Мышонок (Салиас) — ДО

МЫШЕНОКЪ.

РАЗКАЗЪ.

I.

Въ красивомъ домѣ на одной изъ большихъ московскихъ улицъ, въ уютномъ кабинетѣ, у письменнаго стола сидѣлъ часа въ три ночи пожилой человѣкъ.

На столѣ горѣла одна свѣча, уже огарокъ, другая, догорѣвъ въ шандалѣ, полыхала вмѣстѣ съ бумагой, съ которою была воткнута. Огонекъ то ложился и стлался по мѣдному краю, то подымался и тянулся, будто силясь ухватить что-то въ воздухѣ, то исчезалъ совсѣмъ, замеръ, гасъ…

Андрей Ивановичъ Каменевъ уже давно сидѣлъ у стола неподвижно и глубоко задумавшись. Лицо его было сумрачно и вмѣстѣ съ тѣмъ казалось будто тоскливо испуганнымъ. Онъ не сидѣлъ откинувшись на спинку кресла, а весь сгорбился, безпомощно сложивъ руки на колѣняхъ ладонями вверхъ.

На столѣ предъ нимъ лежали два большія письма, уже надписанныя и запечатанныя гербовою печатью, а около нихъ. лежалъ толстый револьверъ, называемый «бульдогъ». Каменевъ писалъ у стола съ полуночи и почти до трехъ ночи. Одно письмо было по адресу знакомаго присяжнаго повѣреннаго и заключало извѣщеніе, что все его имущество, приблизительно въ пятьдесятъ тысячъ, Каменевъ не оставляетъ никому, а «бросаетъ»… Пускай съ этимъ имуществомъ будетъ поступлено какъ съ выморочнымъ. Наслѣдниковъ оказаться не можетъ, такъ какъ ни близкой, ни дальней родни у него нѣтъ.

Другое письмо было на имя Александра Матвѣевича Вьюшина, друга и товарища Каменева еще по школьной скамьѣ.

Онъ писалъ другу, что наконецъ рѣшился покончить съ собой, исполнить то, о чемъ столько разъ было вмѣстѣ говорено. Онъ просилъ друга не пенять на него, что онъ, не имѣя наслѣдниковъ, не оставляетъ ему своего состоянія… Ему, другу, оно ни на что собственно не нужно, такъ какъ онъ самъ со средствами, да къ тому же, такъ же какъ и онъ Каменевъ, одинокъ на свѣтѣ.

Теперь, написавъ оба письма и запечатавъ ихъ, Каменевъ сидѣлъ предъ письмами и предъ вынутымъ изъ стола револьверомъ и мысленно унесся далеко назадъ въ свое прошлое. Вся его жизнь проходила и прошла предъ его глазами. Какая нелѣпая, незадачливая жизнь!.. Не столбовая, торная дорога, а проселокъ… Какая пустота и глушь!

Только четыре крупныя событія среди цѣлой сорокалѣтней мелочной и однообразной жизни. Два событія радостныя, свѣтлыя, и два событія горькія, два страшные удара судьбы.

Женитьба, рожденіе сына, а затѣмъ потеря этихъ обоихъ любимыхъ существъ, — сначала этого сына, а затѣмъ и этой жены, и ничего не осталось, хоть начинай жить сначала, имѣя полстолѣтія на плечахъ… Что же остается? Понятно, одно — самоубійство. Жить незачѣмъ. Причинъ нѣтъ. Все надоѣло, глаза намозолило. Дѣла нѣтъ, цѣли нѣтъ, страсти какой нибудь, хоть порока что ли какого, — никакихъ не было и нѣту. Радъ бы кутить и пить начать съ горя, но оно немыслимо по природѣ. Радъ бы въ монахи поступить, но вѣры нѣтъ во спасеніе иночествомъ. А тоска загложетъ въ монастырѣ еще хуже… Здѣсь въ міру можно хоть раздражаться, злобствовать, завидовать счастью другихъ, негодовать и проклинать все и всѣхъ… Въ стѣнахъ монастыря и этого будешь лишенъ. Да, только одно осталось, успокоиться, лечь. И не отъ усталости, а отъ праздности. Жизнь не утомила, силы есть, но не на что ихъ дѣвать.

Смерть жены и единственнаго сына не надорвала его сердца, его силъ, а порвала его связь съ міромъ. Эти два любимыя и любившія его существа были звеномъ между нимъ и этимъ міромъ. Онъ жилъ для нихъ, для ихъ существованія. Ихъ жизнь была его жизнью. И теперь ничего нѣтъ. Онъ будто умеръ, а нѣкто, оставшійся въ немъ въ живыхъ, — животное, способное чувствовать лишь потребность голода, жажды и сна. А крутомъ возмущающее разумъ движеніе и суетня, безумный людской бѣгъ взапуски, называемый существованіемъ.

«Да! Надо воспользоваться этою возможностью, этимъ какъ бы правомъ, дарованнымъ природой — уничтожить самого себя!» думается Каменеву. «Какой ужасъ, еслибы человѣкъ не могъ убить себя!»

II.

Жизнь Каменева прошла черезчуръ заурядно. Семи лѣтъ остался онъ сиротой безъ отца и матери на попеченіи у дальной родственницы — старой дѣвицы, которую изъ приличія, по ея желанію, называлъ тетушкой. Воспитательница, женщина простая, недалекая, только ту пользу и сдѣлала мальчику, что сохранила ему въ цѣлости его небольшое состояніе, оставшееся послѣ родителей. Потерявъ родственницу на пятнадцатомъ году отъ роду, Каменевъ остался уже совершенно одинъ на свѣтѣ. Онъ былъ только въ пятомъ классѣ гимназіи и могъ свертѣться, какъ многіе одинокіе юноши. Но онъ продолжалъ усиленно заниматься, окончилъ курсъ и легко поступилъ въ университетъ.

Быстро пролетѣли и студенческіе годы.

Выйдя изъ университета двадцати трехъ лѣтъ, Каменевъ поступилъ на службу въ одномъ изъ провинціальныхъ городовъ. Зачѣмъ онъ это сдѣлалъ — онъ самъ не зналъ. Средства къ жизни были изрядныя, благодаря имѣнію, приведенному въ порядокъ родственницей, — а для одинокаго человѣка средства эти были даже велики. Честолюбія Каменевъ не ощущалъ въ себѣ ни малѣйшаго. Вдобавокъ, все, что составляло суть его новыхъ занятій по службѣ, было ему на столько чуждо, а иногда казалось столь несообразно, что любви къ дѣлу быть не могло.

Чрезъ два года молодой человѣкъ, подававшій большія надежды по мнѣнію начальства, подалъ въ отставку и уѣхалъ къ себѣ въ черноземное имѣніе. Здѣсь, занявшись сельскимъ хозяйствомъ, Каменевъ почувствовалъ себя сразу гораздо бодрѣе и веселѣе, а главное — умнѣе. Онъ самъ не сознавалъ, что былъ отъ природы меланхоликомъ и, кромѣ того, изъ такихъ людей, которыхъ онъ самъ опредѣлить точно не могъ, а между тѣмъ готовая кличка такого рода людямъ уже давно существовала. Онъ былъ ни болѣе, ни менѣе какъ безсознательный мизантропъ.

Отлучившись два раза изъ деревни въ Москву и въ Петербургъ по дѣламъ, онъ находилъ удовольствіе бывать въ разныхъ увеселительныхъ мѣстахъ, въ театрахъ и концертахъ. Онъ съ удовольствіемъ глядѣлъ какую нибудь комедію или драму, еще съ большимъ удовольствіемъ слушалъ музыку, къ которой у него было особенное влеченіе; но все это отравлялось для него однимъ обстоятельствомъ — присутствіемъ публики, необходимостью быть среди толпы. «Эхъ, все бы хорошо, кабы не люди!» думалъ онъ. Онъ мечталъ, какъ было бы хорошо слушать хорошую концертную музыку и не только быть одному въ цѣлой залѣ, но еще бы лучше было, еслибъ инструменты играли сами, не были въ рукахъ разныхъ физіономій: и толстыхъ, и худыхъ, и рыжихъ, и черныхъ и чертъ знаетъ какихъ…

Обдѣлавъ свои дѣла, то-есть заложивъ имѣніе, не затѣмъ чтобы растратить деньги, а за тѣмъ чтобы расширить и усовершенствовать хозяйство, Каменевъ окончательно засѣлъ въ деревнѣ.

Такъ прошло лѣтъ пять, и за это время онъ не только много прочелъ, но выучился, при помощи грамматикъ и лексиконовъ, тремъ языкамъ. Въ три года, или лучше сказать, въ три свободныя отъ хозяйства зимы, онъ выучился по-нѣмецки, по-англійски и по-италіянски. Одно время эти три языка какъ-то странно перепутались у него въ головѣ, но затѣмъ понемножку все улеглось по своимъ мѣстамъ, все распредѣлилось, какъ распредѣляются вещи по разнымъ ящичкамъ или полочкамъ какого нибудь шкафа.

Долгіе зимніе вечера Каменевъ короталъ одинъ одинешенекъ за книгой. Онъ выписывалъ безъ разбора всевозможныя книги, объявленія о которыхъ попадались въ газетахъ. Онъ жадно бросался на все, что излагалось популярно, будь то естественныя науки, астрономія или философія, которую кто-то мѣтко прозвалъ «бродячею».

Понемногу и незамѣтно Каменевъ самъ себя образовалъ безо всякой системы, но тѣмъ не менѣе могъ назваться вполнѣ просвѣщеннымъ человѣкомъ.

Однако тоска одинокой жизни подчасъ сказывалась томительно. Часто приходило молодому затворнику на умъ, что жизнь на свѣтѣ безъ семьи — не жизнь. Основаніе всего, смыслъ всего, причина и цѣль всего — семья. Это тотъ китъ, на которомъ земной шаръ стоитъ незыблемо. Это тотъ невидимый Архимедовъ рычагъ, которымъ человѣкъ самый слабый самое непосильное осилитъ. Еслибы спросили у него тогда, хочетъ ли онъ жениться, то онъ отвѣтилъ бы: разумѣется!

Всякій сказалъ бы ему, что нѣтъ ничего легче, но онъ отвѣтилъ бы, что нѣтъ ничего мудренѣе. На комъ же можетъ онъ жениться, не видя никого и не зная никого?. Эта должно прійти само собой. Вѣдь не отправляться же искать жену, путешествуя по русскимъ городамъ и весямъ. Оно должно совершиться само, фатально, какъ бы нѣчто предопредѣленное свыше.

Каменеву приходила постоянно на умъ гдѣ-то вычитанная восточная легенда. Какой-то богъ, Ормуздъ кажется, нарѣзаетъ милліоны яблоковъ пополамъ и бросаетъ ихъ на землю, гдѣ они преображаются въ людей обоего пола. Поэтому полюбившіе другъ друга и сочетавшіеся счастливымъ бракомъ суть двѣ половинки прежняго цѣльнаго плода, нашедшія себя въ мірѣ.

Съѣздилъ Каменевъ нѣсколько разъ въ свой губернскій городъ на дворянскіе выборы, и долженъ былъ сознаться себѣ, что всюду, гдѣ онъ бывалъ, онъ странными глазами, какъ казалось ему самому, поглядывалъ на разныхъ губернскихъ барышень. Ни одной не встрѣтилъ онъ, которая хотя бы мало-мальски подходила къ той, что создалась въ его воображеніи, какъ жена ему предопредѣленная.

— Нѣтъ, я отъ чуждаго имъ яблока отрѣзанъ! грустно шутилъ онъ.

Наконецъ, однажды собрался онъ въ Москву и рѣшилъ прожить тамъ зиму. Ему стыдно было признаться себѣ, что онъ ѣдетъ въ первопрестольную за женой, какъ ѣдутъ другіе пріискать управляющаго, гувернантку, или за шубой, за платьемъ, за каретой.

Въ Москвѣ Каменевъ быстро перезнакомился. Москвичи всѣхъ слоевъ общества издавна отличаются гостепріимствомъ.. Дворянинъ, кандидатъ университета, не имѣющій еще тридцати лѣтъ, обладающій независимымъ состояніемъ — около пяти тысячъ въ годъ дохода съ хорошо устроеннаго имѣнія, — къ тому же человѣкъ добродушный, скромный и положительно умный и образованный, былъ, конечно, женихомъ для всякой молодой дѣвушки.

Вдобавокъ у Каменева было еще неоцѣненное качество въ глазахъ всякой дѣвицы, да и родителей ея. Это качество заключалось въ томъ, что онъ былъ круглый сирота, за нимъ, не стояло будущихъ непріятныхъ родныхъ, свекра, свекрови, золовокъ и т. п.

Многія московскія барышни общества средней руки, въ которое попалъ Каменевъ, не только любезно встрѣчали его, но нѣкоторыя бывали особенно предупредительны. Нашлись и такія, которыя стали просто ловить Каменева. Пребываніе въ Москвѣ кончилось ничѣмъ. Оно принесло Каменеву только усталось и раздраженіе. Онъ чувствовалъ себя утомившимся нравственно и физически отъ пребыванія въ большомъ городѣ и въ обществѣ. Вскорѣ онъ сталъ замѣчать въ себѣ особую раздражительность, и послѣдствіемъ ея — особенно строгое отношеніе къ людямъ и ко всѣмъ явленіямъ жизни.

Однажды онъ поймалъ себя на томъ, что всѣхъ мысленно обзывалъ и даже искренно и глубоко чувствовалъ, что всѣ кругомъ дураки или мерзавцы. И такъ краснорѣчиво, просто, но ясно доказалъ себѣ Каменевъ, что каждый изъ его знакомыхъ непремѣнно или дуракъ или мерзавецъ, что надо было, провѣривъ себя, признать, что онъ правъ, потому что если онъ не правъ, то онъ самъ сумашедшій.

— Я тоже человѣкъ, но я не дуракъ и не мерзавецъ, стало-быть я полоумный! говорилъ онъ себѣ.

И однажды, уже весной, не сказавшись никому, не предупредивъ никого изъ знакомыхъ и даже ни съ кѣмъ не простившись, Каменевъ въ одинъ день уложился, справилъ все и выѣхалъ къ себѣ домой, безъ оглядки.

На этотъ разъ онъ пришелъ къ искреннему убѣжденію, что для него на свѣтѣ жена не родилась. Всѣхъ женщинъ, которыхъ онъ зналъ и видѣлъ, онъ могъ раздѣлить на двѣ категоріи. «Всякая дѣвица, говорилъ онъ, или копна сѣна, или ученая собаченка. Неужели же нѣтъ на свѣтѣ чего-нибудь, что было бы ни тѣмъ, ни другимъ! Стало быть нѣтъ».

Подошелъ май мѣсяцъ, начались уже давно всякаго рода хозяйскія заботы. Каменевъ снова чувствовалъ себя отдохнувшимъ отъ городской безсмысленной суеты и снова почти съ наслажденіемъ отправлялся на полевыя работы. Мысль о томъ, что ему приходится на вѣки остаться холостякомъ, на время покинула его.

Однажды къ нему въ усадьбу заѣхалъ становой приставъ по какому-то дѣлу. Каменевъ относился всегда любезно, хотя отчасти сдержанно, ко всѣмъ своимъ сосѣдямъ и мѣстнымъ знакомымъ, въ томъ числѣ и къ мѣстному начальству. Становой приставъ былъ человѣкъ пожилой, добродушный, бывшій офицеръ, выдержавшій одинъ мѣсяцъ осады Севастополя и раненый. Онъ могъ бы быть чѣмъ-нибудь гораздо больше, чѣмъ простымъ становымъ, но не пожелалъ, говоря: «Не все ли равно, лишь бы кусокъ хлѣба былъ, а всякое дѣло — дѣло! И маленькое, и великое, — все-таки дѣло».

Подобнаго рода разсужденіе было въ глазахъ Каменева самою лучшею рекомендаціей. Становой просидѣлъ вечеръ у помѣщика и, между прочимъ, объявилъ ему, что верстахъ въ тридцати продается за грошъ имѣніе, котораго и купить некому.

Разумѣется, онъ совѣтовалъ Каменеву съѣздить посмотрѣть, и если у него есть лишнія деньги — не жалѣть. Во всякомъ случаѣ такое имѣніе можно впослѣдствіи не спѣша продать гораздо выгоднѣе. Каменевъ заявилъ, что съ него достаточно хлопотъ и по его имѣнію, чтобы валить себѣ на шею другое.

— Все-таки, поѣзжайте посмотрѣть, сказалъ становой. — Имѣніе стоитъ тысячъ десять, а продается за двѣ, съ переводомъ восьми тысячъ долга. А помѣщицѣ съ дочерью ѣсть нечего… Разорены совсѣмъ. Если придется продавать имѣніе за восемь тысячъ, то онѣ прямо съ сумой по-міру пойдутъ. А вамъ что же двѣ тысячи? Плюнуть! Доброе дѣло сдѣлаете!

III.

Спустя только недѣлю Каменевъ вспомнилъ и собрался. Имѣніе оказалось принадлежащимъ пожилой вдовѣ, у которой была единственная дочь. Покойный мужъ ея, умершій лѣтъ пять назадъ, дворянинъ Баратаевъ, съумѣлъ такъ запутать свои небольшія дѣла, что вдова, при всей своей аккуратности и разсчетливости, даже при умѣніи вести хозяйство, ничего подѣлать не могла.

Пріѣхавъ, Каменевъ нашелъ маленькую усадьбу полуразвалившеюся. Доставъ старосту, оглядѣвъ кое-что, разспросивъ, какъ хорошій хозяинъ, чрезъ часъ или два времени онъ уже увидѣлъ, что имѣніе купить положительно слѣдуетъ. Староста свелъ его къ барынѣ. Какая-то женщина впустила его въ комнату и на вопросъ о барынѣ объявила, что Анна Евграфовна «хвораетъ» второй день «лежма», но староста заявилъ, что ему приказано на случай пріѣзда кого-либо изъ покупателей доложить барышнѣ. Каменевъ прошелъ въ небольшую гостиную, бѣдную, но чистую, со старинною мебелью краснаго дерева и съ двумя фамильными портретами въ костюмахъ временъ Екатерины. Чрезъ нѣсколько минутъ въ комнату вошла молодая дѣвушка, лѣтъ двадцати, въ ситцевомъ сѣренькомъ платьѣ, съ свѣтло-бѣлокурыми, гладко причесанными волосами и удивительно тщательно прибраннымъ среди головки проборомъ.

При первомъ взглядѣ на нее, Каменевъ увидѣлъ самое обыкновенное лицо, какое только можно выдумать. Чистое, не овальное; а круглое, съ прямымъ небольшимъ носикомъ, слегка вздернутымъ вверхъ, и съ ясными сѣрыми глазами подъ длинными рѣсницами. Толстая и длинная коса, перекинутая черезъ плечо на грудь, была у нея въ рукахъ. Видно было, что она какъ будто схватилась за нее обѣими руками предъ тѣмъ, какъ выходить къ гостю, для того, чтобы придать себѣ храбрости или скрыть смущеніе. Наклонивъ немножко голову впередъ, она вошла тихо, глядя въ землю, и такъ перебирала пальцами свою косу, что сразу стало ясно, насколько она струхнула предъ необходимостью бесѣдовать съ совершенно незнакомымъ человѣкомъ. Сѣвъ на кресло предъ Каменевымъ, молодая дѣвушка попросила его садиться, когда онъ уже сидѣлъ; затѣмъ стала извиняться, что мать больна, затѣмъ предложила чаю и, на положительный отказъ его, смущенно отвѣчала: такъ я прикажу самоваръ…

И вставъ, она такъ же тихо вышла изъ комнаты.

Каменевъ не остановилъ ее, а поглядѣвъ ей вслѣдъ, на мгновеніе задумался. Она сказала ему нѣсколько словъ, взглянула на него только два раза, а между тѣмъ ему чудилось, что и въ голосѣ ея и во взглядѣ было для него что-то новое. Что именно — объяснить мудрено. Только вѣрно одно — это «что-то» не случалось ему еще встрѣчать.

Вдобавокъ, съ тѣхъ поръ, что Каменевъ помнилъ себя, ни разу не случалось ему, чтобы молодая дѣвушка предстала предъ нимъ настолько сконфуженною и смущенною, насколько была эта деревенская барышня.

Приказавъ подать самоваръ, молодая хозяйка точно такъ же робко и степенно вошла въ гостиную, не переставая перебирать свою косу, точно такъ же сѣла предъ Каменевымъ, немножко сгорбившись и склонивъ голову, какъ виноватая.

Каменевъ приступилъ прямо къ дѣлу, объясняя, что желаетъ тотчасъ купить имѣніе, которое ему очень нравится. Дѣвушка стала сразу грустна, въ глазахъ ея будто явились и стояли слезы. Еще усиленнѣе стала она перебирать пальцами косу, лежащую на колѣняхъ ея. Однако на всѣ его вопросы, дѣвушка отвѣчала просто, толково и дѣльно. Видно было, насколько близко знакомо ей все деревенское и хозяйское.

Оказалось, что за послѣднее время, по милости постояннаго хворанія матери, дѣвушка сама занималась всѣми дѣлами, и только когда приходилось ѣхать по какому-либо дѣлу въ губернскій городъ, ѣздила, хотя черезъ силу, больная мать.

— Этого ужъ мнѣ никакъ нельзя было самой сдѣлать, виновато выговорила она.

— Отчего же?

Дѣвушка замялась и, наконецъ, прошептала еще болѣе потупляясь.

— Страшно! Гдѣ же мнѣ… Тамъ люди…

Слова эти были сказаны съ такимъ оттѣнкомъ въ голосѣ, который остался въ памяти Каменева навсегда, на всю его жизнь. И теперь онъ еще слышитъ ихъ… Ему почудилось въ этихъ словахъ что-то особенное, какая-то музыка. Въ его ушахъ прозвучала одна знакомая и любимая имъ мелодія — первый отвѣтъ Маргариты Фаусту, предлагающему проводить ее до дому.

«Je ne suis ni belle, ni demoiselle!»… вспомнилось ему. Въ отвѣтѣ Маргариты и въ отвѣтѣ этой дѣвушки было одно и то же чудное сочетаніе наивности, кротости и чистоты.

Переговоривъ о многомъ подробно, даже о дѣтствѣ молодой хозяйки, объ ея покойномъ отцѣ, и выпивъ три стакана чаю, котораго онъ не любилъ, Каменевъ заявилъ дѣвушкѣ, что сразу такого дѣла какъ покупка имѣнія покончить нельзя. Онъ попросилъ позволенія пріѣхать на другой день, снова осмотрѣть имѣніе и снова побесѣдовать.

Выѣзжая изъ полуразрушенной усадьбы, сидя въ тарантасѣ и оглядываясь по сторонамъ на поля и луга, мирно дремлющіе во мглистой вечерней зарѣ, Каменевъ повторялъ про себя, какъ повторяютъ запавшую мелодію изъ оперы: «Страшно… гдѣ же мнѣ… тамъ люди».

Покупка имѣнія, разумѣется, не заладилась. Цѣлую недѣлю ѣздилъ Каменевъ къ помѣщицѣ Баратаевой.

На третій день, и уже въ четвертый вечерній визитъ его, сама хворавшая Анна Евграфовна поднялась съ постели принять гостя.

Госпожа Баратаева была совсѣмъ не похожа на свою дочь. Это была очень полная барыня, съ заплывшимъ лицомъ, маленькими глупыми глазами, очень добрая или, вѣрнѣе, очень сонная, и вдобавокъ дѣйствительно совсѣмъ хворая, съ разгулявшеюся подагрой.

Отъ самой хозяйки Каменевъ не узналъ ничего новаго. Оказалось, что дѣйствительно всѣмъ завѣдывала, а равно рѣшила и продажу, дочь — Анюта.

Просидѣвъ съ гостемъ немного болѣе часа, Баратаева начала такъ морщиться и вздыхать и такъ ерзать ногами по полу, что Каменевъ собрался изъ вѣжливости уѣзжать.

— Нѣтъ, вы посидите, лѣниво отозвалась женщина. — Съ Анютой побесѣдуйте! Она рада-радехонька! Ей въ диковину гость. У насъ никогда никого не бывало.

Каменевъ сталъ было все-таки собираться, но Баратаева, поднявшись, чтобы уходить, заявила глупымъ голосомъ:

— Сдѣлайте милость, посидите! Что вамъ стоитъ. А Анюта радехонька. Не даромъ она съ перваго же вашего посѣщенія все васъ во снѣ видитъ!

Каменевъ взглянулъ на молодую дѣвушку и увидѣлъ, что она стоитъ какъ потерянная и ярко вспыхнула, отъ шеи до висковъ — вся въ огнѣ горитъ.

Каменевъ остался, засидѣлся… и въ этотъ вечеръ все рѣшилось, кромѣ покупки имѣнія. Дѣло объ имѣніи затянулось еще на недѣлю и кончилось тѣмъ, что Каменевъ его не купилъ. Оно должно было сдѣлаться его собственностью совершенно инымъ образомъ.

Чрезъ мѣсяцъ послѣ перваго свиданія, Анюта стала госпожей Каменевой и вмѣстѣ съ матерью переѣхала въ красивую усадьбу мужа.

Каменевъ былъ на седьмомъ небѣ, былъ такъ счастливъ, что отдалъ бы голову на отсѣченіе, что во всемъ мірѣ не найдется человѣка счастливѣе его.

Страннымъ, загадочнымъ казалось ему, что онъ искалъ жену чуть не по всей Россіи, а его нареченная родилась, росла и выросла за тридцать верстъ отъ него. Это сосѣдство, особенная встрѣча, быстро развившееся чувство — все казалось Каменеву роковымъ предназначеніемъ, написаннымъ на небесахъ.

Двѣ половинки одного яблока брошеннаго Ормуздомъ? Ошибался ли Каменевъ? — Кто же это знаетъ, рѣшитъ? Но съ каждымъ мѣсяцемъ, даже съ каждымъ днемъ и часомъ молодая, жена становилась Каменеву все дороже Онъ безъ конца открывалъ въ ней все новыя и новыя качества и наконецъ считалъ ее сокровищницей всѣхъ даровъ Божіихъ. Чрезъ годъ было уже крупное событіе въ домѣ. У Каменева родился сынъ. Сразу весь его усадебный дворъ измѣнился, преобразился.

Крошечный младенецъ повліялъ на все: и на складъ жизни, и на распорядокъ горницъ, и на распорядокъ дня. И первыя мысли Каменева при пробужденіи его и послѣднія мысли предъ, сномъ были иныя.

Этотъ дѣтскій крикъ для слуха Каменева замѣнялъ, казалось, шумъ и веселый говоръ сотни гостей въ домѣ. Около этого маленькаго неосмысленнаго существа, лежавшаго въ люлькѣ, казалось людно, шумно и беззаботно весело.

«Дмитрій Андреевичъ Каменевъ!» говорилъ и думалъ Каменевъ.

Нравственная связь его съ женой получила видимое выраженіе, наглядный смыслъ. И эта связь стала крѣпче, тѣснѣе, священнѣе.

Прошло мѣсяца два, и въ домѣ были похороны тещи. Но такъ какъ за послѣднее время госпожа Баратаева лежала не вставая съ постели и не говоря ни слова, то ея исчезновеніе стало даже какъ-то незамѣтно.

Молодая Каменева искренними слезами оплакала мать, но чрезъ недѣлю послѣ похоронъ ее уже оторвала отъ грустныхъ воспоминаній иная, новая, начинавшаяся жизнь. Мужъ и сынъ — для такихъ какою была она — это цѣлый міръ, съ лихвой замѣняющій собой весь міръ Божій.

Простое, мирное, дѣловое существованіе Каменева съ женой и съ сыномъ продолжалось безтревожно семь лѣтъ. И за это время всякій взглянувшій въ лицо его замѣтилъ бы прежде всего выраженіе полнаго удовлетворенія земного. Всякій бы сказалъ про него: вотъ счастливый человѣкъ!

Дѣйствительно, все было у Каменева что составляетъ счастіе: онъ любитъ, любимъ, здоровъ, богатъ, а главное, твердо увѣренъ, что завтрашній день непремѣнно будетъ еще лучше сегодняшняго.

Наконецъ, на восьмой годъ пришлось ожидать новаго приращенія въ семьѣ. Это было радужнымъ событіемъ. Каменевъ казался восторженно счастливымъ.

Но вмѣсто новаго счастья разразился ударъ судьбы. Какая-то невидимая злобная сила должно-быть позавидовала счастію Каменева, или же неисповѣдимый рокъ нашелъ, что слишкомъ много случайно далъ ему, а потому надо отнять…

Молодая женщина скончалась вдругъ отъ родовъ и вмѣстѣ съ новорожденнымъ.

Чрезъ мѣсяцъ послѣ ея смерти Каменевъ казался уже постарѣвшимъ лѣтъ на пятнадцать. Онъ сидѣлъ безвыходно въ двухъ горницахъ: въ одной онъ спалъ съ сыномъ, въ другой съ нимъ же обѣдалъ и ужиналъ. Онъ далъ себѣ слово ни на одинъ мигъ не оставлять Митю одного, но по пословицѣ: «придетъ бѣда — отворяй ворота», чрезъ годъ и нѣсколько мѣсяцевъ мальчикъ, на видъ здоровый и бойкій, послѣдовалъ за матерью. Простая корь, уложившая въ постель десятки дѣтей въ усадьбѣ, унесла его…

А всѣ дѣти прислуги и крестьянъ остались живы. Одна баба на деревнѣ, вдовая, съ пятью дѣтьми, усердно молила Бога избавить ее хотя отъ двухъ изъ заболѣвшихъ дѣтей. Каменевъ горячо молился о сохраненіи ему его единственнаго ребенка.

Но обѣ молитвы небыли услышаны…

Послѣ второго удара Каменевъ настолько потерялъ голову, настолько былъ оглушенъ этимъ ударомъ судьбы, что ему ничто не шло на умъ. Даже застрѣлиться не пришло на умъ.

И только отдохнувъ вполнѣ и оправившись отъ двухъ страшныхъ ударовъ, онъ вспомнилъ что ему остается…

Сообразивъ, что можно застрѣлиться, онъ однако не сдѣлалъ этого сгоряча, а промедлилъ года три. Онъ рѣшилъ всесторонне обдумать это дѣйствіе. Ему хотѣлось посмаковать это рѣшеніе, хотѣлось насладиться мыслью самоуничтоженія. Въ этомъ смакованіи самоубійства было удовлетворяющее его чувство мести. Казалось, что онъ, рѣшивъ убить себя, хочетъ кому-то за что-то отплатить.

IV.

И вотъ теперь, сѣвъ за столъ, Каменевъ написалъ эти два письма, досталъ револьверъ изъ ящика и долженъ сейчасъ же размозжить себѣ черепъ.

Каменевъ посмотрѣлъ на часы: было половина третьяго.

«Еще полчаса подумаю о васъ двухъ. Быть можетъ вы знаете, что я иду къ вамъ, — а потомъ ровно въ три воспользуюсь этимъ умнымъ инструментомъ.»

Онъ взялъ револьверъ въ руки, оглядѣлъ его, потомъ приставилъ къ виску вплотную и сталъ соображать какъ держать револьверъ. Онъ рѣшилъ, что надобно держать дуло немножко выше руки, такъ чтобы пуля вышла въ верхъ черепа и въ середину мозга. Примѣрившись, онъ положилъ револьверъ на столъ, улыбнулся и выговорилъ вслухъ.

— Какая глупость заботиться объ этомъ… объ нихъ. — Удивительная глупость! Что мнѣ задѣло, что они подумаютъ? А между тѣмъ именно обидно, кровно обидно, что всѣ эти дураки скажутъ, что я застрѣлился въ моментъ сумашествія, или, какъ выражаются по модѣ, въ моментъ аффекта. Ахъ, господа, господа! Еслибы я былъ другой человѣкъ, еслибы я допускалъ хотя что-либо похожее на комедію, то я бы пригласилъ всѣхъ васъ къ себѣ въ гости, задалъ бы вамъ пиръ, хорошій ужинъ съ хорошимъ виномъ, а затѣмъ послѣ дессерта сказалъ бы спичъ, выпилъ бы за ваше здравствованіе и при васъ бы застрѣлился. Я не умираю. Я просто уѣзжаю съ бала, который мнѣ надорвалъ уши своимъ гамомъ, и ѣду домой, мечтая о постели, о подушкѣ и о томъ, какъ хорошо и пріятно протянуться усталыми членами.

Каменевъ посмотрѣлъ на часы.

— Еще двѣнадцать минутъ остается мнѣ исправлять должность человѣка, до подачи прошенія въ вѣчную отставку… Всѣ боятся смерти. А какъ ужаснулось бы человѣчество, — еслибъ ему было вдругъ сказано: отнынѣ смерти и конца существованію твоему не будетъ! Живи вѣчно!

Стрѣлка часовъ, стоявшихъ на столѣ, уже почти приближалась къ тремъ.

— Осталось полторы минуты! прошепталъ Каменевъ. — Да, это тайна природы, что человѣкъ, не властный, собственно ни въ чемъ не властный, даже надъ собой въ жизни, властенъ въ своей смерти.

Каменевъ взялъ револьверъ со стола и приставилъ его къ виску. Рука его слегка дрогнула и дыханіе сперлось.

— Страшно! шепнулъ онъ. — Но чего? Самъ не знаешь!.. Не умереть страшно. А вотъ это… А что «это» — самъ не знаешь!

Держа револьверъ у виска, Каменевъ глядѣлъ на часы. Богъ вѣсть почему ему хотѣлось нажать на замокъ, когда стрѣлка станетъ ровно на трехъ. Дуло револьвера, сначала коснувшись виска какъ кусокъ льда, уже стало согрѣваться.

— Ну, вздохнулъ Каменевъ глубоко, — прощайте, господа человѣки! Счастливо оставаться! Не поминайте лихомъ!..

Раздался страшный ударъ въ горницѣ, гулко огласившій комнату и квартиру среди ночной тиши. Револьверъ выпалъ изъ руки, ударился о край стола и свалился на полъ. Каменевъ вскрикнулъ, вскочилъ съ кресла и, схвативъ себя за голову, дико озирался.

— Что же это? вскрикнулъ онъ. — Что?! Гдѣ?!

Онъ стоялъ дрожащій, проводилъ рукой по правому виску и наконецъ произнесъ:

— Разумѣется, нѣтъ…

Онъ опустился снова въ кресло въ необъяснимомъ состояніи ужаса и трепета. — Ничего не понимаю!..

V.

Каменевъ поднялъ наконецъ револьверъ съ пола и убѣдился глазами въ томъ, что уже зналъ. Онъ зналъ, что не револьверъ выпалилъ: всѣ шесть зарядовъ были въ немъ. Онъ зналъ, что ударъ въ горницѣ раздался невѣдомо какой и откуда. Онъ положилъ револьверъ на столъ, нѣсколько успокоился и вздохнулъ.

— А все-таки испугался ты! выговорилъ онъ.

И помолчавъ отвѣтилъ:

— Нѣтъ, это просто нервное состояніе! Это не боязнь смерти, а что-то иное… Но однако, что же это былъ за ударъ? И какой ударъ! На всю комнату. Точь-въ-точь изъ револьвера. Положимъ, что тутъ два обстоятельства преувеличили звукъ: полная тишина ночи и раздраженіе нервное, дошедшее до послѣдней степени. Но однако что же это былъ за ударъ? Это поразительно! Точно будто колдовство, спиритизмъ, какой-то!.. Надо это все-таки выяснить.

Каменевъ сталъ оглядываться въ горницѣ, и вдругъ услыхалъ едва слышное, странное, сухое шуршаніе или скребленіе. Кто-то точно скребъ, или перебиралъ ногтями то по дереву, то будто по струнамъ.

Каменевъ поднялся. Едва слышимые звуки шли изъ-подъ шкафа съ книгами, но шкафъ стоялъ не на ножкахъ, пустоты не было подъ нимъ.

«Чисто спиритическое явленіе!» подумалъ Каменевъ не то серьезно, не то шутя.

Онъ приблизился и разслышалъ еще яснѣе нѣчто неопредѣлимое. Что-то такое перебирало чѣмъ-то, по чему-то… Онъ заглянулъ въ уголъ за шкафъ и ахнулъ.

— Какая глупость! воскликнулъ онъ. — Фу, Господи, какая глупость! И отъ эдакой глупости человѣкъ остается на свѣтѣ! Рѣшаетъ человѣкъ, что въ три часа будетъ мертвымъ, а эдакая глупость заставляетъ его жить, — хоть четверть часа лишнихъ, хоть пять минутъ! А все-таки заставила жить!

Въ углу у стѣны стояла мышеловка, а въ ней бѣгалъ, вертѣлся и бился маленькій мышенокъ.

Каменевъ вспомнилъ, что дня за два предъ тѣмъ, замѣтивъ, что одна книга, упавшая на полъ, была объѣдена, онъ приказалъ лакею поставить мышеловку.

Очевидно, что дверка маленькой мышеловки, хлопнувшая среди тишины ночи и въ моментъ, когда человѣкъ собирался кончить разсчеты съ жизнью, уподобилась для него почти пушечному выстрѣлу.

Каменевъ взялъ мышеловку въ руки и поставилъ ее на письменный столъ рядомъ съ револьверомъ и письмами. Мышенокъ, очутившись у самой свѣчки, забѣгалъ и завертѣлся еще шибче.

Каменевъ сѣлъ и сталъ глядѣть.

— Да, голубчикъ мой, это вѣдь тоже смерть! Это предварительное заключеніе, послѣ котораго пожалуйте на плаху! Возьметъ тебя завтра утромъ Егоръ, позоветъ палача, т. е. нашего сѣраго кота, выпуститъ на дворъ на чистомъ мѣстѣ и будетъ забавляться почти тѣмъ же самымъ, чѣмъ забавлялись наши предки — Римляне въ колизеяхъ. И ты, глупое созданіе, будто чувствуешь и отлично понимаешь это. Твоему существованію тоже конецъ. Но только тебѣ остается жить еще до утра, когда Егоръ проснется, ну, а мнѣ… меньше.

И Каменевъ сталъ глядѣть, какъ вертѣлся мышенокъ вокругъ крючка съ говядинкой, какъ бѣгалъ онъ по дощечкѣ западня, влѣзалъ на рѣшетки, просовывалъ крошечныя лапки и будто нюхалъ, затѣмъ перебѣгалъ на другую сторону и тамъ дѣлалъ то же самое; при этомъ крохотные каріе глазки его блестѣли. Онъ смотрѣлъ, озирался, и испугъ былъ ясно виденъ не только во всемъ маленькомъ существѣ, но даже, казалось Каменеву, и въ этихъ глазкахъ. Ему даже показалось, что мышенокъ смотритъ именно на него съ выраженіемъ этого испуга. Изрѣдка мышенокъ останавливался и подолгу оставался въ одной и той же позѣ; заднія лапки — на доскѣ, переднія — между проволоками рѣшетки, а вострый носикъ просунутъ тоже наружу — туда гдѣ свобода, туда гдѣ жизнь.

И онъ замиралъ въ этомъ положеніи, глядѣлъ, моргалъ, но не шевелился ни единымъ членомъ. И фигурка его будто говорила: что же это! Какъ же быть?

Иногда, побѣгавъ особенно быстро по всей мышеловкѣ, мышенокъ вдругъ усаживался, скорчившись. И фигурка его опять говорила: нечего пробовать! Ничего не подѣлаешь!

Однако, при малѣйшемъ движеніи Каменева, спокойно сидѣвшій мышенокъ сразу кидался въ другой уголъ, но не начиналъ снова бѣгать кругомъ.

Наконецъ, Каменевъ, наглядѣвшись, грустно улыбнулся, нагнулся надъ мышенкомъ и выговорилъ:

— Да, смерть! Съѣстъ тебя котъ. Или утонешь ты въ пучинѣ моря… для тебя Каспійскаго или Балтійскаго, а для насъ въ сущности это — ведро съ помоями. Дѣло однако въ томъ, что твоя жизнь зависитъ отъ меня.

И Каменевъ развеселился. Лицо его было настолько иное чѣмъ за полчаса предъ тѣмъ, что еслибъ онъ вздумалъ посмотрѣть на себя въ зеркало, то, конечно, удивился бы.

Лицо оживилось не забавой, а чѣмъ-то инымъ…

— Да, сударикъ мой, подпольный обитатель. Я тебѣ милостиво дарую существованіе. Мнѣ, человѣку отправляющемуся на тотъ свѣтъ, доставляетъ какое-то дурацкое удовольствіе дать тебѣ возможность остаться на этомъ. Чудно это, а въ эдакой глупости я нахожу что-то далеко не глупое.

Каменевъ взялъ мышеловку, поставилъ ее среди горницы на полъ и хотѣлъ уже отворять. Но вдругъ ему показалось, что это опасно. Пожалуй мышенокъ не найдетъ своей норы, забѣгаетъ по всей комнатѣ, просидитъ до утра гдѣ-нибудь подъ диваномъ, а днемъ выскочитъ въ другія горницы. А въ другихъ горницахъ, пожалуй, нѣтъ щелей… И повстрѣчается онъ около полудня съ Васькой и будетъ съѣденъ! И стала быть власть Каменева даровать жизнь окажется мыльнымъ пузыремъ.

«Нѣтъ, я хочу чтобы ты непремѣнно живъ остался! Вотъ въ этомъ-то вся и штука», подумалъ онъ.

Каменевъ взялъ свѣчку, полѣзъ оглядывать стѣну и уголъ около шкафа, и вдругъ выговорилъ громко и довольнымъ голосомъ:

— Вотъ она!

У карниза на полу, онъ увидалъ едва замѣтное отверстіе.. Онъ поставилъ свѣчу на полъ и взялъ мышеловку.

— Вотъ пожалуйте, сударь! Прямо направлю васъ на дорогу домой.

Поставивъ мышеловку около самой щели, Каменевъ присмотрѣлся къ мышенку. Тотъ былъ совершенно спокоенъ, сидѣлъ среди мышеловки и будто чего-то ждалъ. Или послѣ сидѣнія на столѣ, при свѣтѣ огня, онъ сталъ спокойнѣе въ темнотѣ, или измучился ища свободу, или, наконецъ, видѣлъ свою щель, чуялъ, что онъ близехонько отъ хорошо знакомой ему двери въ жизнь, въ бытіе, т.-е. въ родное подполье.

Каменевъ нажалъ торчавшую вверхъ палочку и отворилъ западню. Мышенокъ сидѣлъ, не шелохнувшись.

— Глупое созданіе! Передъ нимъ жизнь, а онъ не пользуется мгновеніемъ. Вотъ такъ-то часто и мы.

Каменевъ встряхнулъ мышеловку. Мышенокъ шаркнулъ, и только хвостикъ его на мгновеніе мелькнулъ въ щели. Какъ проскочилъ онъ въ нее, Каменевъ даже не успѣлъ разглядѣть.

«Ну, вотъ теперь у себя, подумалъ Каменевъ, разсказываетъ друзьямъ въ какомъ положеніи былъ. И ужъ, конечно, не знаетъ, что даровалъ жизнь человѣку на цѣлыхъ полчаса»