Такие дни (Салиас) — ДО

ТАКІЕ ДНИ.

РАЗСКАЗЪ.

I.

Иванъ Савичъ и Павла Семеновна сидѣли въ прохладѣ террасы, укрытой со всѣхъ сторонъ столѣтними липами, и пили медъ, закусывая сухими остуженными оладьями.

— Ну что, матушка, новенькаго привезли?.. спросилъ хозяинъ, пожилой и тучный человѣкъ.

— Да ничего особливаго… отозвалась гостья, старушка лѣтъ семидесяти.

— Что Казань и казанцы?

— Что?.. Плещутся отъ жары въ Казанкѣ, вотъ и все…

— Такъ… Ну, а убѣжало ихъ все-таки ужъ много?

— Вѣстимо много. И все еще, что ни день, бѣгутъ. Не намъ съ вами чета. Своей головой дорожатъ.

— Ну, а что новаго слышно объ самомъ-то?

— Объ комъ это?

— Ужъ будто не понимаешь!.. Ну, о клейменомъ императорѣ… Объ Емельянѣ Иванычѣ?

— Да что!.. Все то же… Идетъ на Москву воцаряться…

— Ахъ, протобестія! вскрикнулъ Иванъ Савичъ. — Такъ и сказываетъ, что воцаряться?

— Да, такія въ народъ грамотки пущаетъ. Иду, молъ, на, прародительскій престолъ возсаждаться.

— Ахъ, онъ распротаканалья! Вѣдь ему руки, ноги и голову отрубятъ, пятирить укажутъ. И подѣломъ!

— Да. А покуда онъ свою-то голову уложитъ, много онъ головъ сниметъ. Вотъ и вы сидя тутъ въ вотчинѣ дождетесь. Помяните мое слово.

Иванъ Савичъ разсмѣялся, и наливъ себѣ стаканъ меду, залпомъ выпилъ его.

— Голубчикъ, убѣдительно заговорила старуха, — глупо трусу зря отпраздновать, но глупо тоже и попеченіе о себѣ не прилагать. Не успѣете оглянуться, нагрянетъ злодѣй въ ваши предѣлы. И вотъ тогда и аминь. Васъ онъ прикончитъ, а надъ Таничкой надругается. Въ свои потѣшницы возьметъ, благо красавица.

Иванъ Савичъ дернулъ головой, будто обидѣлся.

— Что вы, что вы, Павла Семеновна! Экъ у васъ язычекъ-то! Вѣдь хватите иной разъ, словно обухомъ по лбу треснете! укоризненно проговорилъ онъ.

— Вѣрно! Вѣрно!.. Такое время нынѣ.

— Враки! Враки!.. Какое тамъ еще время выискали!

Старушка отмахнулась, будто тоже обидѣлась, и занявшись оладьями, отвернулась отъ хозяина.

— Вы не обижайтесь. Я правду говорю. Ну, какъ эдакое вдругъ выпалить! Меня похѣритъ, убьетъ, а Таничку и того хуже…

Старушка ничего не отвѣтила и сердито жевала.

— Что, по-вашему, это легкое дѣло убивать дворянъ, да совращать дворянскихъ дѣвицъ?

— Иванъ Савичъ!.. Отецъ родной!.. Вѣдь ты малый ребенокъ, ей-Богу! воскликнула старушка-гостья. Вѣдь я, собственно, коли на то пошло, изъ-за этого къ вамъ пріѣхала. Что вы сидите въ своей трущобѣ! Вѣдь досидитесь до бѣды. Добро бы у васъ денегъ не было. Приказали бы укладывать что подороже, да съ цѣлымъ поѣздомъ, съ подводами и выѣхали бы въ Москву. А пройдутъ лихія времена, словятъ злодѣя, казнятъ, тогда и ворочайтесь въ свое гнѣздо. Коли выжгутъ, новую усадьбу выстроите еще лучше. Пускай строеніе пропадаетъ. За то голова на плечахъ, да и казна цѣла.

Наступило молчаніе.

Иванъ Савичъ раздумывалъ. Гостья пристально глядѣла на него и ждала.

Въ эту минуту изъ дверей гостиной быстро вышла на террасу красивая бѣлокурая дѣвушка въ голубомъ кисейномъ платьѣ. Она сѣла на свободный стулъ, оглянула съ веселой улыбкой обоихъ сидящихъ за столикомъ и вымолвила:

— Прикажите еще медку подать?

— Нѣтъ, съ меня довольно, угрюмо отозвалась гостья.

— Вы что же это, Павла Семеновна, не успѣли пріѣхать послѣ трехъ мѣсяцевъ, что не видались, а уже успѣли повздорить съ батюшкой?

— Да, красота моя… И вотъ сейчасъ при тебѣ еще пуще ругаться учну. Я за дѣломъ пріѣхала. Ради васъ. Да. Потому что я люблю васъ. Если твой названный батюшка не печется о себѣ и тебѣ, то ты должна взять его и себя подъ свое попеченіе… Уѣзжайте вы отсюда, родные, пока еще время.

— Это отъ Пугача-то? улыбнулась дѣвушка.

— Да, отъ Пугачева!.. Не смѣйся… Я не дура… и не свое сказываю. Начальство казанское ждетъ самозванца на городъ и всѣ готовятся… Такъ не глупѣе насъ съ тобой московскіе генералы.

— Да я, Павла Семеновна, батюшку не задерживаю. Я бы рада-радешенька въ Казань.

— Уговаривать его надо, толкать. Прикажи все укладывать. А тамъ прикажи закладывать рыдванъ. Посади его, да. и вези прямо въ Москву.

И старушка начала горячо доказывать дѣвушкѣ, что сидѣть въ глуши деревни въ такое время безразсудно, потому что смерть за плечами. Она говорила долго.

— Ну, а вы то?.. Вы то сами? выговорилъ наконецъ хозяинъ.

— Что — я?

— Вы то не убѣжали изъ Казани?

— Да изъ Казани-то всегда можно успѣть уѣхать… Узнается въ городѣ, что злодѣй за сто верстъ что-ли, ну и уѣзжай кто хочетъ.

— Ну и отсюда же тоже… сказала дѣвушка.

— Нѣтъ, не то же… Пойми ты, Таничка, вы въ глуши.

Казань можетъ одолѣть самъ злодѣй со своимъ скопищемъ, а васъ здѣсь всякій бунтовщикъ-казакъ съ одной сотней сброда сожжетъ, разграбитъ и умертвитъ. Какъ вы сего уразумѣть не можете!

Наступило молчаніе.

II.

Долго дѣвушка смотрѣла вопросительно на Ивана Савича, но онъ глядѣлъ въ садъ насупившись и молчалъ.

— Бѣда, вымолвилъ онъ наконецъ. — Пойдетъ возня, кутерьма… И такъ все зря, ни изъ чего… Изъ одного воображенья. Ну, что-жъ дѣлать, распорядись, Таничка, прикажи сбираться въ Казань.

— Да такъ-ли, батюшка?.. Въ самомъ дѣлѣ? живо воскликнула дѣвушка.

— Вѣстимо. Что-жъ я, балуюсь что-ли? Павла Семеновна хоть кого растревожитъ своими рѣчами. Вѣдь что она тутъ сказывала безъ тебя. Васъ, говоритъ, — меня стало быть — злодѣй убьетъ, а Таничку за себя замужъ понудитъ итти.

— Охъ, Господи! ахнула Таничка. — Да я отъ однихъ этихъ разговоровъ готова сейчасъ пѣшкомъ въ Казань бѣжать.

— Такъ бы и приключилось, если-бъ вамъ оставаться тутъ!.. горячо воскликнула гостья. — Будь умница, Таничка, благо батюшка разрѣшилъ, живо все справь и выѣзжайте въ Казань. Ты, поди, сама-то на вѣкъ бы Казань предпочла для жительства! подмигнула старушка.

Дѣвушка вдругъ вся вспыхнула.

Иванъ Савичъ насупился и пробурчалъ:

— Она у меня разумница. Это вы напрасно такъ думаете, Павла Семеновна… Мы объ капитанѣ Баскаковѣ и думать забыли. Мы тоже со своей дворянской амбиціей не хуже ихней амбиціи.

— Да что у васъ вышло-то?.. Я вѣдь не знаю.

— Ничего не вышло, угрюмо отозвался хозяинъ. — У капитана семь пятницъ на недѣлѣ оказалось.

— Онъ, я знаю, по сю пору по Таничкѣ вздыхаетъ, замѣтила старушка.

— Не можетъ этого быть! рѣзко возразилъ хозяинъ.

— Вѣрно! Посмотри, что все еще можетъ устроиться.

— Да мы сего не захотимъ. Вотъ что! сурово выговорилъ Иванъ Савичъ, начиная волноваться.

Гостья хотѣла возражать хозяину, но, глянувъ на дѣвушку, увидѣла, что она дѣлаетъ ей знаки, будто проситъ разговоръ этотъ бросить.

— Ну, что объ вашемъ Северьянѣ извѣстно? спросила старушка, чтобы перемѣнить и разговоръ, и душевное настроеніе хозяина.

— Что-жъ онъ!.. Каковъ былъ всегда шатунъ, таковъ и теперь. Безъ вѣсти пропащій!.. Да и хорошее дѣло.

— Неужто же ничего объ немъ неизвѣстно?

— Ни слуху, ни духу, Павла Семеновна, выговорила дѣвушка. — Да мы и не пеняемъ.

— Да. Пріемныхъ дѣтей заводить надо съ осторожностью, вздохнула старушка. — На кого наскочишь…

— Да, да… вѣстимо. За то вотъ… показалъ хозяинъ на дѣвушку, и затѣмъ вдругъ поднявшись сталъ извиняться предъ гостьей: — Простите… Мнѣ въ рѣчку пора. Я въ эту пору купаюсь.

Гостья осталась вдвоемъ съ дѣвушкой. И едва хозяинъ покинулъ террасу, Павла Семеновна заговорила почти шепотомъ:

— Скажи ты мнѣ, золотая, по совѣсти. Ты знаешь, я тебя всѣмъ сердцемъ люблю, почитаю тебя якобы родной дочерью Ивана Савича. Скажи ты мнѣ, что у васъ съ Баскаковымъ вышло?

— Да ничего, Павла Семеновна… Право, ничего… отозвалась Таничка вспыхнувъ.

— Ну какъ же однако… вѣдь въ Казани сказывали, что онъ твой женихъ… Свадьбу ждали. А тутъ вдругъ ничего. А онъ теперь, вѣрно я тебѣ сказываю, объ тебѣ такого сужденья, что краше и душевнѣе тебя нѣтъ дѣвицы.

— Да правда-ли это?

— Отъ его пріятеля я это знаю.

— Такъ кто же помѣшалъ ему меня за себя взять?.. Батюшка былъ радехонекъ…

— Вотъ объ этомъ я тебя и пытаю теперь.

— Я не знаю ничего, Павла Семеновна, грустно выговорила дѣвушка. — Да и батюшка тоже не знаетъ. Все это непонятно. Мы такъ объясняемъ, что сначала я капитану полюбилась, а потомъ разлюбилась.

— Неправда! воскликнула старушка. — Онъ сказываетъ, что никогда теперь ни на комъ не женится. Вотъ ты и суди. Тутъ что-то неладно. Этого дѣла такъ оставлять нельзя… Я этимъ займусь.

— Что вы, Павла Семеновна, — какъ можно!?

— А почему же нельзя?

— Срамъ! Что-жъ, мы навязываемся стало-быть?

— Не вы, а я все это распутаю. Я такъ полагаю, что твой батюшка схитрилъ. Капитану отказалъ наотрѣзъ, чтобы не быть одинокимъ и чтобъ ты съ нимъ оставалась на всю жизнь въ дѣвкахъ, а тебѣ сказалъ, что Баскаковъ раздумалъ. Да, слукавилъ Иванъ Савичъ.

— Никогда!.. Богъ съ вами!.. Никогда! горячо заступилась Таничка.

— Ну, вотъ увидимъ. Всѣхъ я выведу на свѣжую воду — и Баскаковыхъ, и васъ. Кабы я заѣхала къ вамъ за эти мѣсяцы, такъ давно бы ужъ все дѣло опростилось. А то накось… Ты вздыхаешь и онъ вздыхаетъ, оба защемлены, родители якобы согласны, а свадьбы нѣтъ… Шалишь, я этого такъ не оставлю. Хоть и лихія времена нонѣшнія, а все-таки надо людямъ жить, пить, ѣсть, родиться, жениться… А ужь лихи времена! Охъ, лихія! Кажись эдакихъ и не бывало никогда.

III.

Лихія времена, отъ которыхъ ужасалась старушка, — было лѣто 1774 года. Всѣ поволжскіе города и весь Заволжскій край были въ волненіи. Пугачевскій бунтъ былъ въ самомъ разгарѣ. Самозванный царь Петръ Ѳедоровичъ, послѣ цѣлой зимы и цѣлой весны успѣшной борьбы съ царицыными войсками, теперь побѣдоносно двигался со своими полчищами къ Казани, якобы путемъ на Москву.

На этомъ пути его все крестьянство поднималось, все дворянство бѣжало изъ вотчинъ и селъ въ губернскіе города. Болѣе дальновидные и осторожные не ограничивались тѣмъ, чтобы спасаться въ губернскіе города, почти столь же беззащитные, какъ и простыя села. Помѣщики, у которыхъ были средства, поднимались цѣлыми семьями, съ нахлѣбниками и ближайшей дворней, и двигались поближе къ Первопрестольной, куда, авось Богъ милостивъ, злодѣй не достигнетъ.

Въ городѣ Казани и въ уѣздѣ многіе помѣщики тоже поднимались и спасались. Но было одно диковинное обстоятельство. Тѣ дворяне, которые жили въ городѣ, поднимались и уѣзжали на Нижній и Владиміръ, а тѣ, что жили всегда по своимъ вотчинамъ въ губерніи, спасались только до Казани.

Жители губернскаго города опасались, что городъ будетъ взятъ Пугачевымъ, а деревенскіе жители опасались только у себя, а губернскій городъ, съ его кремлемъ, считался неприступнымъ.

Были конечно и дворяне, наивно и простодушно вѣрившіе, что всѣ слухи о злодѣѣ преувеличены. Никакой такой особой бѣды ждать нельзя. Просто бунтуютъ татары въ степяхъ Оренбургскихъ подъ предводительствомъ бѣглаго каторжника изъ казаковъ. И никогда вся эта татарва и всякій обродъ не рѣшится итти на Казань.

— Все, поди, враки! Вотъ подождемъ — увидимъ.

Въ одномъ изъ глухихъ уѣздовъ Казанской губерніи, верстъ за сто отъ губернскаго города, жилъ въ своей просторной усадьбѣ села Кривотурья помѣщикъ, отставной корабельнаго флота мичманъ Кандауровъ.

Прослуживъ во флотѣ, какъ сказывается, «безъ году недѣлю» въ царствованіе Петра II, Иванъ Савичъ Кандауровъ вышелъ въ отставку съ чиномъ мичмана и, имѣя порядочныя средства, поселился въ Петербургѣ.

Вскорѣ, соскучившись вести одинокую холостую жизнь, онъ собрался было жениться, но нежданно-негаданно однажды утромъ его невѣста съ родителями исчезла изъ Петербурга. Вся семья была выслана на жительство въ Сибирскіе предѣлы. За что — неизвѣстно. Куда сослали семейство — Кандауровъ тоже узнать не могъ.

Только черезъ годъ узналъ онъ, что брать его невѣсты чѣмъ-то навлекъ на себя гнѣвъ Густава Бирона, брата временщика.

— Стало быть мнѣ не судьба жениться, рѣшилъ Кандауровъ.

И однажды вдругъ принятое рѣшеніе остаться холостякомъ было соблюдено, конечно случайно…

Теперь Кандауровъ былъ старымъ холостякомъ лѣтъ шестидесяти и уже лѣтъ съ двадцать жилъ въ глуши, въ своей маленькой вотчинѣ Кривотурьѣ, съ огромнымъ усадебнымъ домомъ, свидѣтельствовавшимъ о прежнемъ большомъ состояніи его дѣда. Отъ большой вотчины, купленной когда-то этимъ дѣдомъ, осталась ему отъ отца одна десятая доля. Кандауровъ, черезчуръ скучая въ одиночествѣ въ глуши деревенской и очень любя дѣтей, рѣшился обзавестись ребенкомъ, хотя бы и чужимъ.

Сообща съ пріятелями онъ занялся этимъ дѣломъ; но ему не хотѣлось брать какого либо ребенка изъ крестьянъ или мѣщанъ. Онъ сталъ искать сироту-дворянина, и таковой разыскался.

Одинъ изъ друзей Кандаурова, отправившійся въ Москву, написалъ оттуда пріятелю, что гдѣ-то близъ Сухаревой башни жила семья дворянъ, полурусскихъ, полугрузинъ. Отъ этой семьи не осталось никого, кромѣ пяти-или шестилѣтняго мальчика, русскаго по рожденію, православнаго, чрезвычайно красиваго и умнаго.

Пріятель предлагалъ взять мальчика и прислать его Кандаурову. Сорокалѣтній холостякъ очень обрадовался. Все ему нравилось въ этомъ предложеніи: и полуиностранное происхожденіе, и то, что мальчикъ былъ красивъ и уменъ, даже фамилія его нравилась, и имя. Прозвище было звучное: Северьянъ Караджій.

Черезъ мѣсяцъ, дѣйствительно, красивый и бойкій ребенокъ былъ уже въ Кривотурьѣ и къ нему приставили нянюшку. Кандауровъ сталъ обожать пріемыша и баловалъ его всячески. Стоило только его «Северинькѣ» отчаянно заревѣть, чтобы ему все имъ желаемое дали.

Когда было трудно, почти невозможно, удовлетворить желаніямъ ребенка и приходилось отказать, умный мальчуганъ находилъ средства побороть препятствіе. Онъ ложился крестомъ на полъ, ревѣлъ, смолкалъ, опять начиналъ ревѣть и не вставалъ съ пола до тѣхъ поръ, пока не получалъ желаемое.

Прошло десять лѣтъ. Северинька былъ шестнадцатилѣтнимъ мальчикомъ, но на видъ уже юношей лѣтъ двадцати. На верхней губѣ былъ уже черный какъ смоль пушокъ, на подбородкѣ тоже. Всѣ на него любовались поневолѣ. Его характерное, оригинальное матовое лицо съ красивыми большими глазами, чудными бровями, съ черными какъ смоль кудрями, конечно, нравилось всѣмъ…

Но Кандаурову начало чудится недоброе…

Добрый, всегда съ молодости лѣнивый, а теперь еще болѣе опустившійся въ деревенской тиши, Иванъ Савичъ былъ человѣкъ недалекій, но отъ природы глубоко честный, справедливый, сердечный.

Онъ мало двигался, мало дѣйствовалъ, почти не занимался дѣлами по хозяйству, но кое-что почитывалъ и по цѣлымъ часамъ сидя въ своей горницѣ раздумывалъ — не о пустякахъ. Всякое, самое мудреное приходило ему въ голову и всякіе вопросы рѣшалъ онъ на свой ладъ, часто очень хитроумно и проницательно.

Когда минули пріемышу уже отроческіе годы, Иванъ Савичъ сталъ пристальнѣе приглядываться къ своему Северинькѣ и грустно задумываться все чаще и чаще.

«Кто тутъ виноватъ? думалось ему. — Я-ли виноватъ своимъ баловствомъ, или природа его виновата? Такъ или эдакъ, а дѣло плохо…»

Дѣло было въ томъ, что Иванъ Савичъ, понемногу размышляя о свойствахъ пріемыша, убѣдился, что ему судьба послала мальчишку со всѣми дурными задатками. Вдобавокъ вмѣсто того, чтобы съумѣть заглушить дурное и развить хорошее, онъ, казалось, своимъ воспитаніемъ содѣйствовалъ тому, чтобы изъ пріемыша вышелъ негодный малый.

Какъ бы то ни было, подобнаго рода пріемный сынъ не удовлетворялъ тому, что когда-то мерещилось Кандаурову. Ему хотѣлось подъ старость имѣть опору, имѣть молодое существо, которое бы любило его, уважало и услаждало его существованіе одинокаго холостяка.

Когда Северьяну Иванычу, какъ стали величать пріемыша, минуло восемнадцать лѣтъ, онъ былъ уже только терпимъ всѣми въ домѣ, а не любимъ. Всякаго съумѣлъ онъ обидѣть и возстановить противъ себя.

Натура горячая и необузданная, Караджій былъ жестокосердъ, гордъ, самолюбивъ. Страшно щепетильный, оскорблявшійся всѣмъ, даже всякими пустяками, самъ онъ презиралъ всѣхъ и считалъ себя умственно и даже физически превосходнѣе всѣхъ. Полное пренебреженіе, съ которымъ относился онъ даже къ своему названому отцу, кидалось въ глаза и изумляло всѣхъ.

Особенно сказалась дурная природа Северьяна Караджія именно когда ему минуло восемнадцать лѣтъ. За одинъ годъ времени дворня, знакомые и сосѣди Кандаурова — всѣ отшатнулись отъ молодого малаго. А вмѣстѣ съ другими, хотя и послѣ всѣхъ, перемѣнился по отношенію къ нему и самъ добрый и прямодушный Иванъ Савичъ.

«Подожду еще годикъ или два, думалось ему, — и отправлю его въ Питеръ, въ гвардію. Въ качествѣ дворянина, онъ въ любой полкъ можетъ поступить».

IV.

Въ это же самое время около Кривотурья случилось маленькое событіе. Скончался внезапно сосѣдъ, помѣщикъ Сабуровъ, не переживъ ябеды и ея послѣдствій, такъ какъ послѣ тяжбы онъ былъ разоренъ въ пухъ и прахъ.

Съ горя заболѣвъ и отправившись на тотъ свѣтъ, Сабуровъ оставилъ на этомъ двухъ дѣтей: мальчика и дѣвочку.

Дѣти оказались на улицѣ, такъ какъ все имущество было отобрано ябедникомъ. Добрые люди взяли къ себѣ мальчика. Дѣвочка переходила изъ рукъ въ руки, временно оставаясь въ разныхъ семействахъ.

Это мыканье восьмилѣтней дѣвочки дошло до свѣдѣнія Кандаурова. И какъ-то вдругъ, случайно, однажды утромъ въ лѣтнюю пору, гуляя по своему саду и раздумывая, какъ часто случалось, о неудачномъ выборѣ пріемыша, Кандауровъ былъ пораженъ простой мыслью, но показавшейся ему странной…

«Ужъ не посылаетъ-ли судьба нѣчто, чтобы поправить ошибку? Такое дѣло никогда не поздно… Взять къ себѣ дѣвочку сосѣда, про которую разсказываютъ много хорошаго, а Северьяна сбыть въ Петербургъ. Пройдетъ пять-шесть лѣтъ — и въ домѣ будетъ нѣчто совсѣмъ иное. Черезъ шесть лѣтъ дѣвочкѣ будетъ уже четырнадцать. Чуть не невѣста.»

Тяжелый на подъемъ, лѣнивый и нерѣшительный, когда слѣдовало бросить мечтанія и перейти къ дѣлу, Иванъ Савичъ промѣшкалъ еще мѣсяца два, но однако за это время многимъ знакомымъ сообщилъ свое намѣреніе насчетъ маленькой Сабуровой.

И однажды къ усадьбѣ подъѣхалъ тарантасъ, вышелъ оттуда его хорошій пріятель, а за нимъ восьмилѣтняя хорошенькая дѣвочка.

— Ну, Иванъ Савичъ, ты бы еще лѣтъ десять просбирался, заявилъ сосѣдъ-пріятель. — Я за тебя все обдѣлалъ.

И взявъ дѣвочку за руку, онъ поставилъ ее около изумленнаго Кандаурова и прибавилъ:

— Извольте, милостивый государь, получить съ рукъ на руки! А вотъ въ карманѣ и документъ… Все дѣло сдѣлано, Танька твоя какъ бы законная дочь.

Дѣйствительно, черезъ мѣсяцъ въ Кривотурьѣ и самому Ивану Савичу, и всѣмъ другимъ стало житься какъ-то удивительно… Казалось веселѣе, свѣтлѣе. Маленькая дѣвочка, именемъ Татьяна, оживила весь домъ. Не удивительно было лишь то, что всѣ сразу полюбили дѣвочку, баловали на всѣ лады.

Таня — скромная и добрая дѣвочка, свѣтло-бѣлокурая, съ большими синими глазами, сдѣлавшись общей любимицей, вскорѣ стала просто всеобщимъ идоломъ. И только одно существо въ усадьбѣ относилось къ Танѣ непріязненно. Это былъ, конечно, юноша Северьянъ. Извѣстіе о пріемной дочери сильно подѣйствовало на него, поразило его. Онъ увидѣлъ въ этомъ прямое послѣдствіе своего поведенія относительно всѣхъ.

Когда дѣвочку всѣ стали любить и всячески баловать, Караджій измѣнился даже нравомъ. Онъ сталъ угрюмѣе, надменнѣе, но не только не уступилъ, а, казалось, сталъ еще болѣе неуживчивъ.

Спустя годъ послѣ появленія въ домѣ маленькой Тани, Кандауровъ самъ свезъ въ Петербургъ своего пріемыша и сдалъ въ рядовые Семеновскаго полка.

Когда онъ вернулся домой, отдохнулъ съ дороги и оглядѣлся, то увидѣлъ, что только теперь совершенно счастливъ. Отсутствіе Караджія было замѣтно. Безъ него дышалось легче. И не одинъ Кандауровъ, вся дворня чувствовала то же самое, а равно и знакомые.

«Хотъ бы этому Турчину никогда и не возвращаться! " думали многіе.

А нѣкоторые изъ друзей-сосѣдей высказывали это самому Кандаурову.

— Да врядъ и вернется! отзывался Иванъ Савичъ. — Будетъ тамъ служить и переходить изъ чина въ чинъ. Можетъ военная служба и поправитъ молодца!

Но Кандауровъ ошибся. Не прошло двухъ лѣтъ, какъ однажды въ усадьбу явился, свалившись какъ снѣгъ на голову, молодой Северьянъ. Оказалось, что у него въ полку вышла скверная исторія, въ которой онъ былъ самъ кругомъ виноватъ, и былъ поэтому немедленно исключенъ и перечисленъ въ простой напольный полкъ. Такъ какъ ему предоставили выбирать, то онъ, конечно, выбралъ полкъ, стоявшій въ Казанской губерніи.

Разумѣется, Караджій сталъ проводить время на половину въ полку, который стоялъ въ уѣздномъ городѣ, на половину въ Кривотурьѣ. Здѣсь онъ нашелъ послѣ двухлѣтняго отсутствія кой-что новое и непріятное.

Таничка казалась большою дѣвочкой, умною не по лѣтамъ, и уже имѣющею вліяніе на своего воспитателя, насколько: это возможно для ребенка; а кромѣ дѣвочки были въ усадьбѣ, двѣ новыя личности въ родѣ нахлѣбниковъ. Одной изъ нихъбыла разорившаяся дворянка Клеопатра Гавриловна Пучкова, старая дѣвица пятидесяти лѣтъ, глуповатая, но чрезвычайно веселая не по лѣтамъ, обожавшая горѣлки и качели и мастерица на всякія затѣи молодежи. Пучкова была страшись словоохотливая болтунья, но на грѣхъ была совершенно глуха. Она тараторила по цѣлымъ днямъ, не слушая и не слыша, что ей говорятъ. Иванъ Савичъ любилъ забавлять себя болтовней новой приживалки, а Таничка полюбила ее за ея сердечность и за изумительное искусство по части печеній и вареній.

Другою новою личностью въ Кривотурьѣ былъ однодворецъ 70-ти слишкомъ лѣтъ, Агаѳонъ Ильичъ Дергачевъ, странный старикъ, не то совсѣмъ юродивый и придурковатый, не то хитрѣйшее существо, актеръ по призванію, прикидывавшійся «казанской сиротой» и «дурашнымъ» изъ личныхъ выгодъ.

Главное, что смущало Караджія, была извѣстнаго рода привязанность Кандаурова къ этимъ двумъ вновь явленнымъ въ усадьбѣ приживальщикамъ. А вмѣстѣ съ тѣмъ они сразу открыто непріязненно отнеслись къ нему, не стѣсняясь его положеніемъ воспитанника.

Чрезъ два мѣсяца послѣ возвращенія Северьяна Караджія, Кандауровъ узналъ, что его воспитанникъ давно уже обзавелся женой, тайно привезъ эту жену съ собой изъ столицы и что она сомнительнаго происхожденія и поведенія.

Онъ потребовалъ у Северьяна объясненія, надѣясь, чтовсе окажется клеветой, но Караджій подтвердилъ слухъ, прибавивъ, что не считаетъ возможнымъ представить жену своему названому отцу. На томъ все и кончилось. Но Караджій подозрѣвалъ, что приживальщики пронюхали и выдали Кандаурову его тайну, и мысленно пообѣщался имъ отплатить…

Но самою главною новостью, поразившею Караджія, было свѣдѣніе, добытое имъ внезапно и случайно изъ казанскаго земскаго суда, что Кандауровъ формально перевелъ все свое имущество по дарственной записи на имя Танички и не оставляетъ ровно ничего своему воспитаннику.

«Что же дѣлать! рѣшилъ онъ, озлобясь. — Надо теперь держать тебя въ страхѣ и при жизни твоей повытаскать изъ тебя елико возможно больше денегъ».

Сразу молодой человѣкъ возненавидѣлъ своего воспитателя. Разсуждая по-своему, онъ полагалъ, что Кандауровъ, взявъ его изъ родной семьи на воспитаніе, обязанъ былъ поступить какъ съ собственнымъ сыномъ и оставить ему все свое состояніе послѣ смерти. Брать послѣ него еще какую-то дѣвчонку и отдавать ей все — онъ, «старый пень», не имѣлъ права.

Одновременно и самъ Кандауровъ началъ явно непріязненно относиться къ пріемышу.

Его исторія въ полку и въ особенности его дикая женитьба безъ позволенія на какой-то дрянной женщинѣ, которую омъ даже не смѣлъ показать своему названому отцу, подѣйствовали на старика рѣшительно. Передавъ все имущество Таничкѣ — онъ прежде упрекалъ часто себя въ несправедливости и въ пристрастіи; теперь же онъ оправдывалъ вполнѣ свой поступокъ. У Танички, когда она выйдетъ замужъ, будетъ семья честная, а у Караджія со скверной бабой и семья будетъ семьей головорѣзовъ и негодяевъ.

V.

Вновь возникшія отношенія продолжались по счастію не долго. Караджій конечно продолжалъ часто появляться у своего названаго отца и присутствіе въ усадьбѣ пріемыша было для Кандаурова чисто божескимъ наказаніемъ. День ото дня, съ каждымъ новымъ своимъ посѣщеніемъ, Караджій казался ему все ненавистнѣе и невыносимѣе. Понемногу становилось ясно, что изъ этого человѣка вышелъ полный негодяй.

Исключительною цѣлью посѣщеній офицера было вымогательство денегъ подъ тѣмъ или другимъ предлогомъ. Постепенно дѣло дошло до того, что Кандауровъ передавалъ пріемышу больше, чѣмъ могъ. Вскорѣ пришлось бы уже входить для него въ долги. Отказать Караджію у него не хватало духу.

Наконецъ, однажды молодой человѣкъ явился изъ городка, гдѣ стоялъ полкъ, и объявилъ названому отцу, что онъ истратилъ казенныя деньги и пойдетъ подъ судъ, если Кандауровъ не спасетъ его.

Пораженный Иванъ Савичъ отвѣтилъ, что такой суммы, а именно шести тысячъ, онъ не въ состояніи достать и волей-неволей долженъ отказать.

Караджій на это объяснилъ, что въ случаѣ отказа ему остается только самоубійство или бѣгство и необходимость сдѣлаться бродягой, не помнящимъ родства. При этомъ онъ объяснилъ Кандаурову, что, будучи его пріемышемъ, онъ. можетъ надѣяться хотя бы на часть наслѣдства отъ него, поэтому онъ проситъ теперь же удѣлить частицу того, на что имѣетъ право разсчитывать.

Кандауровъ хотѣлъ было отвѣчать молодому человѣку, что за послѣдніе годы рѣшилъ ничего не оставлять ему и оставить все своей пріемной дочери. Но на подобный отвѣтъ онъ однако не рѣшился, воображая, что Караджій ничего не знаетъ объ дарственной.

Послѣ трехъ дней волненія и размышленія, Кандауровъ рѣшился продать отдѣльный участокъ земли, гдѣ былъ у него хуторъ, на который уже давно было два покупателя. Дѣло вскорѣ уладилось, хуторъ былъ проданъ и деньги переданы Караджію. Онъ уѣхалъ вполнѣ довольный, и пропалъ…

Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ Кандауровъ узналъ, что никакой пропажи или растраты казенныхъ денегъ у пріемыша не случилось, а что онъ выманилъ деньги для того, чтобы отправиться со своей женой путешествовать: «людей посмотрѣть и себя показать», какъ объяснилъ онъ въ полку.

По разнымъ собраннымъ свѣдѣніямъ оказалось, что Караджій находится въ королевствѣ Польскомъ, гдѣ у его жены есть, родственники и якобы какое-то наслѣдство, по поводу котораго надо тягаться. А затѣмъ въ продолженіе двухъ лѣтъ о немъ не было ни слуху, ни духу.

Между тѣмъ время пролетѣло быстро и незамѣтно. Въ усадьбѣ Кандаурова была уже красавица пріемная дочь-невѣста. Все, что было молодыхъ людей по сосѣдству, относились къ ней неравнодушно. Нѣкоторые помѣщики засылали свахъ или друзей сватовъ, но Кандауровъ не спѣшилъ выдавать свою Таничку замужъ. Жизнь безъ нея казалась ему немыслимою.

Впрочемъ, и сама молодая дѣвушка, которой минуло уже шестнадцать лѣтъ, не хотѣла итти замужъ. Всѣ эти женихи были ей не по душѣ. Вскорѣ у нея создалась репутація разборчивой невѣсты. И, можетъ быть, изъ-за этого сватовство учащалось.

Наконецъ, однажды появился суженый. Какъ-то ввечеру проходилъ батальонъ солдатъ, переводимый изъ одного города въ другой, и командиръ батальона, размѣстивъ солдатъ кое-гдѣ по деревнѣ и въ полѣ, самъ попросилъ позволенія переночевать въ помѣщичьемъ домѣ.

Кандауровъ и молодая хозяйка радушно приняли гостя. Тридцатилѣтній, чрезвычайно милый, умный и въ особенности степенный, капитанъ Арсеній Баскаковъ былъ изъ старинныхъ дворянъ Саратовской губерніи.

Въ одинъ вечеръ, проведенный въ усадьбѣ, капитанъ чрезвычайно понравился и Кандаурову, и Таничкѣ. Въ немъ было что-то особенное. Кандауровъ замѣтилъ, что у капитана дѣйствительно видъ военнаго человѣка, воина. Казалось, дай ему сейчасъ командовать цѣлой арміей — и онъ распорядится какъ фельдмаршалъ.

Баскаковъ держалъ себя скромно, степенно, говорилъ тихо и мѣрно, но въ голосѣ его звучала какая-то особенная сила. Казалось, что слово и дѣло у него не расходятся, а дѣло слѣдуетъ сейчасъ же за словомъ.

Когда на другой день, еще до восхода солнца, капитанъ поднялся, чтобы двинуться далѣе со своимъ батальономъ, Кандауровъ еще спалъ, простившись съ гостемъ наканунѣ; но молодая хозяйка, встававшая обыкновенно нѣсколько позже, оказалась уже на ногахъ и приготовила въ столовой чай для новаго знакомаго. При ней, ради приличія, была Клеопатра Гавриловна. Вмѣстѣ съ тѣмъ за ночь она успѣла приготовить кое-что дорожное и передала капитану цѣлую корзинку, гдѣ была всякая провизія: жаркое, пирогъ, печенье и варенье; даже двѣ бутылки квасу и одну бутылку французскаго вина не забыла она положить.

Баскаковъ былъ, удивленъ и польщенъ вниманіемъ. Онъ приказалъ батальону двинуться, а самъ запоздалъ цѣлый часъ въ усадьбѣ, бесѣдуя съ милой хозяйкой. И тутъ только онъ присмотрѣлся внимательнѣе къ молодой дѣвушкѣ, узналъ, что она не родная дочь Кандаурова, а воспитанница, узналъ также и сказалъ самому себѣ, что до сихъ поръ не видалъ еще такихъ глазъ и такой улыбки. Прощаясь, онъ попросилъ позволенія явиться вновь просто въ гости.

Когда капитанъ собрался уѣзжать, то его коня, стоявшаго у подъѣзда, перевели въ поле за ограду сада, а молодая хозяйка пошла проводить гостя черезъ весь садъ. Когда же капитанъ ловко вскочилъ въ сѣдло и, гарцуя, поѣхалъ по полю, дѣвушка, стоя у калитки ограды, смотрѣла ему вслѣдъ задумчивыми глазами.

Уже издали, въ концѣ поляны, капитанъ оглянулся и увидалъ дѣвушку, стоявшую попрежнему у калитки. Онъ повернулъ лошадь, остановился и издали поклонился ей. Таня отвѣчала поклономъ и махнула рукой два раза: отъ себя, потомъ къ себѣ, какъ бы говоря, что послѣ отъѣзда проситъ быть снова.

Молодой капитанъ точно такъ же махнулъ шляпой въ поле, потомъ махнулъ въ сторону усадьбы и приложилъ руку къ сердцу. Несмотря на разстояніе, пожалуй полверсты, дѣвушка вспыхнула и быстро скрылась за оградой сада.

Дѣйствительно, не далѣе, какъ черезъ недѣлю капитанъ Баскаковъ былъ снова въ гостяхъ въ Кривотурьѣ и на этотъ разъ пробылъ три дня. Кандауровъ сразу замѣтилъ, что капитанъ явился и гоститъ не спроста. Онъ попалъ тоже въ число вздыхателей. Но теперь была та большая разница, что и сама Таничка была неравнодушна. При этомъ открытіи Кандаурову взгрустнулось.

«Вотъ онъ, человѣкъ, подумалось ему, — который отниметъ у меня мое счастіе».

Капитанъ уѣхалъ, но черезъ недѣлю снова явился, объявилъ, что переводится по службѣ въ самую Казань, а вмѣстѣ съ тѣмъ ожидаетъ туда и своихъ родителей, которые переселяются изъ Саратова.

На этотъ разъ капитанъ въ разговорѣ наединѣ съ Кандауровымъ намекнулъ, что когда его престарѣлый отецъ явится въ Казань, то они вмѣстѣ пріѣдутъ къ Кандаурову по весьма важному дѣлу.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, капитанъ, вѣроятно, намекнулъ о чемъ-либо самой Таничкѣ, такъ какъ дѣвушка преобразилась. Ее узнать было нельзя. По лицу ея видно было, что она неизмѣримо счастлива.

VI.

Миръ и тишина въ усадьбѣ, а равно и счастіе Танички были внезапно нарушены. Въ домѣ появился, какъ снѣгъ на голову, Северьянъ Караджій. Будто сатана толкнулъ его пріѣхать.

На этотъ разъ долго пропадавшій пріемный сынъ Кандаурова при своемъ появленіи навелъ на него страхъ. Караджій сильно измѣнился въ лицѣ и смотрѣлъ странно, изподлобья, тревожно и подозрительно.

Кандауровъ невольно подумалъ про себя:

«Чистый головорѣзъ и душегубъ! Скажи, что онъ былъ атаманомъ разбойничьей шайки — и повѣришь».

«Не убилъ ли молодецъ кого, да къ намъ убѣжалъ?» думала Клеопатра Гавриловна.

То же впечатлѣніе произвелъ молодой человѣкъ и на Таничку.

Караджій объяснилъ, что онъ за это время жилъ въ Литвѣ по дѣламъ, чтобы хлопотать о наслѣдствѣ, которое должна была получить его жена, но затѣмъ, когда удалось выиграть тяжбу и получить десять тысячъ, онъ внезапно лишился жены.

— И женился, и овдовѣлъ, сказалъ Кандауровъ, — а я и не видѣлъ ее — твоей супруги!

Разумѣется, Караджій, ни слова не говоря и не объясняя, какія у него намѣренія и планы, остался въ усадьбѣ. Кандауровъ не рѣшался спросить у пріемыша, что онъ собирается дѣлать и намѣренъ ли совсѣмъ оставаться жить у нихъ. Онъ все надѣялся, что тотъ самъ вскорѣ сберется и уѣдетъ. Но Караджій, повидимому, и не думалъ объ этомъ.

Единственное, что не мало удивило и Кандаурова, и Таничку, было то обстоятельство, что Караджій перемѣнился въ обращеніи. Онъ былъ степеннѣе, любезнѣе. Несмотря на это, онъ все-таки внушалъ Кандаурову отвращеніе, а на молодую дѣвушку наводилъ какой-то необъяснимый страхъ: ей чуялся волкъ въ овечьей шкурѣ.

Не прошло нѣсколькихъ дней, Караджій сталъ замѣтно ухаживать за Таничкой, стараться всячески ей понравиться. Дѣвушка всячески избѣгала его, но при совмѣстной жизни подъ одной кровлей, оно было мудрено.

Заставъ, наконецъ, усиленныя ухаживанія пріемыша за Таничкой, Кандауровъ взволновался, отчасти испугался и тотчасъ же объяснилъ Караджію, что Таничка — почти невѣста, что не нынче-завтра явится капитанъ Баскаковъ съ отцомъ офиціально свататься.

Это объясненіе подѣйствовало на Караджія особенно странно. Черезъ два дня онъ объяснилъ, что ему необходимо ѣхать по дѣламъ въ Казань и выѣхалъ въ тотъ же день. Черезъ недѣлю онъ снова былъ въ усадьбѣ, довольный, веселый, говорливый.

И Таничкѣ онъ показался теперь болѣе чѣмъ когда-либо волкомъ въ овечьей шкурѣ. А между тѣмъ у нея была сильная забота, граничившая съ горемъ: времени прошло уже много, о Баскаковыхъ не было ни слуху, ни духу.

Дѣвушка рѣшилась объясниться съ отцомъ и узнала, что Кандауровъ тоже смущенъ молчаніемъ капитана. Обсудивъ всѣ обстоятельства, Иванъ Савичъ сообща съ пріемной дочерью рѣшилъ ѣхать въ Казань, познакомиться съ родителями Баскакова, — однимъ словомъ, сдѣлать первый шагъ.

Дѣйствительно, Кандауровъ тотчасъ же собрался и выѣхалъ. Черезъ четыре дня онъ вернулся уже назадъ опечаленный; а привезя дурныя вѣсти, самъ узналъ дома уже нѣчто совсѣмъ невѣроятное.

Танички въ усадьбѣ не было. За время отсутствія его она должна была покинуть домъ и прожить два дня у сосѣдей. Сдѣлала она это по совѣту Клеопатры Гавриловны, а побудило ее къ этому нахальное поведеніе съ ней Караджія.

Кандауровъ объяснилъ пріемной дочери, что Баскаковы — отецъ и сынъ — встрѣтили его крайне холодно и ни единымъ словомъ не обмолвились ни о чемъ, какъ если бы никогда между ними и капитаномъ не было и рѣчи о чемъ-либо серьезномъ.

Извѣстіе это страшно подѣйствовало на дѣвушку. Объяснить происшествіе не было никакой возможности.

За то Кандауровъ, потрясенный дурными вѣстями, привезенными изъ Казани, а въ особенности поведеніемъ пріемнаго сына, тотчасъ же преобразился.