Барыни-крестьянки (Салиас) — ДО

I.

Въ ясный ноябрьскій вечеръ, не смотря на сильный морозъ, на одной изъ немногихъ широкихъ улицъ первопрестольной Москвы происходило то, что именуется Вавилонскимъ столпотвореніемъ.

По улицѣ и по всѣмъ прилегающимъ къ ней переулкамъ кишѣлъ будто человѣческій муравейникъ. Двигались, шли и ѣхали, переплетались и путались вереницы колымагъ, возковъ и всякихъ экипажей, а между ними всадники и пѣшіе.

Среди этой сумятицы высились большія каменныя палаты и сіяли всѣми окнами. Весь дворъ, столбы ограды, часть прилегающей къ нему улицы были сплошь усѣяны плошками и шкаликами, а кой-гдѣ кадушками съ горящею смолой. И отъ этого барскаго дома зарево стояло на всю Москву.

Здѣсь жилъ уже давно не то опальный, не то на покоѣ, но во всякомъ случаѣ удаленный или удалившійся отъ двора, знаменитый графъ Алексѣй Григорьевичъ Орловъ-Чесменскій.

Въ этотъ вечеръ графъ давалъ балъ буквально на всю дворянскую Москву. Съѣздъ былъ такъ великъ, что только женщины въ бальныхъ костюмахъ съ высокими мудреными прическами терпѣливо оставались сидѣть въ своихъ возкахъ или каретахъ, ожидая возможности добраться въ очередь до подъѣзда и выйти; мужчины, не смотря на необычность такого поступка, рѣшались бросить экипажъ среди улицы и шли пѣшкомъ чрезъ дворъ до крыльца дома, въ сопровожденіи своихъ лакеевъ или гайдуковъ.

Графъ Орловъ давалъ балъ, про который въ Москвѣ уже ходило по городу одно словечко: «промахнется». Москва и сановная, и просто свѣтская, нѣсколько дней толковала про этотъ балъ, устроенный въ огромныхъ размѣрахъ, и все повторяла то же слово. Но это выраженіе вовсе не означало того, что балъ будетъ не удаченъ, не блестящъ, не любопытенъ

Алексѣй Григорьевичъ, при своемъ страшномъ богатствѣ и умѣньи тратить деньги, обращавшій большое вниманіе на показную сторону во всемъ, долженъ былъ, конечно, и на этотъ разъ удивить столицу великолѣпіемъ своего празднества.

Выраженіе «промахнется» относилось совершенно къ иному обстоятельству. Произнося это слово, и сановники, и дворяне лукаво подмигивали или трясли головой. Слово это имѣло гораздо большее значеніе. Оно говорило о томъ, что у графа есть своя затаенная цѣль, и хитрая, и серьезная, которую онъ себѣ поставилъ, которой хочетъ достигнуть этимъ баломъ, а черезъ день или два — другимъ пиромъ, обѣдомъ для дворянъ, а на дворѣ для простонародья. Но москвичамъ казалось, что графъ своими празднествами этой цѣли не достигнетъ: «промахнется»!

Богатыя и изящно отдѣланныя палаты едва вмѣстили въ себя всю массу гостей. Во всѣхъ горницахъ стояли сплошныя кучи разряженныхъ дамъ, кавалеровъ штатскихъ и военныхъ. Все блестѣло, сіяло, собираясь веселиться, но повсюду, во всемъ, во всѣхъ гостяхъ будто пролилась какая-то невидимая, загадочная волна…

Танцы давно начались въ большой залѣ, но такъ какъ не достало тамъ мѣста, танцовали и въ сосѣдней гостиной. Громадный и лучшій въ Россіи оркестръ гремѣлъ такъ, что его слышно было на улицѣ черезъ двойныя рамы. Въ другихъ горницахъ за многими столами играли въ карты.

Но во всѣхъ этихъ горницахъ, на всѣхъ лицахъ, чуть ли даже не на физіономіяхъ прислуги графской чудилось одно и то же: желаніе радоваться при полной невозможности, желаніе не веселиться, а казаться веселымъ.

Всюду было какъ бы написано, чуть не на самыхъ стѣнахъ начертано большими буквами, на подобіе таинственныхъ словъ: Мани, Факелъ, Фаресъ, — неизвѣстность, тревога, боязнь. И однако, хотя всякій это чувствовалъ, никто ни единымъ словомъ на вечерѣ не обмолвился.

Самъ хозяинъ, высокій, мощный въ плечахъ, черезчуръ полный, но все еще красивый, не смотря на свои шестьдесятъ лѣтъ, любезно принималъ гостей и всячески заботился о всѣхъ: дамъ разсаживалъ, сановниковъ и пожилыхъ лицъ пристраивалъ за карты, за шахматы, или за какое иное занятіе, стараясь, чтобы каждому было пріятно, а молодежь-кавалеровъ посылалъ танцовать до упаду.

При этомъ графъ изо всей силы, больше чѣмъ что-либо на этомъ балѣ, старался показаться радостнымъ и счастливымъ донельзя. Но потому ли, что онъ не умѣлъ притворяться, или на душѣ его черезчуръ кошки скребли, только всякій москвичъ, давно привыкшій къ своему Алексѣю Григорьевичу, видѣлъ по глазамъ его, что знаменитому вельможѣ далеко не до веселья.

И самъ графъ, глядя на всѣхъ другихъ, смотрѣлъ въ нихъ какъ въ зеркало. Онъ видѣлъ и въ нихъ одинаковое со своимъ состояніе души, хотя въ гораздо меньшей степени. Всѣ тревожились и вопросительно взирали на него, озабоченные нѣсколько собой, но еще болѣе имъ.

Въ каждомъ взглядѣ, который графъ ловилъ на себѣ, онъ читалъ тотъ же вопросъ: «что съ тобой будетъ»? Или же онъ читалъ то словечко, которое бѣгало давно по Москвѣ: «промахнешься!»

Во все время бала, начавшагося въ девять часовъ, вплоть до полуночи длилось это странное, будто разлитое въ палатахъ настроеніе. Бальная суета и пустыя незначущія рѣчи, какъ журчанье ручьевъ, отличались на этотъ разъ лишь тѣмъ, что всѣ гости много толковали о монархинѣ Екатеринѣ Алексѣевнѣ и поминали громкія имена лицъ, ярко освѣтившихъ навсегда страницы ея царствованія, долгаго и славнаго.

Однако не только въ горницахъ, гдѣ перешептывались праздно-сидѣвшіе гости, но и за карточными столами, наконецъ, даже въ бальной залѣ, на устахъ у всѣхъ появлялись чаще всего четыре фамиліи. Имена эти, о которыхъ многіе тридцати-лѣтніе люди почти ни разу еще ничего не слыхали, были: Аракчеевъ, Кутайсовъ, Растопчинъ, Гудовичъ.

Нѣкоторые собесѣдники заставляли себѣ повторять эти фамиліи. Въ одной маленькой гостиной, гдѣ сидѣли сплошь сановники, заслуженные генералы, или московскіе старожилы-дворяне, важные не чинами и звѣздами, а Рюриковскимъ именемъ и несмѣтнымъ состояніемъ, всего чаще повторялись эти имена. То и дѣло слышалось:

— Да откуда же онъ?

— Съ кавказскихъ предѣловъ. Это у вратъ персидскихъ, цѣлое такое княжество — Кутаисъ.

— Что вы, такого нѣтъ!

— Ну, городъ что ли! А то и посадъ. И по немъ названіе, прозвище получено…

— Плѣнный князекъ!

— Ну, батюшка, знаемъ мы этихъ плѣнныхъ князей да графовъ. Небось, просто чернавкинъ мальчугашка.

— Ну, а этотъ Ракачеевъ? или Карчеевъ, что ль?

— Этотъ дворянинъ русскій. Только онъ какъ-то иначе прозывается.

— Какой чортъ: Карчеевъ. Его зовутъ Аракчеевъ.

— Ну, а Гудовича — правда, что вернутъ?

— Сказываютъ: вернутъ, озолотятъ, въ графы произведутъ…

— Да за что?

— Тридцать шесть лѣтъ въ опалѣ былъ и такъ ни за что вѣдь. А былъ первымъ любимцемъ Петра Ѳеодоровича.

— А Растопчинъ что такое?

— А это уже никому неизвѣстно. Да и чудно какъ: Растопчинъ! Что-то не по-русски. Знать татаринъ.

— Да! Что-то будетъ? Что-то будетъ? кончалась всякая бесѣда припѣвомъ и вздохомъ.

— Ну, а «нашъ-то»? вѣдь не сдобровать? кивали иные на стѣны великолѣпнаго дома.

— Да пожалуй что нынѣшній балъ — послѣдній. Не уѣхать бы ему туда же, куда ѣздили разные Меншиковы, Бестужевы и Волынскіе.

— Волынскій никуда не ѣздилъ. Ему голову отрубили.

— Нѣтъ, это ужъ много будетъ. Этому не отрубятъ. Не за что. А сослать — пожалуй, сошлютъ. А уже этимъ баломъ, вѣрно сказываетъ Москва, промахнется онъ.

Послѣ полуночи балъ нѣсколько оживился, но все-таки то же странное настроеніе продолжало держать все многолюдное общество какъ бы въ тискахъ.

Балъ этотъ давалъ графъ Орловъ ради восшествія на престолъ новаго императора, Павла Петровича.

II.

Въ числѣ другихъ колымагъ, около десяти часовъ подъѣхала къ дому Орлова одна большая, желтая, раззолоченная, съ цугомъ вороныхъ коней.

Изъ нея вышелъ старикъ, свѣжій лицомъ и бодрый осанкой, хотя при этомъ онъ сильно прихрамывалъ и волочилъ ногу, опираясь на палку. Вмѣстѣ съ нимъ пріѣхала высокая и стройная дѣвушка, но уже зрѣлыхъ лѣтъ и очень некрасивая.

Старикъ, съ ея помощью, поднимаясь медленно по парадной лѣстницѣ, остановился на площадкѣ при поворотѣ и выговорилъ тихо и сухо:

— Ну, Прасковья Андреевна, помни. Это мое послѣднее тебѣ слово — родительское и властное… Не порти мнѣ великаго радостнаго событія всероссійскаго. Либо миромъ, либо воевательствомъ кончимъ. А дочкѣ съ отцомъ не стать воевать! Да со мной оно и всякому чужому не повадливо. И генералъ тоже у новаго монарха на замѣчаніи особливомъ. Ну, а я вѣрно знаю, здѣсь, сегодня, онъ по модному тебѣ объявится самъ. Ты дѣвка старая — и не прихотничай. А хочешь коли воевать — навоюешь себѣ отъ меня келью и рясу. Вотъ тебѣ весь сказъ!

Дѣвушка слушала потупясь и не отвѣчала ни слова.

Затѣмъ они поднялись еще и вошли въ гостиную.

Суровый на видъ и прихрамывающій гость, особенно любезно принятый хозяиномъ дома, сталъ весело здороваться на всѣ стороны и сразу по всему оказался исключеніемъ изъ общаго правила. Онъ одинъ глядѣлъ и бесѣдовалъ счастливый, радостный и даже какъ будто гордый своею радостью, когда всѣ лица кругомъ выражаютъ тревожное недоумѣніе. Это былъ исконный москвичъ, старожилъ, извѣстный всей столицѣ князь Андрей Ивановичъ Березопольскій.

Отличительною чертою князя была родовая гордость, доходившая часто до надменности, и если родни у него было много въ Москвѣ, то друзей почти не было. Про него выражались, что у него рука тяжела, глазъ скверный, что онъ инымъ словомъ какъ обухомъ ударитъ.

Князь никогда не сердился. Повидимому, гнѣвъ ему былъ незнакомъ. И вообще въ отношеніяхъ съ людьми, ниже и выше его поставленными, онъ былъ чрезвычайно ровенъ, по наружности благодушенъ, но на самомъ дѣлѣ его всѣ боялись и никто не любилъ.

Иногда случалось князю тихимъ и сладкимъ голосомъ поговорить съ кѣмъ-нибудь нѣсколько минутъ и послѣ этого онъ наживалъ въ этомъ человѣкѣ себѣ врага на всю жизнь. Случалось это потому, что князь не только не щадилъ самолюбія ближнихъ, но тщательно старался направлять свои удары, мѣткіе и острые, именно на больное мѣсто. Зная, что его боятся, князь и этимъ очень гордился.

Быть можетъ, этотъ человѣкъ былъ бы совершенно другимъ, если бы судьба его повернулась иначе. Его крутой, тяжелый и неуживчивый нравъ явился послѣдствіемъ неудачи въ молодости.

Когда-то давно, лѣтъ сорокъ тому назадъ, князь, начавшій службу при императрицѣ Елизаветѣ, блестящій офицеръ, многаго ожидалъ отъ восшествія на престолъ императора Петра Ѳеодоровича. И дѣйствительно, едва только скончалась дщерь Петрова, какъ Березопольскій появился въ числѣ если не любимцевъ, то ближайшихъ лицъ при молодомъ императорѣ. Онъ былъ пріятелемъ Гудовича, который, въ свою очередь, былъ другомъ и государя, и Воронцовой.

Въ первые же три мѣсяца царствованія новаго императора Березопольскій получилъ два чина одинъ за другимъ и сталъ премьеръ-майоромъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и кавалеромъ новаго голштинскаго ордена Анны, который раздавался императоромъ только приближеннымъ лицамъ.

Двадцатипятилѣтній премьеръ-майоръ князь Березопольскій, довольно видный собой, если не съ красивымъ, то съ выразительнымъ лицомъ, очень богатый человѣкъ, владѣтель двухъ большихъ вотчинъ въ Ярославской и Рязанской губерніи, могъ ожидать вскорѣ всякихъ благъ земныхъ отъ новаго императора.

Будучи въ кружкѣ Гудовича, Перфильева, Измайлова и другихъ ближайшихъ лицъ къ Петру III, князь Березопольскій, такъ же какъ и они, ничего не видѣлъ кругомъ себя изъ того, что творилось, готовилось, угрожало… Всѣ они ничего не замѣчали, не предугадывали, какъ бы ослѣпли. То, что предчувствовалъ, если не зналъ и не видѣлъ, всякій петербургскій обыватель, для нихъ было покрыто тайной или какой-то чародѣйскою пеленой. Когда разразился надъ Питеромъ ударъ, они всѣ, въ томъ числѣ и князь, не вѣрили собственнымъ глазамъ. Имъ показалось страшнымъ сновидѣніемъ: канунъ Петрова дня, дѣйство гвардіи въ Петербургѣ, походъ новой императрицы въ Петергофъ и удаленіе императора въ Ропшу.

Разумѣется, черезъ нѣсколько дней Березопольскій очутился въ такомъ положеніи, что приходилось волей-неволей покидать Петербургъ.

Но этотъ ударъ честолюбію, а также разнымъ помысламъ и мечтамъ, глубоко отозвался въ душѣ Березопольскаго и повліялъ на его характеръ, на всю его жизнь. Впереди не было ничего. Единственное неотъемлемое право выслужилъ онъ у правительства: выйти въ отставку и выѣхать изъ Петербурга по добру по-здорову въ Москву или въ какой-либо иной городъ, а не быть сосланнымъ въ вотчину.

Князь перебрался въ Первопрестольную, гдѣ еще жила его старуха-мать, давно овдовѣвшая, и гдѣ было много родни. Но затѣмъ вскорѣ онъ, не столько изъ любознательности, сколько отъ ложнаго стыда предъ москвичами, выхлопоталъ себѣ дозволеніе поѣхать за-границу.

Послѣдствіемъ путешествія и пребыванія въ королевствѣ Польскомъ явился бракъ на родовитой нѣмкѣ, съ которой князь познакомился въ Варшавѣ.

Дальше князь, конечно, не поѣхалъ, а вернулся съ женой въ Москву на жительство.

Теперь, уже старикъ шестидесяти лѣтъ, онъ былъ давно вдовъ и жилъ въ московскомъ домѣ съ единственною дочерью, наслѣдницей большого состоянія, которую однако до сихъ поръ не удавалось ему выдать замужъ.

Дочь на рукахъ, уже зрѣлая дѣвица, отчасти тяготила князя. Отношенія между отцомъ и дочерью были странныя. Умная княжна называла обращеніе съ ней отца — «параднымъ». Оно было безукоризненно предупредительное и ледяное.

Въ этотъ вечеръ, на балъ къ графу Орлову князь явился сіяющій и счастливый, зная, что императоръ уже послалъ курьера просить Гудовича въ Петербургъ. Стало быть тѣ, кто остался отъ временъ Петра III — опять пойдутъ въ гору.

И хотя поздно теперь князю, въ его года, снова мечтать о чемъ-либо, но тѣмъ не менѣе онъ радовался. Онъ можетъ сразу изъ рукъ монарха получить все то, что могъ бы выслужить за тридцатичетырехлѣтнее царствованіе Екатерины.

Княжна прошла въ бальную залу и сѣла въ углу на диванчикѣ. Хотя ее стали тотчасъ же приглашать на разные танцы, но она всячески старалась, какъ всегда, избавиться отъ танцевъ и кавалеровъ. Она знала, что ее приглашаютъ только поневолѣ, когда не достанетъ пары или когда иному записному, отчаянному танцору все равно, съ кѣмъ ни итти.

Въ этотъ вечеръ княжна, къ тому же, была еще грустна и встревожена до крайности.

И день этотъ начался для нея не заурядно… Въ этотъ день поутру ее поздравляли всѣ въ домѣ. Поздравилъ и отецъ, но прибавилъ:

— Хотя, сударыня моя, поздравлять, по правдѣ сказать не съ чѣмъ!

Въ этотъ день минуло княжнѣ двадцать девять лѣтъ.

— Еще одинъ годъ, сказалъ князь, любезно кланяясь, — et vous pouvez, ma bonne, de droit — coiffer Sainte Catherine!

Князь, пріѣхавъ на балъ, уже въ третій разъ, твердо, сурово, почти гнѣвно подтвердилъ дочери не совѣтъ, а приказаніе. У него нашелся наконецъ подходящій женихъ, который уже объяснился съ нимъ, и хотя они говорили не прямо, но оба поняли другъ друга и разстались крѣпко облобызавшись какъ будущіе родственники.

Женихъ рѣшилъ, что, въ виду возраста княжны, онъ долженъ прямо и ясно переговорить съ ней самой, но почему-то хотѣлъ непремѣнно сдѣлать это не въ домѣ князя, а на Орловомъ балѣ, во время танцевъ. Генералу-жениху казалось такое предложеніе гораздо болѣе интереснымъ, а главное — болѣе моднымъ.

Въ прежнее время засылали свахъ и сватовъ въ домъ. Потомъ хлопотали исключительно между собой родители обѣихъ сторонъ, безъ свахъ. Затѣмъ женихи стали являться лично, а родители ограничивались ролью рѣшителей судебъ. Наконецъ, за послѣднее время явилась новая мода: молодые люди изъяснялись сами въ своихъ чувствахъ непосредственно своему предмету.

III.

Княжна, озиравшаяся кругомъ себя въ залѣ, вдругъ пытливо устремила глаза къ входной двери и слегка ахнула.

Ея вниманіе привлекъ одинъ изъ гостей, стоявшій на порогѣ и глядѣвшій на танцующимъ.

Этотъ гость прежде всего поражалъ своимъ маленькимъ ростомъ при сильной тучности. Это былъ почти четырехъугольный человѣкъ съ добродушно-круглымъ, пухлымъ лицомъ и добрыми веселенькими глазками. Особенность его лица заключалась въ томъ, что совершенно невозможно было опредѣлить его года. Ему могло быть и подъ тридцать, и всѣ пятьдесятъ.

Княжна быстро поднялась съ мѣста, прошла, минуя пары танцующихъ, и подойдя къ толстому человѣчку, проговорила съ особеннымъ оживленіемъ:

— Братецъ!.. какими судьбами? когда?..

Толстякъ обнялъ подошедшую, какъ-то странно, по младенчески чмокнулъ ее въ обѣ щеки пухлыми губами и, разсмѣявшись, выговорилъ:

— Вчера, ввечеру. Измучился съ пути, проспалъ чуть не до полудня! Хотѣлъ, сестрица, заѣхать среди дня, да не удалось. А вотъ сейчасъ здѣсь цѣлый часъ искалъ васъ и дядюшку, да нешто въ этой сутолокѣ найдешь кого!

— Пойдемте, пойдемте! выговорила княжна и, потянувъ за руку толстяка, пошла съ нимъ въ одну изъ гостиныхъ, гдѣ сидѣли исключительно пожилые люди.

Усѣвшись въ углу, они оба, довольные встрѣчей, закидали другъ друга вопросами.

Толстякъ, котораго княжна называла братцемъ, былъ тоже князь Березопольскій — троюродный племянникъ ея отца.

Дружбы, какая можетъ быть между сверстниками, между ними никогда не бывало, такъ какъ разница лѣтъ оказывалась слишкомъ велика. Князю Ильѣ Петровичу было въ дѣйствительности безъ малаго пятьдесятъ лѣтъ, и когда княжна явилась на свѣтъ, онъ уже былъ офицеромъ. Впослѣдствіи, въ качествѣ взрослаго большого братца, притомъ одинокаго, князь Илья Петровичъ всячески баловалъ свою крошечную сестрицу.

— Въ Москву надолго ли? — спросила княжна радостно.

— Самъ не знаю. Думаю, что въ Россію надолго.

— А теперь прямо изъ своихъ мѣстъ — изъ Франціи?

— Нѣтъ, прямо изъ Молдавіи, сестрица, изъ Яссъ.

— Когда вы уѣхали въ послѣднее-то путешествіе? Вѣдь мы что-то уже давно не видались.

— Да, уже года четыре будетъ. А вы ничего не перемѣнились, сестрица!

— А вы что же ждали, что я похорошѣю въ эти годы? Вѣдь мнѣ сегодня почти тридцать стукнуло.

— Э, голубушка! махнулъ князь рукой. — Вижу, все та же пѣсенка.

— Какая пѣсенка?

— Да про себя! Ваша старая пѣсенка. Дурная я, да старая, такая, сякая, не мазаная! А все это вранье! Для меня нѣтъ лица пріятнѣе вашего. Не будь мы родственники, я бы вотъ на васъ сейчасъ не мигнувъ женился! шепнулъ князь таинственно и весело разсмѣялся, нагибаясь къ дѣвушкѣ.

— Вотъ развѣ, что вы, произнесла она. — Я полагаю, что васъ и силкомъ-то никогда никто бы не женилъ. А если бы свели связаннаго подъ вѣнецъ, вы бы послѣ вѣнца застрѣлились.

Князь молчалъ, вздохнулъ и выговорилъ вдругъ совершенно серьезно:

— Можетъ быть, сестрица, можетъ быть. Какъ подумаю я, какъ это люди женятся, какъ это они женатыми на свѣтѣ живутъ…

Онъ развелъ руками и снова вздохнулъ.

— Удивительно!

— Что же вы дѣлали теперь за-границей?

— Да ничего ровнехонько. Гдѣ поживу — порисую, гдѣ поживу — поиграю. Акварель уже бросилъ, пастелью рисую, и почти что совсѣмъ не плохо. Говорятъ, даже хорошо. Прежде у меня, у всѣхъ фигуръ глаза кривые и косые выходили, а носъ всегда являлся не на мѣстѣ. А теперь все это въ порядкѣ.

Князь говорилъ это такимъ добродушно-серьезнымъ голосомъ, что никогда нельзя было знать, шутить онъ или нѣтъ.

— А вотъ еще, сестрица, флейту новую купилъ въ Болоньѣ. Сказываютъ ей двѣсти лѣтъ, и дорого заплатилъ. Въ Венеціи оцѣнили ее въ тысячу рублей.

— Флейту? Да вѣдь вы, кажется, на кларнетѣ играли?

— Караулъ! Отцы мои! заоралъ вдругъ князь на всю горницу. — Брысь! брысь! Что вы это! На кларнетѣ!? Я!? Нѣтъ, до этакого сраму не доживалъ никогда!

— Да не все ли равно! удивилась княжна.

— Что вы? что вы? Вы лучше молчите! Во мнѣ музыкантъ весь затрепеталъ. Головокруженіе дѣлается… Кларнетъ и флейта — одно и то же! Да это просто кощунственныя рѣчи! На флейтѣ какой-то олимпійскій богъ игралъ. Можетъ быть это и сплетено на его счетъ, да мнѣ такъ сказывали. А уже вотъ, что ни одинъ богъ на Олимпѣ не сидѣлъ съ кларнетомъ въ рукахъ, за это я вамъ отвѣчаю!

Бесѣда продолжалась долго о всякихъ пустякахъ, и князь Илья Петровичъ, какъ всегда всѣхъ, заставлялъ княжну невольно смѣяться. Наконецъ, она вполнѣ развеселилась — и прежняя тревога, съ которой она пріѣхала на балъ, стала уже исчезать. Но вдругъ, среди разговора, лицо княжны сразу снова потемнѣло. Она круто прервала какой-то разсказъ князя и выговорила вдругъ совершенно инымъ голосомъ:

— Пріѣзжайте завтра непремѣнно къ намъ, братецъ, и помогите мнѣ.

Князь, удивившійся перемѣнѣ въ ея лицѣ, слегка раскрылъ ротъ.

— Да, да. Мнѣ помощь ваша нужна. И даже сегодня, вотъ здѣсь, вы мнѣ немножко поможете. А завтра пріѣзжайте на цѣлый день. Батюшка выйдетъ изъ дому. Я вамъ все разскажу… Вы мнѣ помогите…

— Да въ чемъ дѣло, сестрица? Я всячески готовъ.

— А вонъ, смотрите… Видите, стоитъ генералъ… вонъ тамъ… у колонны?

— Вижу. Да вѣдь это, кажись, мой однокашникъ, право… Да это же вѣдь князь Орвадзе?

— Онъ самый. Вы его знаете?

— Какъ же не знать! Шесть мѣсяцевъ въ одномъ полку были. Я вышелъ въ отставку, а онъ тоже вышелъ… только въ генералы. А вѣдь что такое былъ? Почитай нашимъ аманатомъ. Его не то на Кубани въ плѣнъ взяли, не то въ заложники нашимъ войскамъ онъ выданъ еще маленькимъ. Такъ въ полку сказывали тогда. Помнится мнѣ, что мы его, шутки ради, всегда аманатомъ звали, а иногда «мохнатомъ». Онъ, вишь, какой обросшій! И черенъ, какъ тѣ коты, которыхъ колдуньи уважаютъ особливо ради гаданій.

— Ну, я несказанно рада, братецъ, что вы его знаете. Вы съ нимъ переговорите за меня и не допустите…

— Да въ чемъ же дѣло?

— У насъ въ домѣ новость лихая. Не было давно, а вотъ теперь Господь привелъ опять горе горевать. Будь жива матушка, конечно бы этого не было, грустно произнесла княжна.

— Что это у васъ въ Москвѣ завелося? Ко всякой бесѣдѣ таинственное предисловіе дѣлать. Съ кѣмъ ни заговоришь, всякій, прежде чѣмъ до дѣла дойти, водитъ, водитъ. И слушаешь, какъ часы передъ обѣдней. Можетъ оно и нужно, да не вѣдомо зачѣмъ. Говорите, въ чемъ дѣло?

— Онъ за меня сватается. Сегодня долженъ объясниться мнѣ лично. А съ батюшкой онъ уже говорилъ…

— Этотъ дикій кабанъ! сватается! за васъ! и дядюшка согласился?.. быстро выговорилъ толстякъ, уже совсѣмъ инымъ голосомъ, сердясь и оживляясь.

Княжна не отвѣтила, но ея глаза, наполнившись слезами, отвѣтили родственнику, что не только отецъ согласенъ, но и готовъ выдать ее противъ воли.

Князь молчалъ нѣсколько мгновеній, потомъ произнесъ укоризненно:

— Это же безобразіе совсѣмъ! Вѣдь онъ мой ровесникъ. Наши товарищи теперь уже то и дѣло пируютъ на крестинахъ своихъ внучатъ. Ну, я совсѣмъ никогда не хотѣлъ жениться и не женюсь!.. А эта дурафья черкесская чего же ждала? Кто же за него теперь пойдетъ?

— Да вотъ же… Меня выдаютъ, ядовито произнесла княжна.

— Но вы, сестрица, не пойдете?

— Если свяжутъ и повезутъ въ церковь, такъ пожалуй и повѣнчаютъ, а добровольно не пойду.

— И дѣло. Нешто можно за нашего брата, стараго хрыча, замужъ выходить? Женись я въ двадцать лѣтъ, да будь у меня дочери, такъ теперь бы у меня ожидались бы уже правнучки… Такъ въ чемъ же мнѣ вамъ помочь?

— Сегодня, братецъ, не отходите отъ меня. Я вижу, онъ смотритъ, ждетъ… Это съ батюшкой у нихъ порѣшено окончательно. Онъ здѣсь, на балу, долженъ предложить мнѣ руку и сердце. Какъ вы отойдете, онъ подойдетъ.

— Вретъ, собака! Вретъ, мохнатъ! вдругъ воскликнулъ князь Илья Петровичъ и ударилъ себя обѣими руками по колѣнамъ. — Съ мѣста не сойду! Такъ вотъ тутъ, около васъ, до зари сидѣть буду! А соберетесь домой ѣхать — я сзади пойду! Подсаживать въ карету буду дядюшку и васъ — и дверцу ему на носъ захлопну. Его бы самого прихлопнулъ, кабы права на это имѣлъ!

Княжна признательно-ласковымъ взглядомъ посмотрѣла на оживлявшагося толстяка. Его искреннее негодованіе и добродушное ожесточеніе заставили ее подумать:

«Все тотъ же… Добрый, нѣжный, мягкій нравомъ. И какъ это никто нигдѣ до сихъ поръ имъ не завладѣлъ? Дуренъ, правда, очень»…

IV.

Не прошло нѣсколькихъ минутъ — и кавказецъ, бросавшій сумрачные взгляды въ стороны княжны, простился со своимъ собесѣдникомъ и двинулся къ ней.

— Вотъ онъ идетъ! выговорила княжна.

— Милости просимъ! усмѣхнулся Илья Петровичъ. — Я съ моего мѣста ни пяди. Пускай при мнѣ предложеніе дѣлаетъ! Я за васъ, сестрица, и отвѣчать даже стану.

— При васъ онъ не станетъ, а въ этомъ-то вся и сила. Хоть одинъ день выгадать. А завтра мы съ вами перетолкуемъ. Вамъ можетъ удастся усовѣстить батюшку, усовѣстить и его, какъ товарища.

Орвадзе подошелъ, поклонился, выпрямился и сталъ въ позу, произнеся только два слова:

— Мое нижайшее!

Отъ всей его фигуры повѣяло чѣмъ-то особеннымъ. Это былъ истый уроженецъ дикаго края. Если мундиръ не отличалъ его ничѣмъ отъ другихъ военныхъ, то во взглядѣ было что-то совершенно чуждое всему окружающему. Въ этихъ глазахъ, узкихъ, миндалевидныхъ, черныхъ, подъ черными мохнатыми бровями, сквозила дикость или одичалость.

Чудилось, что этотъ человѣкъ мыслитъ, чувствуетъ, смотритъ на весь міръ Божій, судитъ о самыхъ насущныхъ вопросахъ жизни не такъ, какъ всѣ другіе, а иначе, по своему.

Вмѣстѣ съ этимъ, ясно сказывалась главная особенность всей его фигуры. Это былъ молодящійся человѣкъ, глубоко убѣжденный въ своей неотразимости.

Онъ взглянулъ на княжну такими глазами, какъ если бы наканунѣ она призналась ему въ любви, какъ если бы еще вчера она, у ногъ его, повѣдала ему о своей безумной страсти къ нему. Онъ смотрѣлъ не побѣдителемъ, а властителемъ.

Отъ одного этого взгляда лицо княжны ярко вспыхнуло, и она невольно отвернулась. Еще секунда, она пожала бы плечами, встала и отошла, но ее остановила мысль, что онъ послѣдуетъ за ней. А здѣсь, около нея, по счастію, есть стражъ.

Илья Петровичъ первый поднялся, протянулъ руку генералу, назвался и вспомнилъ прежнюю совмѣстную службу.

Орвадзе любезно и весело поздоровался съ княземъ и на минуту пересталъ быть Мамаемъ или Тимуромъ, заговорилъ проще, вспоминая о полковой жизни въ малыхъ чинахъ, объ юномъ, веселомъ времени.

Но затѣмъ, тотчасъ же усѣвшись около княжны, Орвадзе снова началъ смотрѣть величественно, знаменитымъ покорителемъ народовъ.

Илья Петровичъ замѣтилъ эту особенность въ фигурѣ кавказца и внутренно разсмѣялся: «Чистый кабанъ!»

— Я васъ буду просить, Прасковья Андреевна, заговорилъ генералъ, — сдѣлать мнѣ великую честь, позволить перемолвиться съ вами наединѣ.

— Это довольно мудрено, отозвалась сухо княжна, — на балѣ, гдѣ тысяча человѣкъ, нельзя…

— Я хочу сказать не наединѣ, а отдѣльно, хотя бы вотъ и здѣсь.

Княжна молчала.

Орвадзе буквально стрѣлялъ своими піявками-глазами по князю, какъ бы говоря:

«Пойми же, глупый человѣкъ! Встань, да уйди!»

Но Илья Петровичъ, благодушно улыбаясь, вдвинулся глубже въ кресло и расположился еще покойнѣе, протянувъ ноги и положивъ пухлыя руки на бочки кресла. Принятая поза была прямымъ отвѣтомъ на молніи кавказца.

— Дѣло, о которомъ бы я хотѣлъ бесѣдовать съ вами, княжна, чрезвычайной важности, сказалъ Орвадзе. — Соизвольте попросить вашего родственника-князя оказать намъ одолженіе — оставить насъ.

— Это что же такое? отозвался Илья Петровичъ. — Мнѣ уйти? Да ни за какія коврижки! ни за апельсинъ! Помилуйте, я цѣлый часъ бродилъ, да на ногахъ стоялъ! При моей-то легкотѣльности! Наконецъ выискалъ хорошее кресло около сестрицы, которую не видѣлъ невѣсть сколько годовъ, и вдругъ вы, ваше превосходительство, пожаловали, да гоните. Да еще стараго товарища.

— Въ такомъ случаѣ, Прасковья Андреевна, выговорилъ Орвадзе нетерпѣливо, — я попрошу васъ подняться и перейти въ другой уголъ горницы.

Княжна задвигалась на мѣстѣ, очевидно смущаясь, не зная что сдѣлать, и украдкой взглянула въ лицо кузена, какъ бы прося помощи.

— Э-э… протянулъ Илья Петровичъ. — Дѣло-то, я вижу, дрянь! Ужъ вы не собираетесь ли предложеніе дѣлать сестрицѣ? Вы не обижайтесь, пожалуйста… Я понимаю, что такое подозрѣніе съ моей стороны, относительно человѣка нашихъ съ вами лѣтъ — есть оскорбленіе до нѣкоторой степени. Въ наши годы нельзя воображать, что какая-либо дѣвица за насъ замужъ пойдетъ.

Лицо Орвадзе сразу пошло пятнами.

Илья Петровичъ все видѣлъ и понялъ; но лицо его стало еще добродушнѣе.

И веселымъ голосомъ князь началъ разсказывать сестрицѣ анекдотъ про то, какъ въ Парижѣ одинъ старикъ шестидесятилѣтній вѣнчался съ дѣвушкой лѣтъ шестнадцати.

Илья Петровичъ весь анекдотъ выдумывалъ, путалъ, но уснащалъ всякими прибаутками, изъ которыхъ нѣкоторыя били Орвадзе какъ обухомъ по лбу.

— Да вѣдь каково животное-то, сестрица, добавилъ Илья Петровичъ. — За дѣвочкой были деньги большія, а у него-то, стараго, только родимое пятно на шеѣ изъ всего родового, а изъ благопріобрѣтеннаго — только краснота на носу. Мало того, что захотѣлъ подъ старость молоденькую взять, а къ тому же еще не по любви, а изъ-за денегъ.

Орвадзе слушалъ и глядѣлъ уже не Мамаемъ, а просто дикимъ кабаномъ. При этомъ онъ такъ громко и шибко дышалъ, что султанъ кивера, который онъ держалъ на колѣняхъ, шевелился какъ отъ вѣтра.

Между тремя собесѣдниками наступило мертвое молчаніе. Только Илья Петровичъ поглаживалъ себя руками по колѣнкамъ и выговаривалъ полушепотомъ:

— Охъ, дѣла, дѣла! Да, все такъ-то! Грѣхи тяжкіе!

Но это говорилось какъ бы про себя, не получило отвѣта ни отъ кого, и молчаніе длилось.

Въ эту паузу къ сидящимъ двигался самъ князь Андрей Ивановичъ. Уже минуты съ двѣ вглядывался онъ издали въ трехъ собесѣдниковъ и видѣлъ, что племянникъ краснобайствуетъ, дочь молчитъ, опустивъ глаза и изрѣдка усмѣхаясь, а генералъ топорщится не только нетерпѣливо, но и досадливо.

Князь понялъ кое-что и двинулся къ дочери, ковыляя, таща за собой одну ногу и пристукивая толстою палкой по паркету. Онъ подошелъ къ сидящимъ медленною, важною и гордою походкой, не смотря на хромоту. Во всей его фигурѣ была та же осанка, то же высокомѣріе, та же надменность, что и въ кавказцѣ, но разница была огромная. Князь былъ важенъ и гордъ естественно, будто по какому-то сознаваемому праву ему дарованному, тогда какъ кавказецъ былъ важенъ неувѣренно и болѣе наружно, чѣмъ внутренно.

Вдобавокъ не очень красивое лицо князя отличалось отъ другихъ лицъ оттѣнкомъ благородства, породистости. Прежде всего это было очень умное лицо, очень пріятное, когда онъ бывалъ въ духѣ, грозно-суровое, когда онъ бывалъ въ дурномъ расположеніи.

При появленіи князя Андрея Ивановича, племянникъ его, конечно, тотчасъ же поднялся пыхтя съ кресла, и родственники обнялись.

— Когда пожаловалъ? выговорилъ князь-дядя.

— Вчера. Простите дядюшка, сегодня не успѣлъ у васъ быть. За то завтра явлюсь спозаранку и цѣлый день просижу. Захотите разсказовъ — разсказывать буду, захотите говорить — слушать буду! Вы меня кушать позовите, а то въ моей гостиницѣ проѣзжихъ кормятъ кипяченымъ квасомъ и жареными подошвами.

— Вѣстимо къ намъ пріѣзжай. У насъ всякій день и кушай, пока въ Москвѣ. Да вѣдь ты, небось, денька черезъ три соберешься въ путь?

— Нѣтъ, куда же, отозвался Илья Петровичъ.

— Куда? Тебѣ всюду дорога. Ну, въ городъ Арестань.

— Такого города, дядюшка, нѣтъ на свѣтѣ.

— Врешь, есть. Какъ же мальчишки поютъ: «дождикъ, дождікъ перестань, я поѣду въ Арестань». А то въ городъ Укатай! Въ счастливую Аравію что ль? А то и туда, гдѣ телята Макара все быть желали, да не попали. Ну-т-ка, разскажи, теперь-то гдѣ былъ?

И князь, очень ловко взявъ племянника подъ руку, потянулъ его въ противоположную сторону.

— Нѣтъ, дядюшка, ходить не пойду! ни за что! воскликнулъ Илья Петровичъ. — Садитесь съ нами тутъ. Мы съ сестрицей такую бесѣду начали, что и вамъ будетъ любопытно. Объ моей женитьбѣ.

— Полно врать-то. Пустомеля! усмѣхнулся князь, нехотя садясь между дочерью и племянникомъ.

— Ей-Богу, не вру.

— На комъ тебѣ жениться! Кто за тебя пойдетъ?

— Силкомъ отдаютъ, вѣстимо, дядюшка. Я ей хуже горькой рѣдьки! И она мнѣ не по сердцу. Да денегъ у нея много… Похвалите. Что жъ вы?..

— Ну, брось пустомельство! сурово отозвался князь Андрей Ивановичъ, искоса глянувъ на Орвадзе, который вдругъ поднялся съ мѣста и отошелъ къ знакомому.

— Это ты спроста брякнулъ? спросилъ князь, косясь на племянника. — Или ужъ успѣлъ стакнуться съ сестрицей?..

— Поясните, дядюшка… что-то не соображу, о чемъ спрашиваете, совершенно простодушно отвѣтилъ Илья Петровичъ.

— Ну, ладно… ладно… Мнѣ такъ почудилось… Ну сказывай, странствующая стрекоза, откуда теперь пожаловалъ?

— Изъ Молдавіи, дядюшка. Всю осень тамъ прожилъ.

— А лѣто гдѣ жъ?

— Лѣто въ Италіи, въ Венеціи.

— А весну? уже насмѣшливо спросилъ князь.

— Весну?.. Весну и всю зиму я въ Парижѣ прожилъ.

— Это который уже разъ, стрекоза?

— Да ужъ не знаю, кажется въ седьмой.

— По-русски говорить не разучился?

— Какъ видите, дядюшка, маракую малость.

Князь замолчалъ, посидѣлъ немного и затѣмъ, не взглянувъ на дочь, поднялся и пошелъ къ кучкѣ горячо спорившихъ гостей.

— Батюшка догадался о нашемъ заговорѣ, сказала княжна. — Онъ гнѣвается.

— За то мы спугнули филина, разсмѣялся князь. — Сегодня ужъ онъ ни за что къ вамъ не подойдетъ. А я отъ васъ ни пяди, пока не соберетесь домой.

И «братецъ» сдержалъ слово. Орвадзе исчезъ и болѣе не появлялся. А когда князь въ часъ пополуночи собрался домой и позвалъ дочь — Илья Петровичъ проводилъ ихъ до крыльца и кареты.

V.

Князь Андрей Ивановичъ Березопольскій былъ дворянинъ очень древняго рода и очень гордился тѣмъ, что могъ доказать свое происхожденіе отъ Рюриковской крови.

Несмотря на свои шестьдесятъ лѣтъ и на внезапную болѣзнь, отъ которой онъ лишь недавно оправился, князь былъ очень бодръ и духомъ, и тѣломъ.

Доктора увѣряли его, что нѣчто въ родѣ удара, приключившагося съ нимъ лѣтомъ, было прямымъ послѣдствіемъ не болѣзненности, а избытка здоровья, при спокойномъ и сидячемъ образѣ жизни.