Новая Сандрильона (Салиас) — ДО

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ГРАФА Е. А. САЛІАСА.

Томъ XX.

Новая Сандрильона.

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.

Типолитографія Г. И. ПРОСТАКОВА, Петровка, домъ № 17, Савостьяновой.

1896.

НОВАЯ САНДРИЛЬОНА.

РОМАНЪ

(ИЗЪ СОВРЕМЕННЫХЪ ФРАНЦУЗСКИХЪ НРАВОВЪ).

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Наталіи Александровнѣ Пуссаръ.

…La marraine ne fit que toucher Cendrillon avec за baguette, et en même temps ses habits furent changés en des habits d’or et d’argent… | …Elle se leva et s’enfuit aussi légèrement, qu’aurait fait une biche. Le prince la suivit, mais ne put l’attraper. Elle laissa tomber une de ses pantoufles de verre, que le prince ramassa… | Perrault.

I.

Черезъ рѣку широкую, извилистую, быстро идущую въ крутыхъ, зеленѣющихъ берегахъ, перекинулся сѣткой легкій, красный мостъ. Издали онъ кажетъ игрушкой, забавой, капризомъ какого-либо затѣйника богача. Масса тонкихъ жердочекъ и палочекъ, хитро и замысловато переплетающихся и ярко выкрашенныхъ, безъ перилъ на верху, безъ устоевъ и пролетовъ внизу, кажетъ простою, огромною паутиной, которую соткалъ на солнцѣ между двухъ береговъ какой-нибудь гигантъ-паукъ. И издали положительно кажетъ, что довольно одного удара вихря, чтобы сбросить и разнести безслѣдно эту висящую въ воздухѣ красную паутину.

Да, издали! Но вблизи эта паутина — громадное сооруженіе. И не просто гигантъ-паукъ сработалъ это, а иной богатырь создалъ. Этотъ богатырь — разумъ людской.

Но богатырь нашего времени, который пересталъ уноситься за облака, который уже не летаетъ на крылатомъ конѣ по поднебесью въ поискахъ за царевной-красотой, а довольствуется земными помыслами и похотями… У него новый богъ, — здѣсь, у себя, на землѣ, которому онъ поклонился. Польза и злато! Все — для пользы, а за злато — все!..

Это искусное сооруженіе — желѣзнодорожный мостъ, соединяющій два берега рѣки, а на нихъ двѣ маленькія станціи… а затѣмъ и два городка и, наконецъ, двѣ столицы, и два царства, и два народа… И когда-нибудь, скоро, онъ соединитъ двѣ части свѣта…

Мостъ этотъ перекинулся черезъ рѣку на «Сѣверной желѣзной дорогѣ», протянувшейся лентой отъ Новаго Вавилона, Парижа, до границы Франціи и чужихъ предѣловъ.

На скатахъ крутыхъ береговъ, густо заросшихъ травой и полевыми цвѣтами, нѣтъ ни дорогъ, ни тропинокъ… Зданій или какого-нибудь крупнаго строенія поблизости тоже нѣтъ, только въ одномъ концѣ моста стоитъ сторожевой домикъ около двухъ заставъ, которыя преграждаютъ шоссе, идущее черезъ полотно желѣзной дороги. По мосту этому ходитъ и носится взадъ и впередъ, молніей, съ берега на берегъ, лишь одно почти сказочное чудовище или апокалипсическій звѣрь, или позднѣйшее исчадіе ада — дьяволъ девятнадцатаго вѣка — паровозъ. Много злата и много зла развозитъ онъ по міру, но злата меньше, зла больше… Злато разсыпается и улетучивается, а зло остается, глубокіе корни пускаетъ, пышно разцвѣтаетъ и скороспѣлые плоды даетъ.

Въ ясный и жаркій день предъ сумерками подъ самымъ мостомъ, въ прохладной тѣни, упавшей на зеленый берегъ отъ громаднаго сооруженія, въ свѣжей и душистой травѣ лежала на спинѣ и сладко спала дѣвочка лѣтъ пятнадцати… Крайне смуглыя, плотныя руки съ темно-синими жилками, оголенныя по плечи отъ засученныхъ ради жары рукавовъ, закинуты подъ голову; немного растегнутый ворогъ платья обнажаетъ смуглую, матово-желтую шею и грудь. Бѣлый воротничекъ, приметанный на живую нитку къ вороту платья, оторвался съ краю, отсталъ и, топорщась вверхъ, шевелится отъ ея сильнаго, но ровнаго дыханія… Сѣренькое платье изъ дешевой матеріи, безукоризненно чистое, но поношенное, плотно облегаетъ безъ складокъ изящное и миніатюрное тѣло дѣвочки. Это платье слишкомъ износилось, измылось, и, какъ бы простая кисейка, даже какъ бы дымка, обвиваетъ полудѣтскую грудь, станъ и протянутыя ноги. Изъ-подъ платья высунулись поношенныя, но свѣжо вычищенныя ботинки съ высокими, сбитыми каблуками и съ двумя дырами на одной изъ нихъ… Чулки ярко бѣлы, но кой-гдѣ искусно заштопаны.

Лицо дѣвочки оригинально красивое, правильно овальное, сухое, поразительно смугло, но замѣчательно чисто и свѣжо. Румянецѣ на щекахъ явился теперь отъ сна и жары и исчезнетъ тотчасъ при пробужденіи… Вокругъ маленькой головки разсыпались на подложенныхъ рукахъ и на травѣ, густою кассой, крючковато вьющіеся кудри черныхъ, какъ смоль, волосъ.

Около нея въ травѣ брошены — простенькая соломенная шляпка, пучекъ полевыхъ цвѣтовъ, перевязанныхъ полинялою лентой, и школьная корзинка, гдѣ три истрепанныя книжки: молитвенникъ, грамматика и ариѳметика. Вокругъ спящей хлопотливо и, уже давно, прыгаетъ кузнечикъ, и даже два раза сидѣлъ и качался на ея ровно колыхающейся груди и водилъ усами, будто разглядывая и обнюхивая ее. Удивительнымъ ли казалось ему, что это за существо появилось тутъ, въ его царствѣ, или она, улегшись здѣсь, помѣшала ему, заслонивъ собой его жилище, родной шестокъ, гдѣ, быть можетъ, ждетъ его семья. Двѣ бѣлыя бабочки тоже долго вились надъ ней, порхая и играя надъ ея лицомъ и сложенными подъ головой руками…

Уже около получасу дремлетъ здѣсь дѣвочка… Она встала ранехонько, уже сбѣгала за три версты въ школу, потомъ справила разныя порученія матери по лавкамъ и по знакомымъ въ сосѣднемъ мѣстечкѣ Теріэль и устала…

Но вотъ гдѣ-то вдали, на горизонтѣ, послышался глухой тулъ… потомъ замеръ, потомъ раздался снова, ближе и громче, и сталъ все приближаться.

Скоро гулъ превратился въ непрерывный грохотъ, все болѣе и болѣе оглушительный, будто разсыпающійся каменьями по всей окрестности… Раздались острые, рѣзкіе, пронзительные свистки… Наконецъ, пронесся страшный, грохочущій громъ, который, казалось, глубоко проникалъ въ нѣдра земли, отъ котораго сразу будто притаилась вся живая тварь кругомъ, содрогнулся и затрепеталъ мостъ, и отозвалась стономъ дотолѣ мирно катившаяся внизу рѣка.

Дѣвочка очнулась, открыла яркіе черные глаза и лицо ея тотчасъ же выразило крайній испугъ… Въ одно мгновенье вскочила она на ноги. Въ нѣсколько прыжковъ сильныхъ и ловкихъ, какъ бы дикая серна взлетѣла она на гору — пространство шаговъ въ десять, — и очутилась на выѣздѣ съ моста, гдѣ были заставы, а поодаль небольшой сторожевой домикъ.

Она тревожно глянула на поѣздъ…

Паровозъ шипѣлъ, выпуская паръ съ боковъ и будто звѣрь на двухъ бѣлыхъ крыльяхъ, съ двумя тусклыми глазами, упертыми въ землю, громыхалъ и несся, но казалось… стоитъ на мосту саженяхъ въ трехъ отъ нея!

Дѣвочка въ два скачка перемахнула полотно желѣзной дороги. Но когда она была на второй парѣ рельсовъ, за ней пахнуло вѣтромъ, а поѣздъ уже взвизгнулъ на первой парѣ, и мчась покрылъ то мѣсто, гдѣ она только-что проскользнула.

Она быстро нагнулась, взяла съ земли свернутый красный флагъ, обернулась и выпрямившись, высоко подняла съ нимъ руку.

Это была ея служба: signaler le train, т. е. объявлять путь свободнымъ.

Машинистъ съ сѣдою бородой все видѣлъ, перегнулся съ тендера въ сторону дѣвочки и, поднявъ руки со злобно сжатыми кулаками, отчаянно крикнулъ:

— Проклятое созданіе! Каждый разъ!..

Но поѣздъ былъ уже далеко, и она словъ не слыхала.

Машинистъ обернулся къ кочегару, нагнувшемуся у угля: съ лопатой, и взволнованно прибавилъ:

— Несчастный ребенокъ! Sacré nom de nom…

— Toujours — Elzà Gazelle? усмѣхнулся тотъ равнодушно.

— Да. Эльза! И прозвище газели не поможетъ. Увидите. Не нынче, завтра будетъ раздавлена. Et une belle enfant — вотъ обида. Этого оставить нельзя. Сегодня сдѣлаю формальный докладъ на бумагѣ. Словесно нашихъ чертей шефовъ и су-шефовъ не проймешь.

Дѣвочка видѣла, однако, угрожающій жестъ машиниста и грустно задумчивымъ взоромъ своихъ красивыхъ черныхъ глазъ будто непріязненно провожала вдаль поѣздъ. А онъ какъ сказочный змѣй, хрипя и обрызгивая землю злобною пѣной, извивался желѣзнымъ туловищемъ и ускользалъ по зеленой равнинѣ.

— Пожалуется на станціи опять, подумала дѣвочка, которую машинистъ назвалъ такъ же, какъ ее звалъ tout le pays — весь околотокъ…

Настоящее ея имя было Louise-Анна-Elzire Caradol, но всѣ звали ея уменьшительнымъ третьяго имени: Эльза. И всегда въ силу привычки всѣ какъ бы безсознательно прибавляли прозвище, Богъ вѣсть когда и кѣмъ, но мѣтко данное. Прозвище это: «газель» вполнѣ шло къ дѣвочкѣ съ оригинальнымъ типомъ лица совершенно чуждымъ средѣ ея.

Во всей ея фигурѣ сухощаво крѣпкой, граціозно сильной, въ дико блестящихъ глазахъ, всегда будто непріязненно и недовѣрчиво взирающихъ на людъ, во всѣхъ нервно быстрыхъ, будто пугливыхъ, но страстныхъ движеніяхъ, въ легкой, но рѣзкой поступи, въ порывистыхъ, но мягкихъ и красивыхъ изгибахъ тѣла, сказывался именно дикій горный звѣрокъ — газель.

II.

Поѣздъ исчезъ за холмомъ, но гулъ длился еще съ минуту и вдругъ послѣ долгаго свистка замеръ сразу. Поѣздъ остановился на маленькой станціи за полторы версты отъ моста и сторожеваго домика. Эльза между тѣмъ отворила настежь обѣ заставы на шоссе, пересѣкающее желѣзнодорожное полотно, и ломовой извощикъ, дожидавшійся проѣзда, двинулся съ мѣста.

Огромная и длинная фура на двухъ почти саженныхъ колесахъ, нагруженная мѣшками съ мукой и запряженная красивымъ толстогрудымъ першерономъ, будто зашипѣла, давя въ порошокъ щебень, густо разсыпанный по шоссе. Сильный, сѣрый въ яблокахъ, рабочій конь съ громаднымъ хомутомъ, украшеннымъ сверкающими мѣдными бляхами и голубымъ мохнатымъ мѣхомъ, мощно и какъ-то даже важно, безъ малѣйшихъ усилій, шагнулъ на рельсы. За возомъ двинулся молодой малый въ синей блузѣ съ бичемъ въ рукахъ. Картузъ его былъ сдвинутъ на затылокъ, а на загорѣломъ лицѣ, потномъ и лоснящемся, было бросающееся въ глаза выраженіе безсмысленнаго самодовольства и безпечной дерзости. Вздернутый толстый носъ, маленькіе сѣрые глаза, прищуренные вдобавокъ отъ солнца, схваченныя виски и широкіе скулы и, наконецъ, большой ухмыляющійся ротъ съ недостающими зубами — все сразу производило отталкивающее впечатлѣніе. Когда фура переѣхала рельсы, блузникъ крикнулъ на першерона и конь сталъ сразу. Онъ подошелъ къ Эльзѣ, сдѣлалъ шутя бичемъ на караулъ, какъ бы ружьемъ, и затѣмъ выговорилъ рѣзко, будто бросилъ слова:

— Bonjour Gazelle.

— Bonjour monsieur Philippe, отозвалась дѣвочка сухо и не смотря на него.

— А вѣдь когда-нибудь вы попадете подъ поѣздъ, прыгая какъ вотъ сейчасъ.

Дѣвочка не отвѣтила.

— Все еще сердитесь, Газель?

Она снова промолчала, но покосилась на свой домикъ.

— Silence complet! насмѣшливо воскликнулъ Филиппъ. — Ей-Богу, подумаешь, преступленье. На то хорошенькія дѣвченки и существуютъ, чтобъ ихъ цѣловали. Онѣ очень это любятъ, а только прикидываются, что обижены.

— Вотъ вы съ такими и водитесь, а меня оставьте! вымолвила Эльза вполголоса и глядя въ землю.

— Jamais! И я васъ хочу предупредить, Газель, что оно было въ первый разъ, но не въ послѣдній. Всякій разъ, что я буду проѣзжать здѣсь, я буду васъ цѣловать.

Эльза вскинула на блузника свои опущенныя глаза, и взглядъ ея вдругъ загорѣлся, большіе черные глаза, казалось, стали еще больше и еще чернѣе.

— Ни разу этого больше не будетъ! медленно, но твердо выговорила она и съ презрѣніемъ смѣрила молодого малаго. Въ голосѣ ея прозвучалъ такой горделивый гнѣвъ, что блузникъ расхохотался насмѣшливо и сталъ крутить усы.

— Скажите, съ кѣмъ вы добровольно и сладко цѣлуетесь? Я бы хотѣлъ видѣть этого счастливчика.

Эльза не отвѣтила и, повернувшись, тихо пошла къ дому, но чутко прислушивалась, двигается ли онъ за ней.

Малый, самодовольно ухмыляясь, шагнулъ къ фурѣ, хлопнулъ бичемь, вскрикнулъ: Ohé! и лошадь зашагала по шоссе. Нѣсколько разъ обернулся онъ назадъ, на заставу, и видѣлъ, что дѣвочка не входитъ въ домикъ.

Эльза ждала, и когда блузникъ былъ далеко, она вернулась на полотно, спустилась снова подъ мостъ, гдѣ въ попыхахъ оставила шляпку, корзинку съ книгами и цвѣты.

Собравъ все, она вернулась наверхъ, сѣла въ тѣни куста, на траву, около одной изъ заставъ, и стала было перебирать и перевязывать цвѣты, но черезъ минуту она бросила букетъ и легла на траву. Подсунувъ снова руки подъ голову, она протянулась на спинѣ и широко раскрывъ свои умные, выпуклые глаза, съ сѣнью длинныхъ рѣсницъ, устремила ихъ въ далекое, голубое небо.

— Какъ тамъ хорошо, просторно, тихо! тотчасъ же и какъ бывале всегда, подумала она.

И она задумалась, потомъ вздохнула протяжно и еще глубже задумалась, забывъ вполнѣ все окружающее. Черныя брови начали потихоньку сдвигаться, и рѣзкая складка, какъ бы чуждая юному лицу, легла между тонкихъ бровей, придавъ полудѣтскимъ чертамъ его не просто угрюмое и озабоченное, а почти страдающее выраженіе.

Но вскорѣ лицо снова просвѣтлѣло въ новой полудремотѣ, напавшей противъ воли. Минуты двѣ дышала она ровно и спокойно, но вдругъ, будто отъ толчка, снова открыла глаза. Внутренняя безсознательная тревога, привычка быть озабоченною, разбудила ее.

«Пора скоро запирать заставы», будто сказалъ ей кто-то во снѣ.

Она прислушалась чуткимъ и привычнымъ ухомъ, не слыхать ли свистковъ идущаго поѣзда. Но все было тихо и безмолвно въ окрестности. Только вдали, на станціи, однообразно и протяжно безъ перерыва гудѣлъ дежурный паровозъ, да на рѣкѣ пиликали кулики, прыгая по песчаному берегу, да еще гдѣ-то въ густой травѣ, полу сожженной солнцемъ, трещали невидимые кузнечики.

Наконецъ, раздался стукъ экипажа и конскій топотъ. Появилась соломенная колясочка съ элегантною дамой и мальчикомъ, правившимъ парой лошадокъ пони, и, шибко промелькнувъ чрезъ заставы и чрезъ рельсы, умчалась далѣе…

— La comtesse d’Hauteville… подумала дѣвочка, но пользуясь, что укрыта кустомъ, не двинулась поклониться. Она сладко зѣвнула нѣсколько разъ, вынула руки изъ-подъ головы, потянулась и, наконецъ, лѣниво поднявшись, сѣла. Масса волосъ нависла черными лохмами на лобъ и щеки. Эльза нехотя, медленными движеніями, попробовала было собрать волосы на затылкѣ въ пучекъ, но ленты не было. Она поглядѣла около себя, увидѣла свой букетъ, перевязанный лентой, и осталась будто въ раздумьѣ: устроить волосы и разстроить букетъ, или остаться такъ, а букетъ цвѣтовъ не разорять. Она отбросила опять лохматые кудри за спину, надѣла шляпку и взяла корзинку и цвѣты.

— Надо итти домой, шепнула она, но не двинулась, а задумалась, и долго просидѣла неподвижно… И постепенно взглядъ снова потускнѣлъ отъ раздумья, лицо стало опять озабоченно, даже слегка грустно. Правая рука между тѣмъ почти безсознательно обрывала лепестки маргаритки, торчавшей изъ букета… Она гадала и почти машинально повторяла слова гаданья собственнаго изобрѣтенія.

— Умру. Скоро. Не скоро. Сейчасъ. Никогда. Умру. Скоро…

Послѣдній бѣленькій лепестокъ сказалъ: «Никогда». Она поникла головой и вздохнула.

«Надо домой», думалось ей. — Какъ прежде хорошо было всегда дома. А теперь?".

Теперь только и хорошо, когда поутру, наскоро и молча напившись кофе, ускользнетъ она изъ дому и побѣжитъ въ школу, за три версты, которую держатъ, обучая всему, монахини. У нихъ хорошо. Les soeurs добрыя. Только одна между ними злая. И то отъ болѣзни, какъ говорятъ… И подольше старается она отсутствовать изъ дому у этихъ soeurs, монахинь. Когда есть какой предлогъ, до сумерекъ не заглядываетъ она домой. И каждый разъ бранится «онъ» грубымъ голосомъ. И каждый разъ угрюмо пробурчитъ она что-нибудь въ отвѣтъ, поворачиваясь къ нему спиной.

— Избить бы тебя разъ хорошенько! Rôdeuse et radoteuse! бранится онъ. — Ну, да, вотъ погоди, скоро тебя посадятъ за настоящее занятіе. Довольно болтаться. Ты ужъ не маленькая!

И долго бранится онъ на всѣ лады. Онъ, который еще недавно былъ чужой человѣкъ въ ихъ домѣ, простой рабочій, наемникъ, взятый за десять франковъ на ихъ харчахъ. А теперь? Теперь il fait le maitre… Онъ заставляетъ ее замѣнять себя — signaler le train, даже ночью, даже въ слякоть и холодъ. А мать молчитъ…

Знакомые часто говорятъ ей про него, называя его: «Le bon ami de ta mère».

И это названіе рѣжетъ ей ухо, звучитъ обидой. Почему? Она сама не знаетъ. Быть можетъ, потому, что это оскорбляетъ дорогую ей память покойнаго отца. А между тѣмъ, это лишь глупое ребячество. Всѣ говорятъ ей, что она по малолѣтству и простотѣ судитъ мать и «его» — несообразно глупо.

— Ainsi va le monde! говорятъ ей.

Старшая сестра ея, красавица, живетъ у пожилого холостяка господина Грожана не прислугой и не хозяйкой; онъ ее зоветъ женой, но въ меріи они не были. Другая сестра ея пропала безъ вѣсти, уйдя изъ дому вскорѣ послѣ смерти отца. Говорятъ, она болтается въ Парижѣ… Она забыла и мать, и ее Эльзу, и братишку Этьена, котораго она очень любила прежде. Это стыдно. А они всѣ говорятъ: Quoi, donc. Ainsi va le monde!

Разные нахалы, проѣзжіе чрезъ полотно дороги, часто среди бѣлаго дня, а въ особенности вечеромъ, когда она отворяетъ имъ заставы, ловятъ ее, чтобы насильно расцѣловать. По большей части, будучи всегда на сторожѣ, она спасается, какъ настоящая газель, ловкимъ прыжкомъ въ сторону… Догнать же ее и поймать — напрасный трудъ. Не даромъ заслужила она свое прозвище. Когда она жалуется на этихъ нахаловъ, всѣ смѣются.

— Дѣло простое! Le grand mal. Таковъ свѣтъ…

А она и вѣритъ и не вѣритъ имъ всѣмъ. Неужели весь свѣтъ таковъ… А какъ же отецъ покойный говаривалъ совсѣмъ не то… Мала она была, когда онъ былъ еще живъ и обожалъ ее… Но все-таки многое она помнитъ…

И часто задумывалась такъ Эльза-Газель и терялась въ догадкахъ и противорѣчіяхъ, спорила сама съ собой, и уставала душевно, и отчаивалась…

Все, что было въ ней отъ природы, еще не опредѣлилось, не выработалось, не окрѣпло… и въ борьбѣ съ окружающимъ смолкало, будто уступало. Но затѣмъ вдругъ снова шевелилось и прорывалось негодуя… И запуганная дѣвочка, и энергическая дѣвушка, — сказывались теперь въ ней равно, одновременно, поочереди. Ребенкомъ она перестала быть или переставала, а женщиной еще не стала.

III.

Поѣздъ, пролетѣвшій черезъ мостъ и остановившійся у станціи, простоялъ три минуты. Человѣкъ десять пассажировъ сошли на платформу. Все это были обыватели мѣстечка Теріэль и даже личные знакомые начальника станціи и всѣхъ служащихъ. Только одна дама, франтовски одѣтая, была никому неизвѣстна… Одинъ изъ пріѣзжихъ отдалъ багажный билетикъ молодому блузнику и вымолвилъ:

— Фредерикъ, тутъ мои пустыя корзины въ багажѣ… Оставь пока у себя.... Я какъ-нибудь заѣду и возьму.

— Что вамъ безпокоиться, г. Бретейль, я и самъ довезу на фурѣ, какъ поѣду ввечеру… Мнѣ нужно къ Грожану. Ему громадную посылку въ два пуда сдать надо…

— Ну, ладно, отвѣчалъ пріѣхавшій, человѣкъ лѣтъ пятидесяти, но моложавый на видъ, одѣтый въ коричневый плисовый пиджакъ уже нѣсколько поношенный.

Это былъ уроженецъ и обитатель Теріэля, владѣлецъ дома и небольшой земли, которая вся была подъ огородомъ и фруктовыми деревьями. Брейтель былъ торговецъ овощами и фруктами, которые давали ему и его семьѣ очень порядочныя средства къ жизни. Овощи сдавались на станціи и шли въ Парижъ товаромъ, фрукты онъ самъ отвозилъ въ магазинъ, поставщикомъ котораго былъ уже нѣсколько лѣтъ.

Фредерикъ, малый двадцати трехъ лѣтъ, съ добрымъ и глуповатымъ лицомъ, былъ служащій на станціи при багажномъ отдѣленіи. Онъ былъ извѣстенъ своею простоватостью, но за благодушіе и готовность всегда всякому услужить — усерднаго малаго всѣ любили… Только молодыя дѣвушки окрестности относились къ нему свысока, ибо онъ былъ чрезвычайно дуренъ собой, мѣшковатъ въ движеніяхъ, да къ тому же Альзасецъ по происхожденію и, слѣдовательно, говорилъ съ очень смѣшнымъ акцентомъ.

Бретейль зашелъ въ служебную комнату начальника станціи, но того не оказалось; онъ былъ еще на платформѣ, хотя поѣздъ уже скрылся изъ виду. Бретейль поздоровался съ двумя служащими… Одинъ считалъ деньги, вырученныя за продажу нѣсколькихъ билетовъ. Другой игралъ пальцами на телеграфномъ аппаратѣ и вдругъ расхохотался звонко.

— Что вы? обернулся къ нему кассиръ.

— Да вотъ у Альфонса просилъ фрачную пару одолжить на одинъ вечеръ, чтобъ отравиться въ четвергъ на балъ… Ну, отвѣчаетъ мошенникъ, что всего не можетъ дать… Фракъ и жилетъ пришлетъ съ кондукторомъ курьерскаго поѣзда, а панталоны не можетъ прислать и отвѣчаетъ, что они… — И покосившись на вошедшаго въ комнату Бретейля, телеграфиста смолкъ.

Товарищъ его подошелъ къ аппарату, взялъ бумажную ленту въ руки и, прочтя знаки, началъ тоже смѣяться. Бретейль вышелъ въ противоположныя двери и пошелъ повидаться съ пріятелемъ, продавцомъ газетъ, у котораго онъ бралъ старые номера.

— Вы ему скажите, чтобъ онъ вамъ, все-таки, панталоны присылалъ… На нашемъ балу сойдетъ… говорилъ между тѣмъ кассиръ. — А то и просто надѣньте свои клѣтчатыя… Прослывете хоть за англичанина.

Телеграфистъ заигралъ пальцами и затѣмъ черезъ нѣсколько минутъ, получивъ отвѣтъ, снова началъ хохотать. Между тѣмъ кассиръ выглянулъ въ окно на платформу и увидѣлъ начальника станціи, который весело разговаривалъ съ незнакомою, изящно одѣтою дамой.

— Кто эта такая? Пріѣзжая? удивился онъ. — Посмотрите съ кѣмъ это г. Туртуа любезничаетъ… Хорошенькая женщина… И какъ одѣта. Quel chien — во всемъ.

— Diable, diable… Прелестная! воскликнулъ телеграфистъ. — И къ намъ? У насъ эдакихъ пассажирокъ по одной въ годъ бываетъ. C’est louche…

Между тѣмъ станціонный начальникъ подалъ руку франтихѣ и повелъ ее къ себѣ.

— Господа… Стаканъ воды à madame… сказалъ онъ, вводя даму въ горницу. — Присядьте пока.

Онъ указалъ ей на деревянную скамью. Телеграфистъ бросился за водой въ сосѣднюю горницу.

— О, да… Я устала… выговорила дама аффектированно и жеманясь.

Между тѣмъ, сходивъ за газетой къ пріятелю, Бретейль вернулся и не входя вглядывался пристально въ пріѣзжую сквозь пріотворенную дверь. Онъ видѣлъ эту даму еще въ Парижѣ не вдалекѣ отъ вокзала. Она, обгоняя его, быстро пронеслась мимо него въ коляскѣ вмѣстѣ съ какимъ-то господиномъ уже пожилыхъ лѣтъ въ сѣромъ complet. Кучеръ ихъ почти оглушилъ его хлопаньемъ бича, такъ какъ пѣшеходовъ на улицѣ было много, а экипажъ двигался быстро… Затѣмъ на платформѣ вокзала онъ издали опять видѣлъ, какъ она сѣла въ первый классъ, а ея спутникъ, повидимому, важное лицо, остался предъ вагономъ до самого отхода поѣзда. Когда поѣздъ пошелъ и вагонъ Бретейля двигался мимо господина въ сѣромъ платьѣ, Брейтейль увидѣлъ въ петличкѣ его пиджака, а равно и на снятомъ пальто, которое онъ держалъ въ рукѣ, красныя ленточки Почетнаго Легіона. Къ тому же это были не бантики, а кружочки… Господинъ былъ не просто кавалеръ — chevalier, а officier — офицеръ, а можетъ быть и командоръ ордена.

И вдругъ эта дама его сошла съ поѣзда въ это же захолустье, въ Теріэль…

«Любопытно, diantre… Кто такая?» думалъ онъ теперь, глядя на красивую женщину, которая сѣла и любезничала съ начальникомъ станціи.

И Бретейль заднимъ ходомъ прошелъ во дворъ, гдѣ его ждала лошадь, а мальчишка-сынъ дремалъ въ телѣжкѣ.

Дама, удивившая всѣхъ, была въ сѣромъ шелковомъ платьѣ, отдѣланномъ стеклярусомъ, съ голубымъ бантикомъ на шеѣ, который оттѣнялъ ея свѣтлое и дерзко оживленное лицо. Шляпка затѣйливая и вычурная была совсѣмъ на затылкѣ, причемъ кружево, перья, розовая птичья голова съ крыломъ, ленты, тюль и тотъ же черный стеклярусъ — все перепуталось на шляпкѣ, которую за всѣми этими украшеніями было даже не видно. Шляпка, собственно говоря, какъ бы не существовала или вся состояла изъ одной хитрой отдѣлки. На груди дамы блестѣли тонкая, золотая цѣпочка и эмалевые маленькіе часы, прицѣпленные къ брошкѣ съ крупнымъ изумрудомъ въ pendant къ такимъ же серьгамъ. На рукѣ былъ большой браслетъ съ моднымъ oeil de chat, а на пальцахъ широкой и плоской руки сіяло нѣсколько мелкихъ колецъ и одинъ перстень — крупный брилліантъ съ рубинами, изображавшими цвѣтокъ. Въ рукахъ дамы былъ сѣрый пледъ, маленькій красный сакъ-вояжъ изъ сафьяна, зонтикъ и вѣеръ.

Бѣлокурые волосы, безпорядочно завитые и взбитые хохломъ, топырились на головѣ, спутываясь съ отдѣлкой шляпы, и затѣмъ падали на лобъ почти до самыхъ бровей. Дерзкіе, большіе, сѣрые глаза были едва замѣтно подсурмлены, а на лицѣ, щекахъ и шеѣ виднѣлась розовая пудра. Сильный запахъ духовъ наполнилъ комнату съ ея появленіемъ.

Быстро оглядѣвшись и окинувъ всѣхъ, она усѣлась, откинувшись развязнымъ движеніемъ на спинку скамьи и небрежно бросила на полъ свой пледъ и сакъ.

— Oh, vrai, je suis éreintée! Право, надорвалась, воскликнула она. — Эти путешествія не по мнѣ. Я ненавижу путешествовать. Я не понимаю, какъ англичане вѣкъ свой странствуютъ… Что же вы стоите. Садитесь. Tenez… Il y en a pour deux… Потѣснимся. Я этого не боюсь, quant aux hommes!

Она передвинулась на край скамейки тѣмъ же быстрымъ и. рѣзкимъ движеніемъ. Станціонный начальникъ поблагодарилъ, но не сѣлъ.

— Не желаете… такъ стойте. Вы упрямецъ. Какъ васъ зовутъ?

— Туртуа, сударыня…

— Вы здѣсь шефомъ.

— Точно такъ.

— Oh, quelle chaudière… Это не лѣто, это адъ… Но у насъ, въ Парижѣ, еще жарче… Въ театрахъ нельзя бывать. Вчера я была въ Буффъ… Задохнулась.

Кассиръ, давно бросивъ свое занятіе, робко глядѣлъ пріѣзжей прямо въ лицо и улыбался подобострастно.

«Хорошенькая, чертъ побери»! думалъ онъ. «И въ Теріэль?.. Къ кому? Новая владѣлица какого-нибудь замка въ окрестности или виллы… Но лошадей никакихъ на дворѣ нѣтъ. Какъ же она отправится отсюда».

Телеграфистъ, по фамиліи Багетъ, принесъ въ рукѣ стаканъ воды, полный до краевъ, и конфузливо подалъ.

— Она мнѣ вреда не причинитъ? спросила дама, смѣясь и озорно глядя въ глаза красиваго молодого человѣка.

— Нѣтъ. Я чистой налилъ, наивно отвѣтилъ этотъ, смущаясь еще болѣе.

Она взяла переполненный стаканъ двумя пальчиками и шаловливо закидывая голову назадъ, выговорила:

— Можно? но не дожидаясь отвѣта, она сплеснула треть воды на полъ…

— У насъ вода хорошая! объявилъ начальникъ стайціи. — Кто ее попьетъ, насъ сейчасъ полюбитъ. Лучше вашей парижской.

— Не смѣйте обижать Парижъ! топнула она ножкой и начала пить воду медленно, кончиками губъ и маленькими глотками, какъ еслибъ это былъ ликеръ.

Вода съ мокраго стакана капала ей на платье, перчатки и вѣеръ, лежавшіе на колѣняхъ.

— Вы измочитесь…

— Важность какая! отозвалась она.

Пока она пила, телеграфистъ, стоя передъ ней, такъ же какъ и кассиръ, недоумѣвающимъ взглядомъ мѣрилъ ее съ головы до ногъ.

«Qui diable èa peut-être?» думалъ онъ. Увидя, наконецъ, красивый пледъ дамы брошеннымъ на полу, онъ нагнулся, чтобы поднять его. Она презрительно глянула на него.

— Оставьте… Какой нервный…

— Я желалъ, сударыня, услужить вамъ, умильно глядя на нее, отозвался тотъ.

— Voyez moi èa… Quelles blandices… Туда же…

— Полъ грязенъ, затоптанъ, будто извинился онъ.

— Наплевать… Je m’en fiche… Пледъ не мой. Меня имѣли глупость заставить его взять. Въ эту жару! Ну, и пускай измарается въ грязи… Ну, берите стаканъ. Довольно. Я боюсь схватить горловую жабу. Что я тогда буду дѣлать въ вашей глуши, въ этой дырѣ. Околѣвать?!

— Мы васъ по своему вылѣчимъ!.. усмѣхнулся Туртуа, перемигиваясь съ остальными молодыми людьми.

Дама замѣтила пролитую на колѣняхъ воду и обтерла ее перчатками. Затѣмъ она распахнула вѣеръ, сѣла нога на ногу, откачнулась снова назадъ на спинку скамьи и, высунувъ носокъ лайковой ботинки, начала качать ногой.

— Ну, теперь… Voyons… Говорите… Какъ же я доберусь въ Теріэль. Я не могу пѣшкомъ итти. Я умру на дорогѣ, тутъ два километра до города, — и она разсмѣялась, — до деревни, хотѣла я сказать… Voyons… Будьте милы. Скажите, какъ же я доберусь.

— Надо это устроить! Я сейчасъ пойду, соображусь, сказалъ Туртуа.

— Вамъ надо въ Теріэль? спросилъ кассиръ.

— Вы глухи?.. Я десять разъ это сказала.

— Въ самый, то-есть Теріэль, въ мѣстечко или въ окрестность его.

— О! Онъ невыносимъ, ce blanc-bec… со своими разспросами! воскликнула дама. — Да, да, да, сударь… въ Теріэль! Въ самый Теріэль.

— Надо послать туда попросить лошадь и телѣжку… Другого средства нѣтъ. А пока вы у насъ подождите… Дѣлать нечего.

Аппаратъ зазвонилъ… Телеграфистъ Багетъ сѣлъ за него и, разобравъ депешу на бумажной лентѣ, обратился къ начальнику…

— Странно, сказалъ онъ… — Такой дамы адресатки у насъ нѣтъ. Депеша въ мѣстечко Теріэль и госпожѣ Розѣ Дюпре.

— Какъ же мы ее отправимъ? спросилъ Туртуа.

Громкій хохотъ дамы заставилъ обоихъ обернуться на нее.

— Вы божественны… господа желѣзнодорожники. Это дѣтская наивность. Честь имѣю представиться… Роза Дюпре. Депеша мнѣ. Это мой. C’est mon imbécile… Онъ не можетъ часу прожить безъ меня… Его зовутъ — г. Годріонъ. Чтобы выходила веселая фамилія, я его часто зову — Monsieur Gaudriole. Ну, давайте. Что онъ тамъ болтаетъ…

Телеграфистъ хотѣлъ писать.

— Не надо. Говорите, что тутъ.

— О, только четыре слова.

И онъ прочелъ: «Подтверждаю требованіе возвратиться завтра». Эрнестъ.

— C’est èa. Я такъ и ожидала… Ну, онъ ошибся въ разсчетахъ. Я завтра назадъ не поѣду… L’imbecile думаетъ, что здѣсь есть кому за мной приволокнуться… Въ этой дырѣ? Онъ ревнивъ, какъ Турокъ… Ну-съ. А я все-таки не знаю, какъ я поѣду…

— Бретейль тоже изъ Парижа сейчасъ пріѣхалъ, вспомнилъ кассиръ. Онъ вѣрно на лошади отправляется домой.

— Отлично, воскликнулъ Туртуа. — Онъ еще не уѣхалъ? Сбѣгайте скорѣе. Скажите ему, что онъ доставитъ въ Теріэль прехорошенькую женщину. Его злюка жена его побьетъ за нее.

Кассиръ выбѣжалъ.

Телеграфистъ быстро переписалъ депешу и подалъ ее дамѣ.

— Зачѣмъ. Мнѣ не нужно! отозвалась она.

— Это моя обязанность… Бросьте… но возьмите.

— Vous m’embêtez!

Молодая женщина взяла депешу, задумалась и улыбнулась. Потомъ она сморщила брови и шепнула: Comme cela se trouve.

— Г. Бретейль?.. спросила она. — Вы сказали Бретейль.

— Да. Это нашъ бывшій мэръ, старожилъ Теріэля, объяснилъ начальникъ станціи.

— Я пойду сама его найду. Гдѣ мои картоны. Ахъ, да, тамъ… Спасибо за воду и за все… До свиданія, дѣти мои.

Женщина поднялась, быстро собрала свои вещи и, шумя юпками по полу, какъ то театрально вышла изъ комнаты на платформу.

— Ну, мой милый, выговорилъ Туртуа телеграфисту, — умрите, но узнайте мнѣ сегодня въ мѣстечкѣ, кто эта… волшебница… Надѣюсь, что она… ne coûte pas les yeux de la tête.

— Une vraie Parisienne! восторженно замѣтилъ телеграфистъ Багетъ.

— Vous voulez dire — une femme de Paris! усмѣхнулся начальникъ.

IV.

Бретейль, усѣвшись въ свою маленькую телѣжку около сына, задержался, разговаривая съ Альзасцемъ Фредерикомъ, котораго онъ любилъ. Этотъ спросилъ про Парижъ.

— Что Парижъ? говорилъ онъ. — Черта ему сдѣлается. Все стоитъ на своемъ мѣстѣ, avee son gros ventre — со своимъ бездоннымъ чревомъ, которое съѣдаетъ почти все, что родится во всей Франціи. Все мы, провинціалы, ему за его деньги отдаемъ, отъ быковъ и барановъ, до качановъ и редиски… Все… Все жретъ этотъ звѣрь. Всѣ наши продукты… до дочерей включительно.

— Хотѣлъ бы я тамъ побывать! простовато ухмыляясь, проговорилъ Фредерикъ.

— Э… не совѣтую… Это заразное мѣсто для молодого человѣка. А впрочемъ, вы, mon garèon, такой благоразумный, что вамъ можно. Ступайте.

— Все не могу собраться, г. Бретейль.

— Чего же собираться. Далеко-ль тутъ. Всего два часа, ѣзды…

— Времени нѣтъ. Да и какъ-то… ей Богу… Страшно…

— Поѣдемте со мной какъ-нибудь. Я вамъ весь городъ покажу.

Фредерикъ помолчалъ и хотѣлъ снова что-то спросить, когда на подъѣздѣ раздался голосъ кассира.

— Будьте столь добры, г. Бретейль, подвезите даму въ Теріэль.

— Охотно… Кого же это?.. Разряженную даму, что я видѣлъ?… Кто она?

— Я не знаю. Хорошенькая женщина — это я знаю… Но кто она и къ кому — не знаю…

— Въ самый Теріэль. Къ намъ она…

— Да…

— Странно! Кто-жъ бы это, къ кому? выговорилъ Бретейль, и прибавилъ сынишкѣ: — слѣзай, пѣшкомъ добѣжишь, голубчикъ. Скажите, что я готовъ, но моя телѣжка тряская.

Кассиръ повернулся, чтобъ итти, но тотчасъ столкнулся въ дверяхъ съ выходящею дамой.

— А, вотъ и вы, сказалъ онъ. — Г. Бретейль говоритъ, что очень радъ подвезти такую прелестную женщину.

— Которую онъ даже и не видалъ еще?.. отозвалась франтиха и прибавила: — Ну. Держите все это. Вотъ такъ… Уроните. Ахъ, какъ вы неловки.

И сунувъ пледъ, зонтикъ, сакъ-вояжъ и два картона, пришедшіе багажомъ, въ руки молодого человѣка, женщина ловко подобрала юпки и быстро сбѣжала по ступенямъ подъѣзда. Онъ послѣдоваль за ней.

— Г. Бретейль… здравствуйте! крикнула она, весело подбѣгая.

— Здравствуйте, вымолвилъ этотъ, недоумѣвая.

— Срамъ какой… Oh c’est bien mauyais. Не узнавать старыхъ знакомыхъ.

Бретейль, обернувшись прямо къ женщинѣ, внимательно глядѣлъ во всѣ глаза, удивляясь, и наконецъ воскликнулъ:

— Чтобъ меня чертъ побралъ, если я васъ узнаю… Но толосъ? Голосъ? Sac-à-papiers!.. Знакомый голосъ.

— Мѣсто, г. Бретейль… Очищайте мѣсто давнишней пріятельницѣ, которую вы, старый срамникъ, узнавать не хотите…

Бретейль передвинулся въ телѣжкѣ. Она, смѣясь легко вскочила на подножку, но зацѣпила за что-то оборкой и платье затрещало… Цѣлый клокъ былъ вырванъ и повисъ, а подъ нимъ блеснула въ широкой дырѣ розовая юпка…

— Ай… вскрикнулъ кассиръ… — Ваше платье! C’est fait.

— О, такова судьба всѣхъ моихъ платьевъ… Это упрямилось двѣ недѣли и вотъ, наконецъ-то, рѣшилось разорваться. Ну, давайте вещи… Кладите въ ноги. Спасибо. Цѣлую васъ. Ну-съ, все готово, г. Бретейль…

Буржуа хлопнулъ бичемъ и отъѣхалъ отъ вокзала. Онъ сидѣлъ все полуобернувшись и съ недоумѣніемъ глядѣлъ въ лицо сосѣдки.

Она смѣялась и, нагибаясь, подставляла ему лицо.

— Ближе… Ближе, «рара» Бретейль. Хорошенько разглядите.

— Чтобы меня чертъ побралъ, если я узнаю! воскликнулъ тотъ снова.

— Онъ васъ сейчасъ уберетъ… потому что вы сейчасъ меня узнаете. Подумайте. Догадайтесь.

— Чего думать! Я уже думалъ, даже голова затрещала отъ догадокъ… Вы изъ Теріэля. У насъ я васъ зналъ или гдѣ въ другомъ мѣстѣ?