ маѣ 1851 г. черезъ Кронштадтъ и Ростокъ въ Берлинъ, оттуда черезъ Кельнъ, Калэ и Дувръ въ Лондонъ, гдѣ съѣхался съ Демидовымъ и прожилъ тутъ нѣсколько времени. Потомъ побывалъ въ Парижѣ, въ Швейцаріи и наконецъ поселился на все почти остальное время своего заграничнаго пребыванія во Флоренціи, дѣлая впрочемъ оттуда экскурсіи по всей Италіи и проживая иногда по нѣскольку мѣсяцевъ въ Римѣ, Неаполѣ или Венеціи. На обратномъ пути въ Россію онъ побывалъ опять въ Швейцаріи, Мюнхенѣ, Дрезденѣ, Вѣнѣ и вернулся на родину черезъ Варшаву.

Вездѣ онъ ревностно изучалъ произведенія искусства, памятники старины, осматривалъ музеи, библіотеки, храмы и дворцы, посѣщалъ театры, концерты, выставки, ателье художниковъ и частныя собранія коллекціонеровъ, а также не пропускалъ случая знакомиться съ выдающимися людьми во всѣхъ отрасляхъ знанія, науки и искусства.

Италія совершенно захватила Стасова и навсегда осталась для него любимою страною, а въ ней — Флоренція — самымъ, драгоцѣннымъ, очаровательнымъ и дорогимъ, по воспоминаніямъ молодости, городомъ. Вотъ что онъ самъ писалъ о Флоренціи много лѣтъ спустя, въ 1880 году, въ письмѣ оттуда къ одной своей молодой родственницѣ:

…«А у меня, знаешь, сударыня, тутъ тоже и сильныя впечатлѣнія были, цѣлыхъ два дня сряду. Въ первый же вечеръ пріѣзда я совершенно неожиданно забрелъ въ переулочекъ или кривенькую улицу, гдѣ я три года прожилъ (1851—1854), даромъ что ее зовутъ degli agli, а я ненавижу лукъ не то что во множественномъ, а и въ единственномъ числѣ и черезъ этотъ фруктъ ушелъ было разъ за 1½ версты отъ Шевченки, когда онъ повстрѣчался со мной на Невскомъ, закабалилъ мою руку, по которой похлопывалъ дружески и любовно своею красною толстою ладонью, а самъ для наиболѣе эстетическаго уснащенія вонялъ мнѣ прямо въ носъ лукомъ и водкой. Но тутъ, по счастью, не было и тѣни этой проклятой ботаники. Напротивъ, несло кипарисомъ, который я всегда такъ любилъ во Флоренціи и цѣлую одну свою комнату наполнилъ кипарисовыми рамками вокругъ гравюръ — тутъ его и черезъ 25—26 лѣтъ все по прежнему любятъ. Этотъ запахъ, вдругъ перенесшій меня за четверть столѣтія назадъ, этотъ видъ стариннаго моего дворца Palazzo Ricci-Aldovisi, съ рядомъ моихъ полукруглыхъ оконъ вверху, съ портономъ и широкими входными ступенями, столько мнѣ памятными, все Это такъ сильно пахнуло на меня прежнимъ и мелькнувшими вдругъ воспоминаніями, точно кто-то стальнымъ острымъ концомъ кольнулъ меня куда то внутрь. Такія воспоминанія, когда столькихъ ужъ нѣтъ, я тебѣ скажу, это — пребольно. Просто захлебнешься вдругъ. Впрочемъ это скоро и прошло. Я сказалъ себѣ: «А развѣ теперь не лучше въ сто разъ? И чего тутъ поминать старую ветошь, отношенную и сброшенную? Прежняя Флоренція и нынѣшняя!!! Это какъ небо и земля. То, что народилось и процвѣло — не лучше ли это въ милліонъ противъ стариннаго, что при мнѣ было! Такъ чего же жалѣть, что вспоминать?» И снова заиграло и заблестѣло все вокругъ. — Да, но вотъ вчера опять ударъ «острой стали» возобновился. Я взялъ да забрался въ. Санъ-Донато. Мнѣ не только хотѣлось его просто такъ посмотрѣть еще разъ, но мнѣ нужно было освѣжить, подчистить, перетрусить свои воспоминанія мѣстности, вѣдь теперь въ моихъ «Запискахъ, что пойдутъ въ „Русск. Старинѣ“ въ будущемъ году, скоро рѣчь дойдетъ до моего заграничнаго житья, Флоренціи. Я хорошо сдѣлалъ, потому что на дняхъ и послѣдніе люди выѣзжаютъ отсюда на всѣ четыре стороны. Этотъ дуракъ и подлецъ П. А., никого не предупредивъ, объявилъ по телеграфу и черезъ пріѣзжихъ чиновниковъ своей петербургской канцеляріи, что теперь, когда все продано, они могутъ убираться. У кого были прежнія пенсіи отъ Анатолія Демидова, тотъ тѣмъ и проживетъ, а новый баринъ, довольно уже здѣсь покуражившійся и больше всѣхъ надоѣвшій самому себѣ, какъ бѣшеная собака, ужъ не знающій куда и броситься со своими праздными рублями — ровно никому не намѣренъ давать и одного гроша. Какое сравненіе прежній Анатолій. Тотъ былъ полусумасшедшій, безпутный, но великолѣпный человѣкъ и притомъ съ истинно-талантливой душой. Я его знатно пропишу и картинами, сценами нарисую въ своихъ „Воспоминаніяхъ“. Но теперь, вчера, какъ я пошелъ по прежнимъ заламъ и комнатамъ, гдѣ столько моей и красивой жизни прошло, какъ я сталъ опять глядѣть на эти стѣны и знакомые рѣзные потолки съ золотомъ и перспективы на садъ и горы, и какъ я вошелъ въ покинутую библіотеку, гдѣ больше трехъ лѣтъ я проработалъ и прохлопоталъ, самъ тутъ же учась поминутно, какъ мнѣ представилась разомъ вся тогдашняя жизнь — опять такъ щипнуло, такъ защемило, что пожалуй заревѣлъ бы благимъ матомъ»…

Въ этомъ письмѣ, кромѣ поэтическихъ строкъ о Флоренціи, вниманіе всякаго привлекутъ слова Стасова объ Анатоліи Демидовѣ. Очень жаль, что онъ не привелъ въ исполненіе своего намѣренія нарисовать этотъ портретъ Демидова, дать его полную характеристику, и лишь тамъ и сямъ въ письмахъ или статьяхъ можно прочесть отдѣльныя, отрывочныя строки, относящіяся до Демидова. Такихъ людей, при всѣхъ ихъ недостаткахъ, самодурствѣ, прихотяхъ, самомнѣніи, капризахъ, Стасовъ умѣлъ цѣнить всегда и прощать имъ эти недостатки за крупныя и свѣтлыя черты ума и характера, а всего болѣе за преданность искусству, любовь къ просвѣщенію и энергическій починъ въ дѣлахъ художественныхъ и научныхъ. Выходили у него съ Демидовымъ и стычки и временныя размолвки, и тѣмъ не менѣе Стасовъ провелъ съ нимъ три года и, когда поѣхалъ вмѣстѣ съ нимъ въ Россію, чтобы проѣхать и въ Сибирь, то сначала намѣревался даже вернуться въ Санъ-Донато, но потомъ его личныя обстоятельства измѣнились, и онъ распрощался съ княземъ, несмотря на всѣ просьбы послѣдняго не оставлять своей службы у него.

Съ самаго перваго момента своихъ сношеній съ Демидовымъ Стасовъ поставилъ себя совершенно независимо и самостоятельно, и Анатолій Демидовъ, человѣкъ дѣйствительно недюжинный и чуткій ко всему талантливому, сразу оцѣнилъ не только его умъ, знанія, способности, но и его прямой, открытый характеръ, чувство собственнаго достоинства и безкорыстіе. Такъ напр. Стасовъ упорно отказывался, — при всей своей всегдашней матеріальной необезпеченности, — отъ вознагражденія за тѣ мѣсяцы, которые проводилъ въ Римѣ или Неаполѣ, такъ что Демидову приходилось упрашивать его черезъ другаго секретаря или управляющаго дѣлами, Мелькіора, принять отъ него хотя нѣкоторую сумму ввидѣ аванса или подарка; упорно отказывался Стасовъ и отъ всякаго другого рода и вида «подачекъ», какъ онъ говорилъ, но твердо требовалъ за то исполненія всѣхъ пунктовъ ихъ уговора или договора. Демидовъ вскорѣ поручилъ ему всю свою иностранную корреспонденцію какъ съ выдающимися европейскими учеными, такъ и съ офиціальными лицами, хотя кромѣ Стасова у него были и другіе секретари (благодаря чему Стасовъ вошелъ въ сношенія со многими знаменитостями), довѣрилъ ему всецѣло пріумноженіе и организацію своей библіотеки и коллекцій въ Санъ-Донато, наконецъ съ радостью поручилъ ему заняться устройствомъ и украшеніемъ домовой церкви, устроенной и обставленной совсѣмъ не на русскій, не на православный, а на какой-то французскій, наполовину свѣтскій, наполовину католическій ладъ; словомъ — сдѣлалъ Стасова какъ бы своимъ «совѣтникомъ» по всѣмъ художественнымъ дѣламъ своимъ, предпріятіямъ и затѣямъ.

Письмо Стасова къ теткѣ Аннѣ Абрамовнѣ Сучковой, родной сестрѣ его матери, рисуетъ именно эту сторону дѣятельности и жизни Стасова въ Санъ-Донато. Уже и въ тѣ годы, какъ и въ средній періодъ своей кипучей дѣятельности, какъ и до послѣднихъ лѣтъ жизни, онъ былъ вѣчно полонъ разныхъ затѣй, новыхъ предпріятій, начинаній, иниціативы, выдумокъ; любилъ, устраивая что-нибудь, входить во всѣ подробности, всегда хлопоталъ о чужихъ дѣлахъ такъ горячо, какъ будто это было его собственное, и, какого бы характера это дѣло ни было, чтобы этотъ характеръ былъ выдержанъ до конца. На этотъ разъ онъ именно такъ отнесся къ дѣлу устроенія Санъ-Донатской церкви, и хотя въ это время В. В. уже далеко не былъ тѣмъ вѣрующимъ православнымъ, какимъ былъ въ ранней юности, онъ постарался, чтобъ все было сдѣлано и исполнено какъ приличествуетъ настоящему русскому православному храму, съ соблюденіемъ всѣхъ традицій въ убранствѣ его и всѣхъ освященныхъ вѣковыми привычками особенностей каждой вещи и предмета. Совершенно такъ же впослѣдствіи Стасовъ много разъ хлопоталъ о постановкѣ кому-нибудь изъ великихъ русскихъ людей памятника, рѣшетки къ нему, объ устройствѣ какого-нибудь юбилейнаго торжества со всевозможными подношеніями, затѣйливыми адресами, оригинальными вѣнками, или о малѣйшихъ деталяхъ какого-нибудь художественнаго изданія, вродѣ напр. закладокъ изъ подлинной сапожниковской парчи, сотканной изъ подлинныхъ константинопольскихъ золотыхъ нитокъ, а не мишурныхъ, и изображающей подлинный рисунокъ мозаики въ св. Софіи — для изданія «Византійскія Эмали» Звенигородского. Такимъ образомъ это письмо къ теткѣ или «тіотушкѣ», Аннѣ Абрамовнѣ (какъ всегда ей писали всѣ ея племянники, такъ какъ она сама такъ подписывалась) является очень характернымъ для Стасова и показываетъ, какъ онъ уже въ молодые свои годы являлся совершенно тѣмъ же опредѣленнымъ, ярко-индивидуальнымъ человѣкомъ, какимъ всѣ его знали въ теченіе всей его позднѣйшей жизни.

Вторая половина этого письма, посвященная описанію народнаго праздника въ Римѣ, является отраженіемъ тѣхъ яркихъ, колоритныхъ впечатлѣній, которыя съ упоеніемъ впитывалъ увлекающійся и отзывчивый на все живописное, національное, бьющееся живымъ пульсомъ народной жизни Стасовъ и о чемъ съ увлеченіемъ писалъ и роднымъ, и друзьямъ, и читателямъ русскимъ въ рядѣ частныхъ и журнальныхъ писемъ. Уѣзжая изъ Флоренціи, то на короткій, то на продолжительный срокъ въ Римъ, или Неаполь, онъ, какъ за 50 лѣтъ до него молодой Гёте, жадно набирался этихъ итальянскихъ впечатлѣній, изучая не только итальянское искусство, но и итальянскій народъ его, бытъ, нравы, обычаи, праздники и будничную жизнь, костюмъ и простонародный говоръ, и привычки и особенности итальянской аристократіи, среди которой имѣлъ не мало друзей.

Въ эти же годы онъ близко познакомился и подружился съ жившей тогда въ Италіи извѣстной русской писательницей, впослѣдствіи — издательницей «Собранія романовъ» Елизаветой Николаевной Ахматовой, посѣтить которую его просилъ ихъ общій Петербургскій пріятель, Викторъ Павловичъ Гаевскій, и съ сестрами Руновскими, изъ которыхъ одна — Софья Ивановна, въ замужествѣ Снессорева, женщина рѣдкой красоты, и внѣшней и душевной, впослѣдствіи тоже немало потрудилась на литературномъ поприщѣ (она много переводила и писала на религіозныя темы), а младшая — Марія Ивановна вскорѣ вышла замужъ за итальянскаго доктора Тарситани и большую часть жизни прожила въ Италіи, лишь послѣ смерти мужа вернувшись въ Россію. Дочь ея была крестницей Владиміра Васильевича. Дружескія сношенія съ этой семьей В. В. сохранилъ до самой смерти. Ахматова была тогда опасно больна, и В. В., видя ея полное одиночество на чужой сторонѣ и полную безпомощность, ухаживалъ за больной, какъ истая сестра милосердія, хотя всю жизнь по всей своей натурѣ считалъ себя всегда «совершенно неспособнымъ на дѣла милосердія». Это было одно изъ его трогательныхъ заблужденій на собственный счетъ. Ахматова же всю свою жизнь съ умиленіемъ вспоминала, какъ В. В. самоотверженно и заботливо выхаживалъ ее и, можетъ быть, спасъ отъ смерти. И это она особенно цѣнила, зная, что время, посвященное этимъ заботамъ, Стасовъ отрывалъ отъ своихъ кратковременныхъ наѣздовъ въ Римъ, гдѣ у него завязалась безумно-страстная любовь съ одной красавицей римлянкой, по имени Ниной. Объ этой Нинѣ Стасовъ не могъ равнодушно вспоминать даже въ самые послѣдніе годы своей жизни (напр., въ письмахъ къ своему старому другу В. П. Энгельгардту), а литературнымъ отголоскомъ этой римской любви являются тѣ «Три письма», (изъ которыхъ одно — «Первое письмо къ Нинѣ» — поя вилось въ 1853 г. въ «Библіотекѣ для Чтенія», безъ подписи) и то «Письмо изъ Италіи», которое было напечатано въ 1853 же году въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» за подписью «В. С.» и въ которомъ Стасовъ живо и талантливо описываетъ знаменитые октябрьскіе народные праздники въ Римѣ. Эти статьи обратили на себя вниманіе Аполлона Григорьева, признавшаго въ авторѣ ихъ большой литературный талантъ. Кромѣ того, В. В. написалъ тогда же «Разсказы знакомымъ» и «Она разсказываетъ» — полубеллетристическое, полуавтобіографическое произведеніе — и кромѣ того задумалъ два произведенія чисто беллетристическія, одно подъ заглавіемъ «Elysium — листки изъ я;урна я а умершаго» — «свиданіе въ другомъ свѣтѣ душъ любившихъ здѣсь», и Исторію Дѣвы Маріи, отъ дѣтства и до смерти Сына, не называя ее, а лишь передавая всю поэтическую и трагическую сторону радостей и страданій Матери великаго подвижника.

Этюдъ «Она разсказываетъ» какъ и «Письмо къ Нинѣ», дышетъ увлеченіемъ, просто необузданной страстью и въ то же время истиннымъ преклоненіемъ предъ «святыней красоты». Эти два разсказа, равно какъ «Второе письмо къ Нинѣ», «Письмо Нины» и "Отрывокъ изъ письма по случаю смерти Брюллова — съ подзаголовкомъ: «Что-то вродѣ посвященія Маріи Ивановнѣ Руновской» — остались ненапечатанными и принадлежатъ нынѣ тоже архиву Пушкинскаго Дома. Своимъ домашнимъ — тремъ братьямъ, двумъ сестрамъ и «тіотушкѣ», и близкимъ друзьямъ: Кларкамъ, Горностаевымъ, Сѣровымъ, Собольщиковымъ, В. В. писалъ во все время своего пребыванія въ чужихъ краяхъ, кромѣ отдѣльныхъ, частныхъ писемъ каждому въ отдѣльности, — большія письма для общаго прочтенія, нѣчто вродѣ «путевыхъ записокъ» или журнала. Перечитывая ихъ теперь, невольно припоминаются слова М. П. Мавромихали-Анастасіевой, писавшей Стасову, что читая эти «безподобныя письма которыя такъ живо рисуютъ Италію», она словно сама переносится въ эту страну. Старая пріятельница Стасова, мать Сѣрова, Анна Карловна, бывшая въ тѣ годы въ постоянной перепискѣ съ В. В., въ одномъ изъ своихъ отвѣтныхъ писемъ такъ передаетъ впечатлѣнія свои при чтеніи Стасовскихъ писемъ: «Сколько я вашихъ писемъ перечитала за это время, да какихъ еще отличныхъ… Когда Саша читалъ мнѣ въ вашемъ письмѣ о ней (пѣвицѣ Донтагъ), то мнѣ все время хотѣлось плакать, и сколько я ни удерживалась, а все-таки слезы удовольствія сами текли, такъ точно, какъ бываетъ со мною въ театрѣ, и то же самое чувство наполняло меня всю, какъ въ хорошей пьесѣ, что я плачу, и мнѣ такъ хорошо, я чувствую такое наслажденіе, которое не промѣняю ни на что»…

Сынъ же Анны Карловны, А. Н. Сѣровъ угадалъ по этимъ письмамъ будущее призваніе своего друга и писалъ ему объ этомъ совершенно убѣжденно и увѣренно: «Что за досада, что кромѣ Дмитрія, мнѣ рѣшительно не съ кѣмъ наслаждаться твоими письмами. Какъ бы я читалъ ихъ Сонечкѣ и М[аріи] П[авловнѣ]. Какъ бы вмѣстѣ со мною онѣ обѣ вливали въ себя все безподобное, что ты намъ такъ щедро даришь въ каждомъ твоемъ письмѣ… Какъ бы я хотѣлъ тутъ же разомъ перелить въ другихъ то, что волнуется у меня въ душѣ при чтеніи твоихъ нынѣшнихъ писемъ, такъ горячо и такъ славно писанныхъ, что во мнѣ ни малѣйшего сомнѣнія не остается насчетъ твоей настоящей писательской дѣятельности. Отчего же бы въ тебѣ зародилась такая страсть къ писанію, еслибъ тебѣ не назначено было выработать изъ себя автора и автора не безъ силы и не безъ значенія въ мірѣ искусства. Вѣдь когда же нибудь выскажется огненная твоя душа во всеуслышаніе — вѣдь будетъ же то время, когда всѣ твои умственныя силы получатъ достойное тебя направленіе — все приведется къ одному знаменателю, и тогда тебѣ нельзя будетъ ограничиться письмами къ твоимъ близкимъ… Я увѣренъ, что этого не долго ждать. Поѣздка твоя въ Италію во многомъ перемѣнитъ тебя, вышлифуетъ и натолкнетъ тебя на твою настоящую дорогу»…

Должно дѣйствительно безъ обиняковъ признать теперь, когда Стасовъ уже окончилъ свое дѣло на землѣ, что письма его — одно изъ характернѣйшихъ и прекраснѣйшихъ доказательствъ его литературнаго таланта и что они въ то же время явились, по его собственному признанію, 9 столько же, какъ и по вышеприведенному мнѣнію Сѣрова, первымъ выраженіемъ этого таланта, ареной, гдѣ впервые онъ выступилъ, какъ критикъ художественныхъ произведеній, формулируя и свои мимолетныя, только что вынесенныя впечатлѣнія, и свои коренныя требованія отъ искусства, литературы и жизни.

Проживая подолгу — по нѣскольку мѣсяцевъ подрядъ — въ Римѣ, онъ особенно часто посѣщалъ мастерскія русскихъ художниковъ Брюллова, Иванова, Баскакова, Іордана, Моллера, итальянцевъ Carlo Morelli и Squanquarelli, особенно подружился съ Іорданомъ и Баскаковымъ и подѣлился своими свѣдѣніями и съ русскими читателями, напечатавъ въ «Спб. Вѣд.» 3 и 4 сентября 1852 г. (№№ 196 и 197) статьи «Работы русскихъ художниковъ и Римѣ» и «Еще о работахъ русскихъ художниковъ» и въ «Отечественныхъ Запискахъ» 1852 г. статью «Письмо изъ Неаполя: Послѣдніе дни К. П. Брюллова и оставшіяся въ Римѣ послѣ него произведенія» и позднѣе — въ «Русск. Худ. Листкѣ» 1856 г. статейку: «Три рисунка съ нѣкоторыхъ изъ числа послѣднихъ произведеній К. П. Брюллова» и въ «Русскомъ Вѣстникѣ» 1856 г. замѣтку: «Новая картина Моллера: Іоаннъ Богословъ на Патмосѣ.»,

Въ тоже время онъ усердно изучалъ и античное, и старинное итальянское искусство и съ той поры навсегда сохранилъ особую любовь — и это надо замѣтить и нашимъ доморощеннымъ «открывателямъ» и мнимымъ просвѣщеннымъ цѣнителямъ прерафаэлитовъ — къ примитивамъ: къ Джотто, Мазаччіо, Гади, Беато-Анджелико, Ботичелли Они восхищали его особенно своею искренностью и силой чувства, наивностью неподдѣльнаго выраженія и глубокой вѣры, и чистотою линій и краски. И уже съ тѣхъ дальнихъ лѣтъ Стасовъ признавалъ, что если въ двухъ послѣднихъ отношеніяхъ Рафаэль выше ихъ, то именно первыми качествами прерафаэлиты казались ему неизмѣримо превосходящими этого царя внѣшней красоты, всегда считавшагося Стасовымъ слишкомъ академичнымъ. Съ такимъ же глубокимъ интересомъ изучая старинную и средневѣковую скульптуру и архитектуру, Стасовъ точно также навсегда полюбилъ Микель-Анджело и Донателло и произведенія ихъ зналъ въ совершенствѣ. Мнѣ лично пришлось въ этомъ лишній разъ убѣдиться, сдѣлавъ съ нимъ и съ моимъ отцомъ путешествіе по Италіи въ 1881 г. Цѣлые часы простаивали мы съ нимъ въ общественныхъ музеяхъ и во всевозможныхъ частныхъ коллекціяхъ, дворцахъ и церквахъ, гдѣ находилась хоть какая-нибудь картина Джотто или Мазаччіо, Беато Анджелико или Гади, и онъ съ жаромъ и убѣжденнымъ Знаніемъ объяснилъ мнѣ и другой молодой дѣвицѣ, нашей спутницѣ — всѣ достоинства и великія красоты этихъ старыхъ мастеровъ.

Съ другой стороны весьма часто выводилось изъ его писаній и утверждалось въ печати, что онъ «врагъ Ренессанса»: онъ былъ лишь врагомъ Ренессанса, переносимаго или перенесеннаго на Русскую почву, Ренессанса подражательнаго, обезъянничающаго, а Ренессансъ настоящій, итальянскій, подлинный всегда оставался предметомъ его восхищенія, и возвращаясь періодически въ Италію, Стасовъ всякій разъ съ новымъ наслажденіемъ вновь и вновь разсматривалъ и разглядывалъ его памятники, совершенно такъ же, какъ любовно разсматривалъ готику въ Миланѣ, Кельнѣ или Шартрѣ, романскіе соборы сѣверной Италіи и Германіи, и романо-византійскоарабскіе — въ Сициліи, и романо-византійскаго Санъ Марко въ Венеціи.

Стасовъ любилъ и цѣнилъ все своеобразное, подлинное, создавшееся органически, и ненавидѣлъ всякую подражательность, повтореніе съ чужого голоса. Оттого онъ восхищался въ Италіи тѣмъ, что казалось ему несноснымъ перенесенное въ Петербургъ, Вѣну или Москву. Архитектура же всегда оставалась искусствомъ, особенно близкимъ его сердцу, наравнѣ съ музыкой. Потому онъ неустанно изучалъ ее въ годы пребыванія за-границей и особенно въ Италіи.

Такъ же старательно онъ разыскивалъ все, что можно, и по части старинной — средневѣковой и позднѣйшей — музыки и въ этомъ отношеніи особенно оцѣнилъ богатую коллекцію нотныхъ автографовъ и копій аббата Санти ни въ Римѣ, о которой написалъ большую статью, напечатанную во Флоренціи по-французски отдѣльной брошюрой, разосланной имъ какъ въ нѣкоторыя иностранныя библіотеки, такъ и отдѣльнымъ выдающимся музыкантамъ и меценатамъ и любителямъ искусства въ Европѣ, а по-русски въ нѣсколько сокращенномъ видѣ въ «Библіотекѣ для Чтенія» 1852 г. Кромѣ того, Стасовъ заказалъ копію со всѣхъ этихъ музыкальныхъ сокровищъ аббата Сантини и принесъ ее въ даръ Имп. Публичной Библіотекѣ. И это дѣло Стасова опять таки характерно для него: сколько путешественниковъ и музыкантовъ или путешествующихъ музыкантовъ и знатоковъ посѣтили и посѣщали это собраніе, — въ томъ числѣ и Мендельсонъ, — но никому не пришло въ голову и въ сердце — повѣдать міру объ этой музыкальной сокровищницѣ, чтобы она не оставалась, какъ свѣча подъ спудомъ, а служила къ просвѣщенію музыкантовъ всей Европы, и никому въ голову не пришло сказать и указать всѣмъ, какое великое дѣло сдѣлалъ скромный собиратель-аббатъ въ Римѣ; Стасовъ же не прошелъ равнодушно мимо, не промолчалъ, а какъ впослѣдствіи десятки, если не сотни разъ дѣлалъ въ своей жизни, — тотчасъ же прославилъ этотъ тяжкій подвигъ на пользу искусства и музыкальной науки.

Второе печатаемое здѣсь письмо — къ Глинкѣ — не менѣе характерно для Стасова, и въ немъ, какъ въ фокусѣ, сконцентрированы всѣ типическія черты отношенія его къ великимъ талантамъ, съ которыми не то, что судьба сталкивала его въ жизни, а которыхъ самъ онъ всю жизнь искалъ, шелъ имъ навстрѣчу, служилъ имъ, чѣмъ могъ.

Съ Глинкой Стасовъ познакомился въ концѣ 1840-хъ годовъ черезъ Сѣрова, а видѣлъ его впервые въ 1843 году въ концертѣ Листа въ Дворянскомъ Собраніи. Въ одномъ (неизданномъ) письмѣ 1899 года Л. Ив. Шестаковой къ Стасову говорится, что первый разъ онъ былъ у Глинки въ Царскомъ Селѣ, гдѣ тогда М. Ив. жилъ съ Л. И. на дачѣ, въ день рожденія Глинки — 20 мая 1849 года. Вскорѣ В. В. Стасовъ, вмѣстѣ съ братомъ Дмитріемъ, В. П. Энгельгардтомъ, К. Вильбуа, Сѣровымъ, Сантисомъ и нѣкоторыми другими, сдѣлался постояннымъ гостемъ тѣхъ интимныхъ музыкальныхъ собраній у Глинки, на которыхъ нашъ великій, — увы! тогда еще такъ немногими признаваемый въ Россіи за генія, — композиторъ находилъ отраду и утѣшеніе отъ окружавшаго его тупого непониманія и толпы и мнимыхъ знатоковъ. Этотъ небольшой кружокъ Глинка, по примѣру первой своей пріятельской компаніи конца 1830-хъ и начала 1840-хъ годовъ, прозвалъ «братіей» или «нашей компаніей». В. В. Стасовъ посѣщалъ эти вечера вплоть до своего отъѣзда заграницу въ 1851 г. Когда, весною 1852 года. Глинка самъ собрался за границу — во Францію и Испанію, — то «поспѣшилъ напомнить о себѣ» Стасову коротенькимъ письмомъ, и такъ какъ В. В. Стасовъ тогда тоже собрался предпринять изъ Флоренціи небольшое путешествіе по Испаніи (даже запасся отъ Демидова рекомендательными письмами къ разнымъ губернаторомъ, консуламъ и др. властямъ, а также серьезно учился испанскому языку у двухъ испанцевъ), то Глинка «заранѣе радовался встрѣтить его на берегахъ Гвадалквивира» и прибавлялъ при этомъ: «для этого братецъ вашъ по моей просьбѣ увѣдомитъ васъ о моемъ выѣздѣ отсюда». Однако, какъ извѣстно, Глинка въ Испанію въ это свое, предпослѣднее, путешествіе за границу не доѣхалъ; захворавъ и въ особенности подвергшись припадкамъ своего сплина, или носталгіи, какъ онъ выражался, онъ вернулся съ полдороги къ Пиренеямъ въ Парижъ и тамъ остался на долгое житье, вплоть до весны 1854 г. Поѣздка Стасова въ Испанію тоже не состоялась; разныя и художественныя, и романическія, и чисто практическія причины задержали его во Флоренціи, а затѣмъ въ Римѣ и Неаполѣ, и онъ такъ и отказался отъ своего намѣренія тогда же побывать въ Испаніи. Попалъ онъ туда впервые съ братомъ и племянницей почти черезъ 30 лѣтъ, въ 1881 году, а затѣмъ повторилъ это путешествіе съ Рѣпинымъ въ 1883 г.

Зимою 1853 г., когда онъ былъ въ Римѣ, М. И. Желѣзновъ, ученикъ и другъ Брюллова, побывавшій незадолго передъ тѣмъ въ Парижѣ, привезъ Стасову привѣтъ и поклонъ Глинки и передалъ маленькую французскую визитную карточку «Michel de Glinka»; на оборотѣ этой карточки Глинкой написано: «В. В. Стасову во Флоренціи»; но вышло такъ, что получилъ ее Стасовъ въ Римѣ (карточка эта бережно сохранялась Стасовымъ всю жизнь и теперь лежитъ въ архивѣ его въ Пушкинскомъ Домѣ). И вотъ, въ отвѣтъ на это дружеское напоминаніе о себѣ, — онъ написалъ Глинкѣ помѣщаемое ниже письмо (единственное изъ писемъ В. В. къ Глинкѣ, находящееся въ томъ же архивѣ).

В. В. Стасовъ, какъ уже сказано, кромѣ занятій по своей службѣ у Демидова и изученія художественныхъ твореній, стремился знакомиться съ самими творцами и не упускалъ случая повидать кого только могъ изъ знаменитыхъ людей, жившихъ тогда въ Римѣ, Неаполѣ или Лондонѣ. Вслѣдствіе этого, онъ не преминулъ познакомиться и съ Россини. Вотъ объ этомъ то онъ и захотѣлъ прежде всего написать Глинкѣ, — съ какой затаенной цѣлью — будетъ ясно изъ прочтенія самого письма. Но и помимо этой цѣли безпристрастное мнѣніе и чуткость въ пониманіи художественной натуры знаменитаго автора «Цирульника», сквозящія въ этихъ строкахъ, всегдашнее стасовское горячее отношеніе къ встрѣчѣ съ отмѣченными печатью генія людьми — опять таки очень характерны для молодого будущаго критика, тогда только еще выходившаго на свою собственную писательскую дорогу.

Письмо это характерно и для отношенія его къ Глинкѣ, какъ одно ихъ первыхъ проявленій его дѣйственнаго служенія автору «Руслана», и въ то же время, какъ образецъ вообще его отношеній къ художникамъ во всѣхъ сферахъ искусства: стремленіе поддержать талантъ въ тяжелыя, переживаемыя этими творцами красоты минуты, бережное и любовное прикосновеніе къ «больнымъ мѣстамъ», желаніе ободрить, вдохнуть новыя силы, показать свою любовь и преданность и тѣмъ подвигнуть, съ вѣрой въ свое призваніе, на новыя дѣянія и творенія. Только, когда Стасовъ писалъ это письмо въ 1853 г., онъ дѣйствовалъ почти безсознательно, по инстинкту и чуткости, а черезъ 6 лѣтъ, когда Глинки уже не было въ живыхъ, а Стасовъ только что напечаталъ его [біографію — до сихъ поръ единственно полную біографію Глинки — Стасовъ въ одномъ изъ своихъ писемъ къ М. А. Балакиреву, такое отношеніе сознательно поставилъ цѣлью, задачей и девизомъ всей своей дѣятельности: «быть полезнымъ другимъ, коли самъ не родился творцомъ».

Итакъ, въ этомъ письмѣ къ Глинкѣ Стасова три пункта особенно должны остановить наше вниманіе: отзывъ о Россини, — какъ самъ себѣ, такъ и по затаенной цѣли, съ которой Стасовъ о незамирающей художественной жизненности итальянскаго маэстро написалъ Глинкѣ; любовное и восторженное отношеніе къ самому Глинкѣ и, наконецъ, свѣдѣнія о старинной итальянской музыкѣ и аббатѣ Сантини.

Свѣдѣнія были Глинкѣ по вкусу, а тонъ самого письма и одушевлявшее его чувство произвели то самое на Глинку дѣйствіе, какого желалъ Стасовъ, — это видно изъ писемъ Глинки и къ сестрѣ, и къ Д. В. Стасову, и къ самому Владиміру Васильевичу (котораго Глинка въ первомъ своемъ письмѣ по забывчивости назвалъ Василіемъ). М. И. говоритъ и повторяетъ въ этихъ письмахъ на всѣ лады, что «получилъ премилое письмо отъ В. В. изъ Флоренціи», что «это письмо его весьма обрадовало», наконецъ самому В. В. Глинка писалъ: «Ваше дружеское и ласковое письмо порадовало меня до такой степени, что я переслалъ его сестрѣ, которая не замедлитъ сообщить его нашей Петербургской братіи, въ числѣ коей обрѣтается и милый братецъ вашъ Дмитрій Васильевичъ. Весьма пріятно мнѣ такъ же и то, что вы сблизились съ Россини. Ваше мнѣніе о немъ не удивляетъ: Фридрихъ Dehn въ Берлинѣ, а прежде него (въ 1832 г.) Pollini въ Миланѣ не могли говорить о немъ безъ восторга. Но мы всѣ болѣе или менѣе эгоисты, и я признаюсь, что ваша обильная жатва древней Итальянской музыки мнѣ ближе къ сердцу, чѣмъ всѣ совершенства Россини. Ежели Великій Аллахъ сподобитъ, въ Маѣ будущаго 54 г. я долженъ быть въ Петербургѣ и провести тамъ зиму. Какъ бы весело было, если бы и вы къ намъ пожаловали. Едва бы нашли гдѣ либо столь ревностныхъ любителей классической музыки. Вашъ братецъ, Сѣровъ, нѣкто Энгельгардтъ, я и пр. въ зиму съ 51 на 52 годъ не мало потѣшились всѣмъ, чѣмъ только можно, но стариковъ Итальянцевъ плохо знаемъ — ихъ у насъ нѣтъ. Итакъ, ежели возвратитесь къ 54 г., привезите все собранное, ежели же обстоятельства задержатъ васъ въ Италіи, соблаговолите сообщить намъ при удобномъ случаѣ отъ 20 до 25 пьесъ (отдѣльныхъ, цѣлыхъ мессъ исполнять средствъ не имѣемъ) церковной Итальянской древней музыки по вашему выбору на 2, 3 и 4 голоса преимущественно безъ аккомп. или токмо съ аккомп. одного органа».

I

Санъ-Донато Апрѣля 1852. 1 и 2 Мая. Пятница.

Аннѣ Абрамовнѣ.

Милостивая Государыня тіотушка, пожалуйста не показывайте Этого письма Софьѣ Николавнѣ, госпожѣ Дютуръ, потому что нынче я собрался писать Вамъ опять больше по хозяйственной части, а эта госпожа терпѣть не можетъ этихъ дѣлъ и чтобъ я про нихъ говорилъ — и мнѣ опять достанется, какъ разъ досталось. Мнѣ очень хочется разсказать вамъ всякія всячины, которыя бы самъ разсказалъ вамъ, еслибъ теперь воротился въ Петербургъ; если пропустить ихъ нынче, пройдетъ пожалуй цѣлый годъ, прежде чѣмъ случится.мнѣ разсказывать, а вамъ слушать, ныньче же я становлюсь такимъ старикомъ, что ничего не помню, пожалуй до будущаго года все перезабуду: отъ этого-то я, Милостивая Государыня тіотушка, рѣшаюсь подъ секретомъ писать къ Вамъ обо всѣхъ дѣлахъ, объ которыхъ мнѣ хочется. Что намъ съ вами дѣлать, когда намъ двумъ интересны многія вещи, до которыхъ другимъ нѣтъ дѣла? Неужели же запереть свой ротъ и замолчать, побросать перья и не писать? Говоритъ пословица: «на всякое чиханье не наздравствуешься», на всѣ вкусы не придешься. "Для меня нужно всякій разъ прійтись только по своему собственному вкусу, да еще по вкусу того, кому пишу; нынче пишу вамъ и желаю, чтобъ мое письмо было интересно вамъ однимъ… — Такъ какъ я очень скоро уѣзжаю отсюда, то мнѣ хочется теперь разсказать и пересчитать вамъ все, что моего дѣланья останется здѣсь, въ С.-Донато, надѣланного въ цѣлый годъ (почти) моего житья, исключая всѣхъ писанныхъ бумагъ, бумажекъ, писемъ, рапортовъ, докладныхъ записокъ и проч., чего нельзя перечесть, потому что я не помню и не знаю. Больше всего осталось моего въ церкви: она теперь совсѣмъ не похожа на ту, какую я нашелъ, пріѣхавши сюда. Сверху иконостаса было поставлено по три высокихъ подсвѣчника съ каждой стороны, съ длинными двухъ-аршинными свѣчами, какія стоятъ на катол. престолахъ, также стояли католическія вазочки съ букетами цвѣтовъ и на верху иконостаса и на престолѣ. Все это вмѣстѣ давало церкви какой-то католическій видъ (выдумалъ это нѣсколько лѣтъ тому назадъ старый-старый дьячокъ, который лѣтъ уже 3,0 живетъ въ Италіи, по разнымъ миссіямъ, а теперь у Демидова и перезабылъ все русское). Я тотчасъ же велѣлъ все это снять и заказалъ надъ сѣверными и южными дверями деревянныя, вызолоченныя группы церковныхъ вещей, какъ это всегда у насъ бываетъ: съ одной стороны шапка Аарона, кадильница, 7-рожковый свѣтильникъ, заповѣди и проч., и проч., съ другой: крестъ, евангеліе, лѣстница, копіе, губка и проч. — На рѣзныхъ орѣховыхъ крылосахъ были наверху католическіе (такъ называемые пизанскіе) кресты такой формы, которые мнѣ рѣзали глаза, — я ихъ велѣлъ тоже снять и сдѣлать наши — не то, чтобъ для меня это составляло въ сущности какую нибудь разницу — мнѣ право это все равно, какъ вы знаете, — но я привыкъ всякую вещь (хотя-бы очень маленькую) поправить какъ можно лучше и какъ она должна въ самомъ дѣлѣ быть, если только я могу запустить свою лапу. — Отыскалъ я отличный коверъ (у Демидова ихъ цѣлые магазины) и положилъ его изъ-подъ престола сквозь царскія двери впередъ въ церковь, чтобъ выходить священнику; выписалъ изъ Россіи образки золотые и повѣсилъ на царскихъ дверяхъ, чтобъ священнику цѣловать..По своему рисунку велѣлъ выбить купель; на ней, какъ у насъ заведено, 3 маленькихъ шандальчика для свѣчекъ и крестъ спереди выбитъ барельефомъ, но и вся купель и шандальчики эти очень красивой формы, а не такіе уродливые чаны, какъ у насъ всегда и вездѣ видишь. Потомъ ставятъ у насъ купель на стулья или Богъ знаетъ на что. Я сдѣлалъ нарочно деревянную хорошую, подъ орѣхъ, базу, и такъ какъ ножка купели круглая, а база четвероугольная, то на остающіеся уголки священникъ можетъ класть свою книжку, платокъ для обтиранія рукъ и т. д. Другую вазу поменьше и тоже на деревянномъ пьедесталѣ я сдѣлалъ для освященія святой воды въ Крещенье; обѣ эти вазы стоятъ въ двухъ углахъ церкви. Самъ я заказывалъ также по собственнымъ рисункамъ хоругви. Посовѣтовавшись съ Борисп[ольцемъ], я купилъ шелковую холстинку для написанія тонкихъ 4 образковъ на хоругви, заказывалъ нарочно шелковую пурпуровую матерію и потомъ первой здѣшней золотошвейкѣ росписалъ, какъ что должно быть вышито золотомъ — что матомъ, что прямо, что вкось ниткой. На этихъ хоругвяхъ лопасти наполнены длинными, точно нитяными арабесками, очень легкими и сквозными, остающіяся рѣшетки наполнены звѣздами. Кисти, бахрому точно также разсказалъ какъ сдѣлать, по особливому дешевому способу; эти хоругви висятъ на своихъ бѣлыхъ съ золотомъ кое-гдѣ палкахъ, на лентахъ той же матеріи; я же нарисовалъ и заказалъ вдѣланныя на лапкахъ въ крылосъ кольца бронзовыя, вызолоченныя; фонарь для ходовъ (бѣлый съ золотомъ, въ видѣ византійского куполика, прорѣзного и вызолоченного) и внутри свѣчка вотъ какъ сдѣланы: деревянный шандальчикъ поддерживается четырьмя выгнутыми прутиками, идущими изъ угловъ шестиугольного фонаря; весь низъ фонаря открытъ и фонарь прикрѣпленъ къ палкѣ шестью деревянными листиками; — Этотъ фонарь я приказалъ вставлять на задней стѣнѣ церкви въ два въ родѣ bras, идущіе отъ стѣны, выше головъ присутствующихъ (что впрочемъ еще не сдѣлано). Сдѣлалъ я еще треножникъ подлѣ престола (былъ столикъ на четырехъ ножкахъ) и много другихъ мелочей. Заказалъ прекраснѣйшіе подсвѣчники, которые не готовы еще, но будутъ очень хороши, потому что дѣлаются аккуратно не только по большому данному рисунку, но еще по поправленной мною деревянной модели въ настоящую величину. Сдѣлалъ я изъ широчайшего ліонского бархата и очень хорошихъ позументовъ черныя облаченія для престола, жертвенника, выносного столика и аналоя; (для экономіи бархата верхнюю площадку каждого этого стола подъ большимъ покрываломъ, которую, значитъ, не видать, я сдѣлалъ изъ недорогой черной шелковой матеріи). Сдѣлалъ я еще плащаницу всю и трехступенчатую площадку для нея. Пьедесталу подъ плащаницей я далъ форму гробницы (4го я видѣлъ очень умно сдѣланнымъ въ московской церкви, — въ одной кажется въ Петербургѣ У меня весь прекрасный ліонскій бархатъ остался не разрѣзанъ, а однимъ кускомъ, потому что мнѣ жалко было его рѣзать; плащаница три браччіо длины и 1½ ширины (браччіо поменьше ¾ аршина) — привезена старая изъ Россіи Волконскимъ; значитъ въ окружности 9 браччіо; я взялъ бархату 15, велѣлъ прибить его кругомъ рамки, къ угламъ привѣсили. 4 тяжелыя золотыя кисти, а концы приподнялъ золотыми шнурками, въ родѣ того, какъ цвѣтами приподняты тюники маркизъ Людовика XV; весь же бархатъ внизу обшитъ бахрамой, наверху галуномъ. Вышло все очень хорошо; но при этомъ мнѣ случилось выдержать диспутъ и натискъ (какъ и во многихъ др. церковныхъ вещахъ) здѣшняго русского священника — монаха Кіевской Лавры: у нихъ тамъ, кажется, въ церквахъ дѣлается иначе, чѣмъ у насъ, и онъ настаивалъ, чтобы плащаница состояла изъ просто написанного, но по натянутого ни на что холста, который бы за 4 его угла носили бы, а потомъ положили на престолъ, обвѣшанный нарочно бархатомъ или шелковой матеріей, снятой со стола низенького, на которомъ Пятницу и Субботу должна лежать на Страстной недѣлѣ Эта мягкая плащаница. Впродолженіе всего года эту плащаницу у нихъ вѣшаютъ на стѣну церкви, безъ всякой рамки даже, какъ образъ. — Однако же я сдѣлалъ по-своему, по человѣчески, — теперь же, чтобъ бархатъ не портился, его сняли съ плащаницы и положили въ магазинъ (чего на будущій годъ уже не случится, если я буду въ Санъ-Донато тогда, потому что я велю сдѣлать стеклянный футляръ, что теперь было некогда, да и не хотѣлось Больше тратиться). Въ Вербную субботу стояли въ церкви по моему распоряженію съ оливковыми вѣтвями, потому что это дерево теперь именно распускается, и именно объ немъ и идетъ рѣчь въ евангеліи Страстной недѣли. Но я уже при этомъ не присутствовалъ. потому что въ Субботу Страстной недѣли уѣхалъ въ Римъ. Но уѣхалъ, устроивши все: только что пріѣхали въ это время изъ Россіи прекрасныя ризы священнику, бѣлыя съ золотомъ, которыя я выписалъ отъ Лихачева. Я ихъ и назначилъ на Пасху; оставилъ подробное описаніе (по французски Демидову), какъ сдѣлать ходы въ Пятницу и въ ночь заутрени кругомъ всего дома — во второй разъ съ хоругвями, фонаремъ и проч. Шефу кухни оставилъ очень пространное наставленіе съ рисунками формъ (для пасхи заказалъ нарочно деревянную форму съ крестами, по нашему), какъ дѣлать куличъ, творогъ и изъ него пасху, сметану, четверговую соль и яйца. — Воротившись, я узналъ, что все исполнилось — и отлично — буквально по моимъ росписаніямъ. Я же и не разгавливался и не былъ у заутрени, — не случилось. Даже не договѣлъ (не помню, написалъ ли я это въ своемъ римскомъ письмѣ), потому что въ понедѣльникъ вечеромъ хотя и исповѣдовался съ Гедеоновымъ въ посольской церкви, но во вторникъ, въ Благовѣщенье, опоздалъ въ церковь, не замѣтивши въ Ватиканскомъ музеумѣ, что время уже давно прошло. Что же дѣлать? Опоздалъ, опоздалъ. Желаю только, чтобъ Милостивая Государыня тіотушка не забранилась за этотъ пассажъ, впрочемъ, ненарочный, боюсь я этого потому, что нынче всѣ меня бранятъ и я сталъ очень трусливъ. Некому было пѣть (потому что настоящаго дьячка тутъ давно уже нѣтъ а русскій, который поетъ по воскресеніямъ, не знаетъ великопостной службы), то и выписалъ изъ Ливорно солдата изъ славянскихъ австрійскихъ полковъ. Чтобъ кончить про церковь, скажу вамъ, что великіе князья Николай и Михаилъ третьяго дня пріѣхали сюда и были въ Санъ-Донато въ церкви, потому что это былъ день рожденія Наслѣдника. Они здѣсь на 3 дня, взяли весь Hôtel d’Italie (первый здѣсь, гдѣ однажды останавливались Государь и Государыня) и платятъ за одну квартиру по 1000 р. асс. въ сутки; всѣхъ другихъ пріѣзжихъ хозяинъ отеля на это время выпроводилъ въ другой свой отель. Я имъ не представлялся, потому что считаю за стыдъ представляться, служа не въ госуд. службѣ, но всѣ другіе русскіе были у нихъ, въ томъ числѣ и Борисполецъ, котораго большую исторію съ Демидовымъ (разумѣется денежную) я напишу Бонжуру; философовъ же и Бутеневъ (нашъ посланникъ въ Римѣ) сдѣлали, что Бориспольцу не хочется даже и плюнуть на Демидова, такъ онъ ему теперь малонуженъ. Великіе князья знаютъ тоже всю эту исторію (въ которой я игралъ очень важную роль за кулисами), и всему этому будутъ свои послѣдствія. Демидова великіе князья не приняли (вѣроятно, вслѣдствіе петербургской инструкціи; Лейхтенб[ергскій] тоже очень холодно и сухо принялъ его только разъ.) Таковы мои подвиги насчетъ церкви; но это еще не все: государыня прислала въ церковь Санъ-Донато (гдѣ говѣла въ 1846) образокъ Св. Александры на золотомъ фонѣ, вершковъ въ 6 или 7, въ золотой рамкѣ, съ сіяніемъ надъ головой изъ брилліантовъ и изумруда. Я сказалъ Демидову, что надо сдѣлать въ церкви кіотъ, онъ согласился, и я сочинилъ опять таки въ русскомъ вкусѣ, рѣзать будетъ здѣшній рѣзчикъ Barbetti, которого вещи были на Лондонской всемірной выставкѣ. Вотъ какой этотъ кіотъ: въ планѣ, т. е. на задней деревянной стѣнкѣ съ выступающими пилястрами, будетъ повѣшенъ образъ, кругомъ, него между трехъ маленькихъ группъ ангельскихъ головокъ, большое сіяніе изъ орѣхового же дерева, какъ все остальное, — подъ образомъ на той же задней стѣнкѣ родъ рѣзной славянской балюстрады, спереди двѣ тоненькія рѣзныя узорчатыя славянскія колонки; надо всѣмъ сквозной куполъ надъ византійскимъ высокимъ карнизомъ, составленнымъ точно изъ кокошниковъ. Передъ образомъ будетъ висѣть хрустально-серебряная лампада съ надписью кругомъ славянскими буквами, барельефомъ. Надъ входной дверью церкви не было образа: разумѣется я его повѣсилъ.