Он же... (Салиас) — ДО

ОНЪ-ЖЕ…

РАЗСКАЗЪ.

I.

При сліяніи двухъ извилистыхъ и быстрыхъ рѣкъ, несущихся между лѣсистыми берегами, на высокомъ холмѣ смѣлыхъ и причудливыхъ очертаній отчетливо рисовался на синемъ небѣ старинный вѣковой замокъ. Эти двѣ рѣки видали на берегахъ своихъ лихое казачество и лыцарство, когда иныя страны на сѣверъ и востокъ пребывали еще въ полномъ варварствѣ.

По краю крутого холма надъ пропастью шла высокая стѣна съ башнями на углахъ и обходила зигзагами весь холмъ. Издали холмъ этотъ казался съ большой сѣрой короной на вѣковѣчномъ и суровомъ челѣ. Посрединѣ, за стѣнами, надовольно просторной площади высился средневѣковой замокъ, еще древнѣе и темнѣе стѣны, его окружавшей. Кой-гдѣ очертанія замка исчезали за густою темною зеленью вѣковыхъ дубовъ огромныхъ размѣровъ.

Доступъ къ замку былъ только со стороны противоположной отъ Днѣпра.

Замокъ этотъ, по имени Чамборъ, былъ давно и хорошо извѣстенъ во всей Польшѣ и Украйнѣ. Онъ принадлежалъ сначала, переходя изъ рода въ родъ, польскому магнату, затѣмъ перешелъ во владѣніе любимца короля Станислава Понятовскаго, а послѣ перваго раздѣла Польши принадлежалъ полурусскому, полупольскому роду графовъ Зарѣцкихъ.

Въ самые послѣдніе годы прошлаго столѣтія въ замкѣ Чамборъ жилъ нелюдимъ, суровый и странный нравомъ и привычками богатый магнатъ, графъ Зарѣцкій. Замокъ за послѣдніе года совершенно обратился въ монастырь со строгимъ уставомъ. Ворота рѣдко отворялись и рѣдко опускался висячій мостъ на глубокій оврагъ, отдѣлявшій замокъ отъ окрестности.

Владѣтель замка уже нѣсколько лѣтъ не выходилъ, не выѣзжалъ и никуда не отлучался изъ своего гранитнаго гнѣзда.

Обитателямъ замка, которыхъ было до сотни человѣкъ, тоже съ большимъ трудомъ давалось разрѣшенье сноситься съ остальнымъ міромъ.

У шестидесятилѣтняго угрюмаго и сумрачнаго старика графа Зарѣцкаго было два племянника въ рядахъ русской арміи. Молодые люди ничѣмъ дурнымъ не заявили себя, напротивъ, оба считались отличными, храбрыми офицерами, оба были лично извѣстны императору Павлу. А между тѣмъ чудакъ и бирюкъ дядя изгналъ обоихъ изъ замка, уже лѣтъ съ пять, и не пускалъ къ себѣ на глаза. Говорили, что патріотъ полякъ не хотѣлъ простить имъ ихъ поступленья въ ряды русской гвардіи.

Молодые люди знали, что они будутъ лишены наслѣдства своего дяди. Вмѣстѣ съ тѣмъ они недавно узнали, что въ замкѣ старика графа появился и живетъ безвыѣздно, подлаживаясь подъ всѣ привычки и странности старика-нелюдима, сынъ его двоюроднаго брата, генерала австрійскихъ войскъ, убитаго въ одномъ изъ сраженій съ пруссками.

Этотъ молодой человѣкъ былъ Лоренцъ Охотскій, носившій титулъ барона послѣ смерти своего отца.

Лоренцъ, которому было только двадцать три года, когда онъ явился въ замокъ къ дядѣ, былъ тоже офицеръ австрійскаго кавалерійскаго полка. Вслѣдствіе замѣчательной отваги и многихъ подвиговъ, Лоренцъ, хотя былъ лѣтъ на десять моложе своихъ троюродныхъ братьевъ, былъ уже выше ихъ чиномъ.

Отличившись особенною храбростью въ одномъ изъ послѣднихъ сраженій австрійцевъ съ пруссками, баронъ Лорейцъ Охотскій получилъ чинъ капитана, но тотчасъ покинулъ свой полкъ и явился въ замокъ Чамборъ.

Вызвалъ-ли его чудакъ-дядя, или самъ онъ рѣшилъ сойтись съ нелюдимомъ и поселиться у него — никто не зналъ.

Молодые Зарѣцкіе, бывшіе со своимъ полкомъ въ Петербургѣ, узнали о появленіи въ замкѣ троюроднаго брата, когда молодой капитанъ успѣлъ уже окончательно обворожить ихъ общаго дядю. Дѣло наслѣдства было повидимому окончательно проиграно.

Для всѣхъ обитателей замка было уже не тайной, что будущій владѣтель Чамбора не кто иной, какъ баронъ Лоренцъ.

Племянникъ и дядя, не смотря на громадную разницу лѣтъ, не мало походили другъ на друга, и внѣшностью, и нравомъ. Если графъ Зарѣцкій въ свои годы сталъ нелюдимомъ, то Лоренцъ, въ двадцать съ небольшимъ лѣтъ, не отличался общительностью и открытымъ характеромъ. Напротивъ, это былъ человѣкъ сосредоточенный, вѣчно задумчивый, вѣчно смотрѣвшій на все и на всѣхъ изподлобья. Несмотря на его красивую внѣшность, изящество всей фигуры, спокойный характеръ и только странный пронизывающій взглядъ черныхъ глазъ, никто въ Чамборѣ его не любилъ.

Съ тѣхъ поръ, что Лоренцъ былъ въ замкѣ и жилъ затворническою жизнью вмѣстѣ съ дядей, прошло уже около двухъ лѣтъ и между тѣмъ никто изъ обитателей замка не могъ похвастаться, что онъ знаетъ барона, что онъ сблизился съ нимъ. Напротивъ, баронъ, державшійся всегда въ сторонѣ отъ всѣхъ, былъ и остался для всѣхъ загадкой. Всѣ даже боялись его безсознательно.

II.

Наступилъ 1799 годъ. Пошелъ третій годъ пребыванія Лоренца въ Чамборѣ, когда старикъ-графъ изъ бодраго старика сдѣлался хворымъ, началъ видимо слабѣть.

Вскорѣ онъ уже не выходилъ совершенно изъ небольшой горницы, помѣщавшейся въ отдѣльной отъ замка башнѣ. Къ нему-же — за исключеніемъ племянника — имѣлъ доступъ лишь одинъ любимецъ его, лакей Захеръ.

Графъ проводилъ цѣлые дни въ креслѣ у окна, выходившаго на Днѣпръ.

Изъ этой горницы въ башнѣ, прилѣпившейся надъ обрывомъ, открывался видъ на сотню верстъ кругомъ. Тутъ у окна и подъ окномъ была такая кручь и высь, что часто предъ отворенными рамами парилъ орелъ и злобно взглядывалъ на сидящаго у окна феодала, будто досадуя, что человѣкъ отнялъ у него, по закону ему принадлежащее, мѣсто для гнѣзда.

Однажды, въ мартѣ мѣсяцѣ, въ ясный и теплый весенній день, старикъ Захеръ, камердинеръ и наперсникъ графа, прибѣжалъ въ большую залу въ нижнемъ этажѣ замка, гдѣ собирались всегда къ обѣду всѣ люди.

На немъ лица не было, а руки дрожали…

Оглянувъ за столомъ болѣе полусотни различныхъ служителей, камердинеръ взволнованно заявилъ, что графъ очень плохъ, лежитъ безъ движенія, или умираетъ, или уже умеръ.

— А баронъ? отвѣчали въ одинъ голосъ всѣ присутствующіе.

— Его нигдѣ нѣтъ. Искалъ по всему замку и не нашелъ… Но графъ-то… Охъ, страшно вымолвить…

И Захеръ, махнувъ рукой, зарыдалъ.

Всѣ поднялись изъ-за стола и тотчасъ разсыпались по всему замку и по внутреннему двору, разыскивая молодого барина наслѣдника.

Наконецъ одному изъ служителей удалось увидѣть Охотскаго въ маленькой угловой башенкѣ близъ подъемнаго моста. Съ трудомъ добравшись до него по ступенямъ полуразрушенной каменной лѣстницы, онъ передалъ извѣстіе.

Молодой Лоренцъ, стоявшій среди площадки, съ которой открывался громадный видъ на всю окрестность, не шелохнулся, не сказалъ ни слова, даже не сдѣлалъ ни малѣйшаго движенія, а только страннымъ взоромъ смѣрилъ молодца съ головы до пятъ.

— Графъ умираетъ, а можетъ уже и кончился, повторилъ тотъ.

— Странно, тихо отозвался баронъ. — Всякому свой чередъ… И ты умрешь, и я умру, и все это очередное! онъ указалъ рукой кругомъ себя. — Но странно… Я сейчасъ видѣлъ графа. Онъ былъ слабъ, но совершенно здоровъ. Ступай… Я сейчасъ за тобой… Не думаю, чтобы графъ-дядя былъ при смерти.

Служитель, отъ котораго баронъ умышленно отвернулся, спустился снова внизъ и вернулся въ ту же залу, недоумѣвая. Но чрезъ нѣсколько мгновеній послѣ того, Лоренцъ, вздохнулъ, оглянулся еще разъ кругомъ на равнины, долы и лѣса, а затѣмъ тихо и задумчиво сталъ спускаться во дворъ замка.

Нѣсколько человѣкъ уже бѣжали съ извѣстіемъ къ нему.

— Графъ скончался, воскликнулъ одинъ. — Холодный, не дышетъ. И будто… будто задушенъ…

И вся гурьба обступила молодого барина, вопросительно глядя на него, какъ бы ожидая его мнѣнія.

— Задушенъ? Какой вздоръ! Кѣмъ? Какія выдумки бабьи! Пошлите за пасторомъ, заговорилъ Лоренцъ повелительно и холодно. — Разошлите сейчасъ повсюду нарочныхъ гонцовъ къ сосѣднимъ дворянамъ съ извѣстіемъ и приглашеніемъ на похороны. И помните, вдругъ возвысилъ голосъ баронъ, — помните подъ страхомъ жестокаго наказанія слѣдующій мой первый приказъ. Опустивъ подъемный мостъ, ведущій изъ этого одичалаго гнѣзда въ остальной веселый и прекрасный міръ Божій, оставьте его такъ. Прикрѣпите желѣзными цѣпями къ противоположному краю и чтобы никто не трогалъ. Всякій обитающій въ Чамборѣ съ этой минуты воленъ выходить, выѣзжать и возвращаться, однимъ словомъ, сноситься со всѣмъ міромъ, когда пожелаетъ, безъ всякаго на то съ моей стороны разрѣшенія. Желѣзныя ворота передъ мостомъ снять съ петель и перенести на край, къ той угловой башнѣ надъ пропастью. И завтра мы всѣ вмѣстѣ соберемся и сбросимъ ихъ въ волны Днѣпра. Входныя желѣзныя двери самаго замка, растворить настежь и не запирать даже ночью. Теперь здѣсь начнется иная жизнь, веселая, счастливая и радостная.

И баронъ двинулся въ горницу къ покойнику.

Замокъ сразу ожилъ. За послѣдніе годы въ немъ было всегда такъ мертво-тихо, какъ еслибы былъ онъ покинутъ людьми и въ немъ не было ни единаго живого существа. Теперь же, когда въ стѣнахъ его оказался мертвецъ, въ замокъ будто вселилась душа, онъ будто вздохнулъ свободно, ожилъ и сразу зажилъ кипучей и шумной жизнью.

Черезъ два дня послѣ смерти владѣтеля, дворъ замка переполнился экипажами разныхъ магнатовъ и дворянъ изъ сосѣднихъ замковъ и даже издалека, изъ-за сотни верстъ. Всѣ горницы замка переполнились семействами пріѣзжихъ на похороны.

Такъ какъ покойникъ былъ собственно ни для кого не дорогъ, то прибывшіе явились, чтобы отдать лишь долгъ приличія. Говоръ беззаботныхъ голосовъ раздавался повсюду. Въ числѣ пріѣзжихъ были и старики, и молодежь. И тамъ, гдѣ за двое сутокъ передъ тѣмъ уныло высились стѣны и башни, уподобляясь какой-нибудь крѣпости или монастырю, теперь мелькали пестрые, яркіе костюмы мужчинъ и женщинъ. Десятки красивыхъ женщинъ придавали замку такой блескъ и оживленій, какихъ быть можетъ никогда не бывало въ немъ.

Трудно было предположить или повѣрить, что все это общество съѣхалось для похоронъ. Съѣздъ казался скорѣе свадебнымъ или праздничнымъ.

Въ большой залѣ замка, на возвышеніи, покрытомъ чернымъ сукномъ, стоялъ гробъ съ покойникомъ, подъ такимъ же чернымъ бархатнымъ балдахиномъ.

Предметомъ общаго вниманія и общей, но холодной любезности былъ, конечно, молодой, изящный баронъ Лоренцъ. Всѣ относились къ нему съ оттѣнкомъ какой-то сдержанности въ обращеніи. Въ его отсутствіи, за глаза, всѣ тихо перешептывались, въ особенности старики.

Всѣ прибывшіе толковали только объ одномъ вопросѣ… конечно, ужасаясь, но не рѣшаясь обратиться съ нимъ къ барону. Вмѣстѣ съ тѣмъ равно всѣхъ занималъ вопросъ, будетъ ли наслѣдникомъ замка и всего имущества Лоренцъ. Правъ онъ не имѣлъ собственно никакихъ, такъ какъ оба племянника покойнаго графа были прямыми наслѣдниками. А между тѣмъ все съѣхавшееся общество слышало уже давно, что старикъ-графъ сдѣлалъ завѣщаніе въ пользу двоюроднаго племянника, устранивъ родныхъ.

Нѣкоторые увѣряли, что завѣщаніе совершенно незаконно и не можетъ имѣть никакой силы; но на это отвѣчали другіе, посвященные въ дѣло ближе самимъ покойнымъ графомъ задолго до смерти, что завѣщаніе было давно санкціонировано мѣстною судебною властью.

Многіе этому не вѣрили. Вслѣдствіе же страннаго слуха, ходившаго въ замкѣ о внезапной, загадочной смерти графа, отношенія съѣхавшихся на похороны знакомыхъ къ самому Лоренцу были неестественныя, натянутыя.

Баронъ, между тѣмъ, дѣйствовалъ какъ полный хозяинъ, отдавалъ приказанія по самымъ существеннымъ вопросамъ. Онъ назначилъ по собственному усмотрѣнію мѣсто погребенія своего дяди въ дальнемъ монастырѣ, а не въ ближайшемъ городѣ, гдѣ была похоронена вся его родня. Онъ разсчелъ и отпустилъ всѣхъ стариковъ — служителей покойнаго, не только предлагая имъ воспользоваться полной свободой, но приказывая вскорѣ послѣ похоронъ покинуть замокъ. Единственный человѣкъ изъ стариковъ, которому онъ тотчасъ же приказалъ покинуть замокъ, былъ Захеръ.

Если все собравшееся общество шумливо и чуть не весело проводило день, то самъ Лоренцъ почти не выходилъ изъ комнатъ покойнаго, въ которыхъ онъ уже поселился, былъ угрюмъ на видъ, задумчивъ, будто озабоченъ. Онъ только выходилъ принимать гостей, когда они пріѣзжали и послѣ нѣсколькихъ холодныхъ словъ привѣтствія снова удалялся къ себѣ.

III.

Наканунѣ дня, въ который были назначены похороны, ввечеру, трое изъ самыхъ важныхъ и знатныхъ магнатовъ округа, послѣ совѣщанія между собою о чемъ-то сугубо важномъ и неотложномъ, порѣшили отправиться къ молодому барону.

Часовъ въ девять вечера, когда всѣ пріѣзжіе уже начинали расходиться по своимъ горницамъ и ложились спать, трое аристократовъ направились къ кабинету покойнаго графа, гдѣ пребывалъ занятый всякими неотложными дѣлами его наслѣдникъ. Они велѣли доложить о себѣ.

Молодой Лоренцъ, удивленный, приказалъ человѣку ввести гостей и встрѣтилъ ихъ у дверей съ волненьемъ и недоумѣніемъ, написанными на лицѣ.

Когда они вошли и приблизились къ хозяину, то Лоренцъ, взглянувъ имъ въ лицо, едва замѣтно смутился. Люди эти были важно и холодно оффиціальны, они явились не для простой бесѣды. Самый молодой изъ трехъ аристократовъ, человѣкъ уже лѣтъ пятидесяти, графъ Красинскій заявилъ, что они имѣютъ нѣчто важное сообщить барону отъ себя и отъ лица своихъ товарищей и друзей пріѣхавшихъ въ замокъ.

Лоренцъ предложилъ гостямъ сѣсть и когда всѣ усѣлись вокругъ большого стола, молодой человѣкъ, глядѣвшій все время изподлобья, опустилъ глаза на бумаги, лежавшія передъ нимъ.

— Я приступлю прямо къ дѣлу, короче, яснѣе. Да и времени тратить не приходится, вымолвилъ Красинскій. — Мы рѣшили сообща, что не можемъ допустить похоронъ покойнаго. Смерть его настолько удивила всѣхъ, настолько таинственна, что это дѣло должно быть разслѣдовано.

— Что такое? вымолвилъ изумляясь Лоренцъ и на одно мгновеніе поднялъ взглядъ на говорившаго.

Глаза его сверкнули въ полусумракѣ комнаты, на лицо набѣжала какая-то тѣнь. Но въ одно мгновеніе онъ овладѣлъ собою и прибавилъ уже тихо:

— Объяснитесь, я совершенно ничего не понимаю.

— Мы, господинъ баронъ, друзья покойнаго, а одинъ изъ насъ даже дальній родственникъ, рѣшили сообща, что нужно тотчасъ же отправить гонца въ городъ просить сюда судъ, а равно и врачей, дабы они могли успокоить общество, разсѣять всеобщее недоумѣніе, однимъ словомъ, разслѣдовать дѣло.

— Что же разслѣдовать? выговорилъ чуть слышно Лоренцъ.

— Причину смерти графа. Въ замкѣ всѣ утверждаютъ, что графъ былъ совершенно здоровъ за нѣсколько минутъ до кончины. Его любимецъ, почему-то изгнанный вами, старикъ-камердинеръ Захеръ утверждаетъ, что графъ скончался насильственною смертью. Наконецъ, лицо покойнаго таково, что мы не узнали его.

— Не узнали! вымолвилъ Лоренцъ. — А когда вы видѣли дядю?

— Правда, давно. Года три или четыре онъ не пускалъ къ себѣ никого.

— Даже служители въ замкѣ не видали дядю въ глаза уже мѣсяца три! улыбнулся грустно Лоренцъ. — Я одинъ, да еще этотъ враль Захеръ, видали его.

— Все это совершенно вѣрно, баронъ, возразилъ Красинскій, — но мы являемся здѣсь не обвинителями кого-бы то ни было. Мы являемся заявить вамъ, что такъ какъ вы не прямой наслѣдникъ и у покойнаго живы двое родныхъ племянниковъ, которые должны явиться сюда, хотя и не въ скоромъ времени, то мы считаемъ себя въ правѣ, въ качествѣ друзей покойнаго, требовать, чтобы погребеніе было отложено. Вы сами, ради собственнаго личнаго достоинства, чтобы избѣгнуть какихъ-либо подозрѣній, какой-либо клеветы, должны содѣйствовать намъ въ нашемъ рѣшеніи, я не противодѣйствовать.

Красинскій кончилъ и всѣ трое явившіеся съ объясненіемъ вопросительно смотрѣли на молодого барона. Лоренцъ сидѣлъ какъ истуканъ, не двигаясь, ни одна черта его лица не дрогнула. Лицо казалось, правда, блѣдно, но спокойно; глаза-же были попрежнему опущены на столъ.

— Согласны-ли вы съ нами? проговорилъ старшій изъ явившихся, человѣкъ лѣтъ уже семидесяти.

— Нѣтъ, кратко и сухо отозвался Лоренцъ.

— Вы не пошлете тотчасъ-же гонца къ властямъ? спросилъ Красинскій.

— Нѣтъ…

— Позвольте, похороны не могутъ… началъ старшій изъ гостей.

Но Лоренцъ перебилъ его словами, сказанными отчетливо, холодно и сильно:

— Похороны будутъ завтра утромъ, какъ обычай велитъ!

— Господинъ баронъ, громче произнесъ Красинскій, поднимаясь, — покойный былъ задушенъ. Достаточно взглянуть на него теперь, чтобы, не будучи врачемъ, убѣдиться въ этомъ. Лицо его черно, какъ еслибы покойный былъ не полякъ, а негръ. Наконецъ въ этомъ самомъ замкѣ все пожилое, всѣ старики-лакеи убѣждены въ этомъ. Они требуютъ разслѣдованія дѣла, желая быть свидѣтелями въ этомъ странномъ происшествіи. Мы не можемъ допустить похоронъ.

Баронъ дернулъ плечомъ и бросилъ на столъ карандашъ, который держалъ въ рукѣ. Усмѣшка, скорѣе грустная, чѣмъ злая, скользнула по его губамъ.

— Я этого ожидалъ, вымолвилъ онъ, — и не удивляюсь. Когда у врага нѣтъ оружія для борьбы, онъ прибѣгаетъ къ клеветѣ, ко лжи. Я понимаю, что нѣкоторые изъ стариковъ замка не желаютъ меня видѣть владѣльцемъ Чамбора. Но мнѣ грустно видѣть, что аристократы, цвѣтъ польской аристократіи, коей вы служите представителями, вторятъ клеветѣ холоповъ. Это поступокъ съ вашей стороны совершенно непристойный. Впрочемъ, мнѣ нечего васъ, людей преклонныхъ лѣтъ, учить приличіямъ и обычаямъ, которые обязательны аристократу. Очень сожалѣю, что вы явились ко мнѣ съ этимъ нелѣпымъ объясненіемъ. Надѣюсь, что и вы сами сожалѣете объ этомъ.

Лоренцъ всталъ и какъ бы ждалъ, что гости выйдутъ изъ горницы.

— Вы отказываете наотрѣзъ? вымолвилъ Красинскій.

— Я уже имѣлъ честь два раза отвѣчать вамъ на этотъ вопросъ, сухо отозвался Лоренцъ.

— Въ такомъ случаѣ, выговорилъ Красинскій, — я тотчасъ посылаю двухъ гонцовъ въ два мѣста. Но вы знаете сами, баронъ, что если похороны не будутъ отложены, то власти пріѣдутъ слишкомъ поздно, онѣ могутъ только встрѣтить похоронное шествіе на дорогѣ.

— Конечно, отозвался Лоренцъ.

— Тогда произойдетъ неслыханный въ краѣ соблазнъ. Погребальное шествіе должно будетъ возвратиться назадъ въ замокъ. Неужели вы пойдете на этотъ соблазнъ всѣхъ окрестныхъ жителей?

— Нѣтъ, графъ, если власти, вами высланныя, встрѣтятъ погребальное шествіе, то я приглашу ихъ сопровождать его въ монастырь и присутствовать при погребеніи. Мы двинемся отсюда съ разсвѣтомъ, и къ сумеркамъ будемъ уже въ монастырѣ, гдѣ немедленно произойдетъ преданіе тѣла землѣ.

— Позвольте, мы не допустимъ, громко и гнѣвно произнесли всѣ трое собесѣдниковъ.

— Полноте, никто здѣсь ничего кромѣ меня допускать или не допускать не можетъ. Я здѣсь полный хозяинъ, я владѣтель замка по завѣщанію дяди, законъ на моей сторонѣ. Если же явятся нарушители обычаевъ, то я не допущу и не позволю никакого соблазна. Вотъ пистолеты. Они будутъ заряжены, они будутъ при мнѣ завтра, и я даю честное слово барона Лоренца Охотскаго въ томъ, что если кто будетъ завтра мнѣ въ чемъ-либо дерзко противорѣчить, я тому размозжу голову пулей. Кажется, я объяснился просто и ясно, а теперь покорнѣйше прошу васъ меня оставить. Пора всѣмъ на покой, такъ какъ надо вставать съ разсвѣтомъ.

Старики-магнаты были настолько поражены словами барона, что совершенно растерявшись, нелѣпо и глупо, толкая другъ дружку, вышли изъ кабинета какъ бы не сами собой, а выгоняемые вонъ.

Когда они исчезли за дверями, Лоренцъ вернулся, остановился среди горницы, взялъ себя за голову и простоялъ нѣсколько мгновеній недвижно и задумчиво.

— Какой ужасъ! проговорилъ онъ наконецъ. — Я не допущу, прибавилъ онъ тише. — Я не могу ручаться за господъ судей. Все возможно! Могутъ обвинить меня. Тогда я погибъ. И въ тотъ день, когда я думалъ, что я достигъ всего, къ чему стремился, я могу, напротивъ, пасть въ страшную пропасть, глубже и страшнѣе той, которая разверзается подъ замкомъ надъ темными волнами Днѣпра. Погибнуть въ ту минуту, когда думалъ, что только начинаешь жить! Нѣтъ, я не позволю. Я всегда все бралъ дерзкой отвагой, игралъ въ игру, называемую «на жизнь и насмерть». И всегда выигрывалъ. Теперь будетъ то же, я это чувствую, предвижу. Я побѣждалъ болѣе сильныхъ, чѣмъ враль-лакей.

Лоренцъ двинулся къ столу, гдѣ былъ ящикъ съ пистолетами, вынулъ ихъ и быстрою, привычною рукой, зарядилъ.. Затѣмъ онъ, тотчасъ же, оставивъ горящую свѣчу на столѣ, не раздѣваясь, легъ на диванъ въ глубинѣ кабинета покойнаго дяди.

Въ то же самое время въ одной изъ горницъ замка сидѣли трое магнатовъ, вышедшихъ отъ барона, а передъ ними стоялъ старикъ Захеръ и выслушивалъ второй разъ краткое, толковое приказаніе Красинскаго. Онъ наказывалъ камердинеру покойнаго графа немедленно снарядить двухъ гонцовъ и передалъ ему два письма, которыя были уже написаны. Захеръ вышелъ изъ комнаты, лукаво, но грустно улыбаясь, и пройдя въ угольную башню, отворилъ окно и выбросилъ письма въ Днѣпръ.

IV.

Лоренцу долго не спалось и бесѣда съ панами-гостями не выходила изъ головы. Ихъ позорныя подозрѣнья и намѣренія тревожили его.

«Что-то будетъ завтра?» думалось ему.

Внезапная смерть дяди его самого удивила. Графъ былъ хворъ и слабъ, но отъ смерти былъ, казалось, очень далекъ. Странныя багровыя пятна вокругъ шеи, съ которыми Лоренцъ нашелъ покойнаго тотчасъ же какъ былъ позванъ — его тоже удивляли.

Равно замѣтилъ онъ еще другое, чего ужъ конечно не замѣтилъ старый лакей Захеръ. Его поразило выраженье глазъ покойника, въ которыхъ ясно какъ бы сказывался страшный предсмертный испугъ.

Чрезъ нѣсколько часовъ, когда черты лица быстро измѣнились, выраженье это исчезло, но Лоренцъ ясно помнилъ теперь это загадочное для него явленье.

А между тѣмъ графъ положительно не могъ умереть насильственной смертью. Его никто не посѣщалъ, а люди и не имѣли вовсе къ нему доступа за послѣдніе мѣсяцы. Единственные два человѣка, входившіе къ нему въ горницу, были — онъ, Лоренцъ и Захеръ. Если будетъ подозрѣніе въ насильственной смерти хвораго старика, то кого же обвинять?.. Доказать, конечно, ничего нельзя, но опозорить подозрѣніемъ, клеветой и судомъ — совершенно возможно. А этого и боялся баронъ Охотскій.

Долго-ли пролежалъ Лоренцъ съ тревожными думами и не смыкая глазъ — онъ хорошо не помнилъ; наконецъ легкая дремота стала смыкать вѣки.

Но въ тѣ же самыя минутй ему сквозь эту дремоту почудился легкій шорохъ, и онъ оглядѣлся въ полусумракѣ большого кабинета, освѣщеннаго одною свѣчей…

Оглядѣлся… и застылъ отъ ужаса…

Въ противоположномъ углу отъ него, у самаго стола, гдѣ горѣла свѣча, отчетливо освѣщенный лучами огня, стоялъ слегка нагнувшись къ свѣчѣ и разглядывая что-то въ рукахъ самъ покойникъ… Самъ старый графъ Зарѣцкій.

Лоренцъ, лежа на спинѣ и подложивъ руки подъ голову, глядѣлъ на фигуру дяди безумными глазами и отъ трепета и ужаса не могъ не только двинуться, но даже крикъ испуга замеръ у него въ горлѣ.

Много-ли такъ прошло времени, онъ не сознавалъ…

Но вотъ покойникъ двинулся отъ стола къ нему, приблизился вплотную, нагнулся и наложилъ руки ему на горло…

Лоренцъ внутренно помертвѣлъ отъ ужаса, сердце затрепетало и сжалось. Онъ лишился чувствъ…

За окнами уже брезжилъ свѣтъ начинающейся зари и кабинетъ былъ освѣщенъ сѣроватымъ свѣтомъ, когда Охотскій пришелъ въ себя.

Очнувшись, онъ сразу вспомнилъ невѣроятное видѣнье и, вскочивъ на ноги, перекрестился.

— Что это было? Господи!.. Бредъ? Сонъ?

Измятый воротъ его рубашки, сбитый галстухъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ странное ощущеніе отъ насилія на шеѣ и въ горлѣ — могли служить отвѣтомъ.

Онъ чувствовалъ на себѣ ясно слѣды чего-то или кого-то. Его положительно пробовали душить во время обморока слабыя и дряхлыя руки. Но дѣло оказалось не подъ силу. Въ этомъ не могло быть сомнѣнья.

Лоренцъ быстро вышелъ изъ кабинета и среди полутьмы направился въ большую залу, гдѣ стоялъ гробъ. Онъ поднялъ полотно, скрывавшее лицо покойника и поглядѣлъ на него съ замираньемъ сердца. Лицо графа Зарѣцкаго еще болѣе измѣнилось, представляло всѣ слѣды разложенія и сильно опухло. А ночной пришелецъ былъ на видъ еще худощавѣе, чѣмъ графъ при жизни!

«Просто бредъ отъ усталости», подумалъ про себя Лоренцъ, тихо возвращаясь обратно въ кабинетъ. — «Говорятъ, бываетъ такой обманъ чувствъ. Полный обманъ. А воротъ рубашки? А ссадины на шеѣ? Кто-нибудь другой… Вѣдь не могъ же покойникъ прійти меня душить. Вѣдь это глупо!»

И Лоренцъ, всегда отличавшійся смѣлостью и даже особой отвагой, улыбнулся…

— Объясненья этой глупости нѣтъ… Но тѣмъ не менѣе все-таки это — глупость! прошепталъ онъ, снова ложась.

Часа чрезъ полтора поднялось солнце и замокъ ожилъ и зашевелился. Люди уже проснулись и всѣ были на ногахъ, гости тоже поднимались и собирались… Вскорѣ зала, парадная лѣстница и весь большой дворъ замка были переполнены обывателями и гостями. Начался выносъ тѣла. Любимые пожилые слуги покойнаго графа, за исключеніемъ Захера, понесли гробъ на плечахъ… На крыльцѣ ксендзъ прочелъ молитву и похоронное шествіе двинулось черезъ дворъ на подъемный мостъ. Люди и вся челядь пошли пѣшкомъ, дворяне двинулись на коняхъ, а за ними потянулась цѣлая вереница экипажей, въ которыхъ ѣхали дамы и старики.

Замокъ опустѣлъ, и шествіе, спустившись въ долину, протянулось длинною змѣйкой между зеленѣющихъ луговъ. Вскорѣ поѣздъ исчезъ на горизонтѣ изъ глазъ единственнаго существа — помимо привратниковъ, которое оставалось въ замкѣ, не участвуя въ похоронахъ. Это былъ Захеръ.

— Молокососъ! вымолвилъ онъ злобно, когда шествіе скрылось. — Ты даже не обратилъ вниманія, кто и когда заколотилъ крышку гроба. И теперь самъ не знаешь, что хоронишь, что везешь на погостъ. Дуракъ!

Между тѣмъ баронъ Охотскій ѣхалъ тоже верхомъ, но не за гробомъ, а впереди, открывая шествіе. Многіе изъ гостей качали головами и порицали это отступленіе отъ обычая. Старушки говорили, что это дурная примѣта. Тотъ, кто опережаетъ покойника, за исключеніемъ духовенства и тѣхъ, кому всегда надлежитъ быть впереди, по вѣрному замѣчанію отцовъ и дѣдовъ, самъ долго не проживетъ.

Лоренцъ, которому при выѣздѣ изъ замка напомнилъ о примѣтѣ молодой слуга, его любимецъ, отвѣчалъ только улыбкой:

— Не хорошо, баронъ, сказалъ слуга. — Можешь въ теченіе года самъ умереть.

— Жизнь дорога, отозвался Лоренцъ, — если хороша. А какова моя будетъ — я еще не знаю.

Похоронное шествіе двигалось медленно. Монастырь, въ которомъ должны были произойти похороны, былъ въ сорока пяти верстахъ отъ замка.

Все время, что Лоренцъ двигался впереди шествія, онъ не спускалъ съ глазъ горизонта, какъ бы ожидая чего-то. Дѣйствительно, зная, что вчера Красинскій грозился послать гонцовъ изъ замка, онъ ожидалъ встрѣчи людей, которые облечены властью остановить похороны и вернуть гробъ съ тѣломъ обратно въ замокъ.

Все время баронъ Охотскій ни разу не обернулся назадъ и почти ни разу не опустилъ глазъ на окружавшее его. Онъ не отрывалъ ни на минуту взора отъ дороги и дали.

Болѣе половины пути было уже пройдено, солнце уже начинало спускаться. Погребальное шествіе свернуло съ большой дороги на проселочную, которая вела въ монастырь.

Лоренцъ, сворачивая, вздохнулъ нѣсколько свободнѣе. Если власти, вызванныя изъ города, уже двинулись, то онѣ, по всей вѣроятности, разъѣдутся, ибо проѣдутъ прямо въ замокъ. Встрѣтить ихъ уже было невозможно.

Въ сумерки шествіе было уже въ монастырѣ. Сошедшіеся монахи въ настоятелемъ тотчасъ приступили къ обряду похоронъ. Гробъ былъ опущенъ въ приготовленную заранѣе могилу. Черезъ нѣсколько мгновеній она была уже засыпана и яма сравнялась съ землею. Обрядъ кончился. Многочисленное общество, явившееся на проводы покойнаго, уже двинулось, расходилось, собираясь уѣзжать.

Прямо изъ монастыря баронъ отправился въ ближайшій городъ, въ округѣ котораго былъ замокъ. На утро одъ посвятилъ цѣлый день на объѣздъ властей и сановицковъ. Съ нѣкоторыми изъ нихъ онъ былъ уже знакомъ, такъ какъ иногда исполнялъ порученія своего дяди.

Исключительная цѣль Лоренца была въ томъ, чтобы сблизиться съ главными властями округа. Важнѣе же всего было познакомиться съ намѣстникомъ края, отъ котораго все зависѣло.

Сановникъ этотъ, по имени Викторъ Павловичъ Праксинъ, былъ мѣстный сатрапъ. Онъ не былъ ни стариннымъ дворяниномъ, ни магнатомъ; напротивъ, это былъ человѣкъ темнаго происхожденія, сдѣлавшій блестящую карьеру своими личными качествами, а равно и недостатками, т. е. благодаря своей хитрости, двоедушію и особенной ловкости. Онъ. пользовался не совсѣмъ чистою и благовидною репутаціей, но былъ силенъ при дворѣ, опирался на своихъ невскихъ друзей и, конечно, въ мѣстности его безразлично всѣ боялись.

Лоренцъ зналъ, что если онъ расположитъ въ свою пользу господина Праксина, то все остальное уже будетъ не страшно и на другихъ онъ можетъ не обращать никакого вниманія.

Сановникъ принялъ Охотскаго холодно и сурово. Съ первыхъ же словъ объясненія барона насчетъ распространившагося нелѣпаго слуха о смерти его дяди, Праксинъ заявилъ, что дѣло разслѣдовать будетъ очень легко, а слѣдовательно и легко разсѣять клевету. И наоборотъ, если подозрѣніе относительно странной смерти графа оправдается, то останется только разыскать виновныхъ. Но и это, по словамъ господина Праксина, было тоже дѣломъ очень не мудренымъ.

— У меня, сказалъ онъ, — очень хорошіе, дѣятельные и умные помощники. Они выходили съ побѣдой изъ болѣе мудреныхъ и запутанныхъ обстоятельствъ.

Лоренцъ сталъ было объяснять Праксину, что самое слѣдствіе можетъ покрыть имя его позоромъ, такъ какъ онъ недопускаетъ и мысли быть хотя бы нѣсколько дней чѣмъ-то въ родѣ подсудимаго… заподозрѣннаго въ убійствѣ.

Охотскій доказывалъ сановнику, что, за исключеніемъ ни на чемъ неоснованнаго подозрѣнія нѣсколькихъ дворянъ, ему нѣтъ даже достаточнаго основанія начинать дѣло.

Праксинъ холодно отозвался, что вопросъ «объ основаніи» уже не касается господина барона.

Лоренцъ вернулся въ гостиницу, гдѣ остановился, темнѣе ночи. Онъ просидѣлъ нѣсколько часовъ одинъ, обдумывая: свое положеніе со всѣхъ сторонъ. Исхода не было. Черезъ нѣсколько дней власти и судьи должны стало быть отправиться слѣдственной коммиссіей въ монастырь, чтобы отрывать тѣло и начинать дознаніе о причинахъ смерти покойнаго.

Вечеромъ Лоренцъ вспомнилъ, что у одного изъ мѣстныхъ дворянъ, бывшаго тоже на похоронахъ, назначенъ въ этотъ день большой балъ. Этотъ магнатъ, человѣкъ добродушный, веселый, былъ изъ числа тѣхъ, которые относились къ Лоренцу наиболѣе сердечно и ласково со времени его пріѣзда въ замокъ къ дядѣ.

Лоренцъ рѣшилъ, что ему во всякомъ случаѣ не слѣдуетъ показывать вида, что онъ смущенъ и озабоченъ, а напротивъ, не смотря на трауръ, появляться какъ можно болѣе въ обществѣ. Онъ тотчасъ же собрался и явился на балъ въ числѣ первыхъ гостей.

И здѣсь тотчасъ колесо фортуны обернулось.

Черезъ сутки послѣ бесѣды съ Праксинымъ. Охотскій снова входилъ въ кабинетъ намѣстника для новыхъ переговоровъ. Но на этотъ разъ господинъ Праксинъ встрѣтилъ барона Охотскаго уже совершенно иначе. Разговоръ зашелъ, конечно, о томъ же предметѣ и продолжался очень недолго. Бесѣда шла странная, полусловами, полунамеками. Мимика играла большую роль. Господинъ Праксинъ заявилъ, что во всякомъ случаѣ все дѣло не спѣшное.

«Если оно не спѣшное», подумалъ про себя Лоренцъ, «то будетъ откладываться, отложится въ долгій ящикъ, а затѣмъ я навсегда»!

V.

Метаморфоза, происшедшая съ господиномъ намѣстникомъ, была въ зависимости отъ очень простого обстоятельства.

Баронъ Лоренцъ встрѣтилъ наканунѣ очень красивую молодую дѣвушку, которая, при своемъ появленіи на балѣ, произвела на него дѣйствительно впечатлѣніе. Когда же онъ узналъ, кто эта красавица, то немедленно пожелалъ быть ей представленнымъ, а затѣмъ цѣлый вечеръ почти не отходилъ отъ нея, и хотя не танцовалъ съ нею, но бесѣдовалъ много. Въ полночь молодые люди уже уговорились, на какомъ вечерѣ, въ чьемъ домѣ они могутъ вновь свидѣться.

Красавица была единственная дочь господина намѣстника, обожаемая имъ, безъ всякаго состоянія и, конечно, единственною мечтой его было — выгодно и даже блестящимъ, образомъ выдать свою Елену замужъ.

И въ этотъ вечеръ на балѣ Охотскій далъ понять умной и бойкой кокеткѣ-дѣвушкѣ, что въ ея рукахъ все. Если она спасетъ его, то, слѣдовательно, спасетъ и «свое будущее имя» незапятнаннымъ, а состояніе не отнятымъ.

Утромъ Елена Праксина переговорила со своимъ отцомъ, и приходила въ ужасъ отъ той клеветы, которая ходить насчетъ этого блестящаго и изящнаго молодого человѣка.

Но затѣмъ господинъ Праксинъ, дотолѣ улыбавшійся хитро, спросилъ дочь рѣзко и прямо:

— Стало быть, ты надѣешься быть баронессой Охотскою, то есть, вѣрнѣе сказать, графиней Зарѣцкою, такъ какъ, вмѣстѣ съ состояніемъ господинъ Лоренцъ долженъ наслѣдовать имя и титулъ дяди. Ты надѣешься?

— Почти, отозвалась дочь. — Я не льщу себя надеждой, что онъ въ одинъ вечеръ безъ ума влюбился въ меня; но я думаю, что просто для него это вѣрное и единственное средство спасенія. Ну, что же, любовь придетъ послѣ. Онъ мнѣ. нравится.

— А не обманетъ онъ насъ?

— Нѣтъ, батюшка. Да наконецъ, если обманетъ, то въ вашей власти всегда получить, произнесла Елена улыбаясь, — какое-нибудь новое сообщеніе, болѣе серьезное, — и начать, дѣло о смерти графа.

— Это по вашему, разсмѣялся Праксинъ. — Дѣвицы такъ разсуждаютъ. А если онъ протянетъ сватовство полгода, тогда мы выроемъ изъ-подъ земли уже нѣчто такое, съ чѣмъ никакіе врачи ничего сдѣлать не смогутъ. Тогда, пожалуй, отъ графа останутся однѣ кости.

— Все равно, батюшка, онъ не пойдетъ на самое слѣдствіе. Во всякомъ случаѣ отложите его теперь…

— А если явятся настоящіе наслѣдники, моя милая дочь, тогда что?

— Завѣщаніе въ его пользу… Тѣ тоже племянники, а на сыновья.

— А если они затѣять процессъ.

— Опять-таки все дѣло въ вашихъ рукахъ. Станьте на его сторону. Завѣщаніе законно и это всѣмъ извѣстно. Стало-быть тѣмъ племянникамъ графа надо судиться. А судиться они будутъ гдѣ, у кого? У васъ-же. Зачѣмъ вы заставляете меня повторять и объяснять вамъ то, что вы сами хорошо знаете?

Праксинъ разсмѣялся, поцѣловалъ дочь и вымолвилъ весело:

— Ты у меня юрисконсультъ.

— Вы все это сами даже думаете, пока я говорю.

— Я люблю, чтобы ты повторяла вслухъ то, что я знаю и думаю. Я люблю слушать тебя, когда ты разсуждаешь съ такимъ видомъ и голосомъ, какъ еслибы ты сама была окружнымъ намѣстникомъ и судьей.

Послѣдствіемъ этой бесѣды отца съ дочерью и былъ ласковый пріемъ, оказанный Лоренцу.

Черезъ день всѣ въ городѣ, да и въ околоткѣ, уже говорили громко, что про барона Лоренца Охотскаго была пущена возмутительная клевета, но что она столь же быстро разсѣялась, какъ быстро возникла.

Лоренцъ продолжалъ нѣсколько дней жить въ городѣ, бывалъ повсюду въ гостяхъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ занимался приведеніемъ дѣлъ въ порядокъ для ввода себя во владѣніе. Наконецъ, на вечерѣ у того же господина Праксина всѣ присутствующіе начали обращаться къ нему, уже называя его въ бесѣдѣ графомъ. Со вводомъ во владѣніе Лоренцъ становился по закону графомъ Зарѣцкимъ.