Тишегладский хутор (Салиас) — ДО

ТИШЕГЛАДСКІЙ ХУТОРЪ.

РАЗСКАЗЪ.

I.

Хуторъ Тишегладскій былъ извѣстенъ не только въ сосѣднемъ уѣздномъ городѣ, не только во Івсемъ уѣздѣ, но, пожалуй даже, и во всей губерніи. Многіе хотя по наслышкѣ знали кто такой и что за человѣкъ хуторянинъ, пятидесятилѣтній рослый, благообразно и внушительно красивый силачъ Климъ Лобановъ.

Всѣ знали, что Лобановъ появился лѣтъ съ десятокъ назадъ. Откуда онъ пріѣхалъ — не было извѣстно. Купилъ онъ около полусотни десятинъ въ глухомъ мѣстѣ, верстахъ въ десяти отъ уѣзднаго городка и верстахъ въ трехъ и четырехъ отъ двухъ маленькихъ деревушекъ.

Въ одинъ годъ Лобановъ выстроился. На полянкѣ близъ лѣса сіялъ на солнцѣ свѣжимъ тесомъ домъ съ пристройками и съ большимъ дворомъ. Прозвище хутору Лобановъ самъ выдумалъ, говоря:

— У насъ тутъ завсегда будетъ — тишь да гладь!

На Клима всѣ дивились: и сосѣдніе крестьяне, и кое-кто изъ помѣщиковъ. У Клима было хозяйство, какихъ не было нигдѣ во всей губерніи. На шестидесяти безъ малаго десятинахъ можно было видѣть: и пшеницу, которой не было ни у кого, и гречиху, и ленъ, и клеверъ, и что угодно.

Около дома былъ большой огородъ, гдѣ были всевозможныя овощи, были и кусты съ малиной и смородиной, парники съ дынями и арбузами. Невдалекѣ отъ строеній, среди молодого мелколѣсья, былъ пчельникъ.

Подъ горкой, на песчаномъ грунтѣ, на припекѣ солнца было огорожено небольшое пространство и здѣсь виднѣлись рядами насаженныя какія-то растенія, какъ будто подсолнухи. Всякій православный глухого уѣзда дивился, узнавъ, что это табакъ. «То самое курево, что въ магазинахъ продаютъ въ коробкахъ».

Разумѣется, на просторномъ дворѣ Клима было много головъ скота: и лошади, и коровы, и свиньи, и бараны. Домашней птицы было пропасть.

Часто уѣздныя, умныя головы толковали и разсуждали о Лобановѣ, стараясь объяснить, какимъ образомъ у крестьянина все въ удивительномъ порядкѣ, всѣ затѣи удаются, неурожая не бываетъ, денегъ, конечно, по его состоянію, — куча, такъ какъ онъ продаетъ все: и хлѣбъ, и сѣно, и медъ, и птицу.

— Диковинно все потрафляется! А почему?..

Объясненіе было самое нелестное для самихъ обывателей городка или сосѣднихъ селъ.

— Молоканинъ, вотъ что! говорили почти всѣ. Но что это значило — никто въ это не углублялся. Всякій зналъ, что молоканинъ вѣритъ на свой образецъ, въ православную церковь не ходитъ, со священникомъ не знается, на исповѣдь и причастіе къ нему не ходитъ. А какъ и во что онъ вѣруетъ — Богъ его знаетъ!

Но помимо образцоваго, въ десятокъ лѣтъ созданнаго хозяйства, Климъ Лобановъ былъ не менѣе извѣстенъ еще и тѣмъ обстоятельствомъ, что, будучи вдовъ, имѣлъ двухъ дочерей: Авдотью и Надежду, которымъ было теперь — старшей двадцать одинъ годъ, младшей — восемнадцать.

Обѣ дѣвушки, конечно, тоже молоканки, были замѣчательно хороши собой. И если старшая, Авдотья, была красивая дѣвушка по признанію всѣхъ, то Надежда была въ полномъ смыслѣ слова замѣчательная красавица.

Обѣ сестры были совершенно на одно лицо, на одинъ образецъ; такія же высокія, какъ отецъ, плотныя, сильныя. Такихъ женщинъ почему-то окрестили особымъ именемъ, говоря про нихъ — «русская красавица», хотя во всей губерніи, да можетъ быть и въ сосѣднихъ не нашлось бы ни одной русской крестьянки или помѣщицы, которая бы хоть чуть-чуть подошла къ двумъ молоканкамъ Лобановымъ.

Какой-то заѣзжій баринъ, увидавшій двухъ сестеръ, выразился:

— Увезти бы васъ въ Москву, соорудить два пьедестала на площадяхъ, поставить каждую изъ васъ, да такъ и оставить для украшенія столицы и въ назиданіе потомства. Вотъ, молъ, какія на Руси дѣвушки водятся! Истинно вы обѣ — монументальныя красавицы!

Съ легкой руки этого барина кое-кто въ уѣздномъ городѣ сталъ шутить. Про двухъ молоканокъ говорили:

— Климовы монументы!

Климъ называлъ своихъ дочерей: «мои руки, правая и лѣвая». При этомъ онъ объяснялъ, что младшая, Надежда, лѣвая рука не потому, что она младшая, а по характеру.

Обѣ дочери были, разумѣется, хозяйки въ полномъ смыслѣ слова. Ихъ хозяйскій глазъ доходилъ до всего. Двое рабочихъ и одна нанятая женщина справлялись со всѣмъ, но много помогали и сами дѣвушки, работая не менѣе батраковъ. Даже и въ зимніе мѣсяцы сестры находили чѣмъ заняться и за послѣдніе годы научились даже кружева плести.

Отличительною чертой жизни на хуторѣ была какая-то угрюмость. Климъ былъ отъ природы мужикъ сумрачный, вѣчно задумывавшійся и соображающій. Къ тому же онъ не любилъ разговаривать. Онъ могъ только говорить, сказать, спросить, приказать, отвѣтить. И непремѣнно о чемъ-нибудь, что было подъ глазами, или что приходилось неотложно исполнить. Просто сидѣть, «лясы точить» или «губы полоскать», какъ выражался Климъ, онъ совершенно не могъ.

Старшая дочь, по примѣру отца, или подъ его вліяніемъ, была тоже не очень словоохотлива и если ей случалось болтать кое о чемъ съ посторонними, больше всего о дѣлахъ въ уѣздномъ городкѣ, то бывало это тайкомъ отъ отца, съ опасеніемъ, что отецъ узнаетъ и осудитъ. Младшая, Надежда, наоборотъ, любила разговаривать, шутить и острить. Климъ никогда не бранилъ дочерей, а кратко и сухо дѣлалъ замѣчанія. Обидныхъ, или грубыхъ словъ по отношенію къ дочерямъ онъ никогда не употреблялъ. Самыя обидныя слова, были: ротозѣя, капуста, соня.

Дочери, конечно, любили отца, но страшно боялись. Батракамъ случалось видѣть, какъ та, или другая иной разъ отъ. одного, не громко сказаннаго Климомъ слова, мѣнялась въ лицѣ и затѣмъ блѣдная я тревожная уходила, садилась гдѣ-нибудь въ углу и не скоро оправлялась.

Какимъ-то нюхомъ народъ зналъ, что Климъ Андронычъ во гнѣвѣ на все способенъ. Казалось, что этотъ человѣкъ, никогда никого пальцемъ не тронувшій, можетъ пальцемъ раздавить. Такъ чудилось безо всякаго на то основанія. Видъ такой былъ у высокаго, плечистаго Клима съ выпуклою грудью и съ большущею русою бородой — лопатой.

II.

Съ тѣхъ поръ, какъ обѣ дочери выросли и изъ дѣвчонокъ стали дѣвицами, да вдобавокъ замѣчательными красавицами, много стало около хутора бродить народу. Многіе заглядывали на самый хуторъ, кто изъ любопытства, кто, случалось, и по дѣлу.

Всѣ бывавшіе на хуторѣ разговаривали съ обѣими дѣвушками, особенно ухмыляясь, съ масляными глазами, съ шуточками. Да и трудно было просто и холодно говорить съ ними! Ужъ очень онѣ сильно дѣйствовали на всякаго, особенно Надежда, полногрудая, бѣлолицая, съ. толстою русою косой, съ большими синими глазами.

Старшая отличалась немножко угрюмымъ, рѣзкимъ голосомъ, угловатыми движеніями; иногда она взглядывала черезчуръ непріязненно. Глаза ея говорили:

— Хорошо вамъ, а намъ-то каково?

Но дальше взглядъ ея ничего не объяснялъ. Только очень проницательный человѣкъ могъ бы прочесть въ этомъ взглядѣ жалобу или ропотъ на строгость, которая царила въ домѣ, или на ежедневное опасеніе отвѣта, или на что иное…

Надежда была, напротивъ, ласкова со всѣми, смѣшлива, весела. Сама того не подозрѣвая, она любила нравиться. Она была крайне довольна, когда заѣзжій баринъ заглядывался на нее.

Разумѣется, не подозрѣвая, что есть на свѣтѣ женщины, которыхъ именуютъ кокетками, Надежда, конечно, за спиной отца была самая отчаянная кокетка. Ей не было большаго удовольствія, какъ убѣдиться относительно какого-нибудь молодца изъ сосѣдняго города, барина ли, купца, мѣщанина, что тотъ, зачастивъ бывать у нихъ на хуторѣ, начинаетъ взглядывать на нее грустными глазами.

Климъ относился ко всѣмъ заѣзжимъ на хуторъ одинаково холодно-вѣжливо. Ухаживанія за дочерями онъ какъ бы не замѣчалъ или считалъ это не стоющимъ вниманія.

Онъ уже давно объяснилъ, и всѣмъ было извѣстно, что его дочери какъ бы осуждены на безбрачіе, потому что подходящихъ жениховъ у нихъ быть не можетъ. За простого крестьянина съ двумя десятинами земли онъ ни одной изъ нихъ конечно не выдастъ. За мѣщанина въ городкѣ выдать вовсе не лестно и невыгодно. Бѣдный купецъ не нуженъ, богатый самъ не женится. Баринъ какой, хотя бы и безъ сапогъ, тоже не женится, да и заманчиваго въ такомъ для Лобановыхъ ничего нѣтъ.

— Могла бы одна изъ моихъ дочерей выйти замужъ, еслибы кто явился изъ нашихъ краевъ. Но оттуда врядъ кто явится.

Что такое было «изъ нашихъ краевъ» — никто не зналъ, такъ какъ ни Климъ, ни его дочери никогда не обмолвились ю томъ, откуда семья явилась.

Ходилъ смутный слухъ, что Лобановы были изъ Малороссіи. Иные, тоже по молвѣ, утверждали, что Климъ — Гребенской казакъ, изъ такой станицы, гдѣ якобы всѣ казачки такія же красавицы, какъ Авдотья и Надежда.

За послѣднія пять лѣтъ на хуторъ стало появляться много всякихъ гостей. На это была особая причина. Верстахъ въ трехъ отъ хутора были обширныя болота и великолѣпные нетронутые топоромъ лѣса. Все это принадлежало богачу князю Кайсурову, вѣчно жившему въ Петербургѣ. Охота тутъ была замѣчательная, дичи — тьма тьмущая. Но въ прежніе годы у князя, не покидавшаго береговъ Невы, былъ управляющій нѣмецъ, строже котораго и выдумать было бы нельзя. Онъ изъ за прихоти не позволялъ охоту и, благодаря этому распоряженію, дичи въ лѣсахъ и въ большихъ болотахъ вскорѣ расплодилось невѣроятное множество. Ни разу ни одна птица не слыхала тамъ ни единаго выстрѣла. Нѣмецъ вдругъ умеръ, а новый управитель, назначенный княземъ, человѣкъ русскій, добродушный, сталъ «не мѣшать». И понемножку, невѣдомо какъ, все что было охотниковъ, быть можетъ, со всего уѣзда, все бросилось сюда на охоту.

Первые появившіеся охотники разнесли поневолѣ славу о «Лобановской» охотѣ. Какимъ образомъ мѣста эти стали называться «Лобановскими» — сказать было бы трудно, но вѣроятно потому, что охотники, являвшіеся сюда, останавливались, обѣдали и иногда даже ночевали у Лобанова.

Всѣ эти охотники-разночинцы, купцы, господа, студенты, гимназисты съ усами, являясь охотиться, не могли миновать Климова хутора. Онъ былъ на пути.

Завернувъ на хуторъ, каждый изъ охотниковъ поражался двумя молоканками. Были и такіе, которые, возвращаясь по нѣскольку разъ на охоту, тратили больше времени на хуторѣ, чѣмъ на болотахъ или въ лѣсахъ.

Климъ все это видѣлъ, зналъ, понималъ, но оставался холоденъ. Его обѣ дочери были, по его убѣжденію, не изъ тѣхъ молодухъ, у которыхъ можетъ вдругъ завестись какое нибудь глупое приключеніе.

«Самъ царевичъ какой нибудь изумрудный, явись сюда съ ягташемъ, да съ патронташемъ, не прельститъ ни той, ни другой»! мысленно разсуждалъ Климъ Андронычъ.

Увѣренность отца въ двухъ красавицахъ дочеряхъ основывалась на томъ, что первое — онѣ обѣ въ мать покойницу, второе — молоканки, а третье — онъ самъ тутъ. А съ нимъ на шути!

Но главная причина молчаливаго согласія его на «толчею» была именно эта увѣренность, что у всѣхъ этихъ охотниковъ, толкавшихся на хуторѣ, не хватитъ храбрости съ нимъ «сцѣпиться».

За послѣдній годъ, въ началѣ лѣта, особенно много перебывало народу на хуторѣ, но когда пришелъ Петровъ день и законно открылась охота, домъ Лобановыхъ сталъ положительно сущимъ постоялымъ дворомъ и даже гостиницей.

Всякій день появлялись охотники всякаго рода. Многіе изъ нихъ были настоящіе охотники, не засиживавшіеся на хуторѣ, другіе же являлись сюда лишь подъ предлогомъ охоты и вмѣсто того, чтобы спѣшить по дѣлу, засиживались, болтая и шутя съ хозяйками.

Климу, очевидно, таковые совсѣмъ не могли нравиться, нл онъ холодно терпѣлъ и этихъ сомнительныхъ гостей. На это была, разумѣется, причина. Эти гости, постоянно останавливающіеся у него, получали большое продовольствіе: самовары, молоко, овощи, медъ, сѣно и овесъ для лошадей, и часто даже обѣдъ, изготовленный Авдотьей. Все это оплачивалось ими всегда щедро и составляло довольно крупный доходъ.

Съ другой стороны, Климъ, приглядываясь и примѣчая, все больше убѣждался, что всѣ эти болтуны-вздыхатели и ухаживатели никакъ не могутъ быть опасны для его двухъ степенныхъ, умныхъ и строго воспитанныхъ имъ красавицъ дочерей.

Между тѣмъ сестры относились къ гостямъ не одинаково. Для Авдотьи всѣ были равны: и господа, и простые охотники, и молодые, и старые. Со всѣми обращалась она одинаково, ни разу не обративъ вниманія ни на одного.

Ее интересовали всѣ эти гости постольку, поскольку требовали всякую всячину и оставляли денегъ. Часто бесѣдуя вечеромъ объ этихъ доходахъ, отецъ и дочь приходили къ одному и тому же заключенію, что во всемъ ихъ хозяйствѣ ничто сравнительно не оплачивается такъ выгодно, какъ всѣ эти самовары, закуски и все, что себѣ требуютъ «шалуны-болтуны»

Надежда относилась къ гостямъ иначе. Она была дерзка и насмѣшлива съ большинствомъ любезничавшихъ съ ней охотниковъ, но во всемъ этомъ огромномъ количествѣ смѣняющихся постояльцевъ у Надежды были избранники, человѣкъ пять, шесть любимцевъ.

Лица эти являлись чаще другихъ, гостили по два и по три дня, не на долго отлучаясь въ болота или въ лѣса. Случалось, что кто нибудь изъ нихъ просиживалъ сутки на хуторѣ, вовсе не навѣдываясь на охоту.

Вдобавокъ хозяйство было въ полномъ ходу, и для красавицы-кокетки была большая свобода, такъ какъ у отца было слишкомъ много заботъ. Климу случалось теперь отлучаться изъ дому съ утра до вечера. И пока Авдотья хлопотала по дому, прислуживала пріѣзжимъ, перебѣгая изъ кухни во дворъ, со двора въ огородъ, Надежда, наоборотъ, оставалась въ горницахъ и бойко бесѣдовала съ гостями.

III.

Нѣсколько человѣкъ, на которыхъ красавица обратила особое вниманіе, были люди совершенно разнаго сорта. Чаще всѣхъ сталъ бывать за послѣднее время мѣщанинъ сосѣдняго городка, у котораго была москательная лавка. Онъ недавно записался въ гильдію и былъ этимъ очень гордъ.

Лавочникъ Иголкинъ былъ человѣкъ лѣтъ тридцати и тоже высокій и плотный — былъ подстать всей семьѣ. Круглое, довольно красивое лицо его отличалось спокойствіемъ и степенностью, во взглядѣ сѣрыхъ глазъ была хладнокровная рѣшимость, сознаніе всѣхъ своихъ дѣйствій, даже каждаго слова, сказаннаго какъ бы не на вѣтеръ, а разсчитаннаго заранѣе. Онъ былъ медлителенъ и въ движеніяхъ, и въ рѣчахъ.

Во всей фигурѣ Сергѣя Иголкина была отличительная черта. Онъ, казалось, былъ — сама доброта, прямота и правдивость.

Иголкинъ уже около года, какъ познакомился съ семьей Лобановыхъ. Нѣсколько разъ былъ онъ зимой. Однажды даже во время метели ночевалъ на хуторѣ. Весной онъ сталъ бывать больше и, не стѣсняясь, говорилъ Надеждѣ, что является изъ-за нея. Лѣтомъ онъ сталъ бывать еще чаще и каждый разъ привозилъ обѣимъ сестрамъ какія-нибудь лакомства изъ своей лавки.

Надежда обращалась съ Иголкинымъ ласково и дружелюбно, онъ ей нравился и тѣмъ болѣе, что Авдотья, не обращавшая вниманія ни на кого, относилась къ купцу особенно милостиво. Иголкинъ былъ единственный человѣкъ изо всѣхъ гостей, котораго Авдотья считала за человѣка. Всѣхъ остальныхъ она прозвала общимъ именемъ «турусы».

Когда всѣ другіе гости любезничали съ Надеждой, Авдотья только презрительно усмѣхалась, удивлялась и «турусамъ», удивлялась и сестрѣ, что она можетъ со всѣми этими пустозвонами болтать и смѣяться.

Когда же случалось Авдотьѣ замѣтить упорный взглядъ Иголкина, прикованный къ Надеждѣ, когда случалось ей слышать его глубоко-ласковый голосъ, обращенный къ сестрѣ, въ которомъ звучала сдержанная страсть, Авдотьѣ бывало не по себѣ… Что-то будто закрадывалось въ нее и тихонько сжимало сердце. Авдотья задумывалась, потомъ, встряхнувъ головой, шла по хозяйству. Она, казалось, и не подозрѣвала, что въ ней было легкое чувство ревности.

Другой охотникъ, бывавшій часто на хуторѣ, былъ пріѣзжій недавно изъ столицы, очень молодой человѣкъ, должно быть тоже баринъ, но изъ тѣхъ что еще учатся; онъ объяснилъ Надеждѣ, что будетъ чрезъ годъ всѣхъ лѣчить.

Это былъ студентъ изъ Москвы, малый лѣтъ двадцати трехъ, красивый, черноволосый, съ цѣлымъ овиномъ кудрей на головѣ, съ усами колечками, съ острою бородой, съ «волчьими» глазами и по лицу совсѣмъ не русскій. Онъ ухаживалъ за Надеждой на особый ладъ, не обинуясь ни кѣмъ и ни чѣмъ и вообще не стѣсняясь. Съ нимъ наиболѣе стѣснялась иногда Надежда, благодаря его дерзкимъ выходкамъ и шуткамъ.

— Сущій волкъ! говорила она. — И глаза-то — волчьи. Случайно, или нарочно, но студентъ Вальковъ не являлся по праздникамъ и бывалъ стало быть почти всегда въ отсутствіе Клима. Быть можетъ, еслибы Лобановъ видѣлъ его ближе и чаще, то ему этотъ гость окончательно не понравился бы, тѣмъ паче, что студентъ, какъ постоялецъ, былъ нетребователенъ. Онъ спрашивалъ одинъ самоваръ и крынку молока и оставлялъ всегда лишь гривенникъ, много двугривенный.

Вдобавокъ онъ являлся иногда съ ружьемъ, но безъ патронташа и не стѣсняясь объяснялъ, что онъ и стрѣлять совсѣмъ не умѣетъ.

— Это только для вида, говорилъ онъ, — ружье для батьки вашего, а не для меня.

Третій избранникъ Надежды носилъ форменный картузъ съ околышемъ и съ кружечкомъ. Онъ служилъ гдѣ-то въ уѣздномъ городѣ, былъ писаремъ и называлъ себя секретаремъ.

Это былъ тихій, скромный, болѣзненный, блѣдный и худой малый. Ему было не болѣе двадцати пяти лѣтъ, а можно было дать и тридцать пять, и больше. У него всегда былъ какой-то глупо-несчастный видъ, вѣчно раскрытый ротъ, и всегда, какъ говорится, «вытянутое» лицо, какъ будто онъ только-что узналъ что-либо непріятно неожиданное. Имя его было — Мошкинъ. Картузъ его съ кокардой заставлялъ всѣхъ на хуторѣ относиться къ нему любезнѣе. Не будь картуза, пожалуй бы никто и не обратилъ на него вниманія.

Надъ нимъ Надежда просто потѣшалась. Ее забавляло заставлять Мошкина, слабосильнаго и на видъ пришибленнаго человѣка, продѣлывать всякія, хотя и простыя вещи, но дававшіяся ему съ великимъ трудомъ. И два раза несчастный секретарь пострадалъ довольно серьезно.

Однажды Надежда заставила его прыгать черезъ плетень и онъ свихнулъ себѣ ногу. Другой разъ она упросила его влѣзть на высокое дерево, чтобы разорить воронье гнѣздо. Секретарь полѣзъ, разорилъ и слѣзъ счастливо, но, будучи уже на землѣ, задохнулся. Въ продолженіе цѣлаго часа видъ у него былъ настолько несчастный, что Надежда помирала со смѣху, глядя на него.

Разумѣется Мошкинъ былъ скромно, но страстно влюбленъ въ красавицу и при этомъ чрезвычайно глупо влюбленъ, потому что былъ ея собаченкой.

Были и другіе вздыхатели-избранники, съ которыми Надежда, обращалась милостиво.

Довольно рѣдко бывалъ на хуторѣ становой приставъ, усатый, съ немного красивымъ носомъ, гордый тѣмъ, что служилъ прежде въ уланахъ. Затѣмъ сосѣдній баринъ помѣщикъ, пятидесятилѣтній вдовецъ Осетровъ, человѣкъ замѣчательно маленькаго роста, который пріѣзжалъ исключительно за тѣмъ, чтобы молчать, глядя на Надежду. Его дѣвушка прозвала, «осетромъ».

— И именуется, и молчитъ, какъ рыба! говорила она. Да и съ лица чистый осетръ.

Наконецъ, были еще два очень молодые человѣка, братья Парѣевы, настоящіе охотники, часто появлявшіеся на хуторѣ, сыновья какой то капитанши, домовладѣлицы въ уѣздномъ городкѣ. Оба они, похожіе другъ на друга какъ близнецы, одного роста, одинаково бѣлокурые, пухлые, розовые, кровь съ молокомъ, забавляли Надежду тѣмъ, что она постоянно ихъ смѣшивала, принимая одного за другого. Отъ Парѣевыхъ была та выгода, что они почти всегда половину поля оставляли въ подарокъ Надеждѣ, а стрѣляли они всегда много и удачно.

Наконецъ, въ числѣ вздыхателей, съ которыми дѣвушка обращалась особенно милостиво, былъ и ихъ собственный батракъ Андрей, который нанялся къ нимъ съ полгода назадъ.

Этотъ Андрей, простой крестьянинъ, былъ совершенно не похожъ на мужика. Его прозвище, неизвѣстно кѣмъ ему данное, обрисовывало его внѣшность. Его всѣ звали «турчинъ».

Чистое, матовое лицо, большой горбатый носъ, черные узкіе глаза, высокій лобъ, схваченный въ вискахъ, и короткіе, курчавые волосы, черные, какъ смоль, заставляли русскаго деревенскаго молодца походить на человѣка южнаго происхожденія.

Когда всѣ вздыхатели Надежды собирались одновременно на хуторѣ, — а это случалось не разъ, такъ такъ всѣ они бывали часто, — то сборище представляло изъ себя самый странный и забавный видъ. Всякіе тутъ были: и большіе, и маленькіе, и черноволосые, и свѣтловолосые, и умные, и глупые, и силачи, и заморыши.

Секретарь Мошкинъ около лавочника Иголкина походилъ совершенно на подшибленнаго галченка. Два сына капитанши Парѣевой около Андрея и даже около студента Валькова казались переодѣтыми дѣвчонками.

Надъ всѣми, конечно, царила фигура самого Лобанова. Казалось, что онъ могъ бы собрать всю эту ватагу, отъ секретаря до студента включительно, и разсажать по своимъ карманамъ.

Еслибы кто посторонній и хладнокровный наблюдатель поближе приглядѣлся на Тишегладскомъ хуторѣ къ двумъ красавицамъ молоканкамъ и ко всей разнохарактерной ватагѣ ихъ вздыхателей, то узналъ бы безъ труда всю подноготную.

Было очевидно, что Надежда предпочитаетъ всѣмъ гостямъ — не гостя, а наемнаго батрака своего отца — Андрея, но ведетъ себя крайне осторожно.

Равно было очевидно, что Иголкинъ бурно и страшно влюбленъ въ Надежду, обожаетъ ея глаза, голосъ, ужимку, всѣ ея движенія и при этомъ глубоко любитъ, съ самыми серьезными намѣреніями, и даже съ счастливою увѣренностью въ ея благосклонности.

Было тоже легко замѣтить, что медикъ Вальковъ грубовато, но очень сильно прельщенъ физическою красотой, здоровьемъ и пышнымъ разцвѣтомъ всего тѣла «монументальной» молоканки.

Иногда онъ смотрѣлъ на нее страстными глазами какъ можетъ только смотрѣть, именно, голодный волкъ на овцу. Но въ страсти Валькова главною чертой была ревность. Онъ страшно озлоблялся и изъ себя выходилъ, когда Надежда при немъ начинала кокетничать съ кѣмъ либо изъ гостей.

— Зарѣзалъ бы тебя! думалось ему злобно.

Равно всякій посторонній легко бы догадался, что крайне степенная, не словоохотливая и особенно сдержанная Авдотья, всею душой любитъ Иголкина.

Надежда не знала этого, даже не подозрѣвала, такъ какъ старшая сестра ни единымъ словомъ никогда съ ней не обмолвилась. А было это потому, что Авдотья сама на знала, что любитъ подходящую и глубоко симпатичную ей натуру Иголкина.

Самъ купецъ ничего не замѣчалъ, его глаза и всѣ его помыслы были только для Надежды.

Наконецъ, всякій бы замѣтилъ и позабавился какъ Мошкинъ, Осетровъ и братья Парѣевы несказанно кисло и глупо обожаютъ Надежду Климовну.

Одинъ батракъ Андрей могъ бы ускользнуть отъ наблюдательнаго ока посторонняго человѣка. Онъ велъ себя черезчуръ осторожно, сдержанно и даже лукаво по отношенію ко всѣмъ и въ особенности относительно самого Лобанова.

IV.

Такъ жилось на Тишегладскомъ хуторѣ, гдѣ, по увѣренію Лобанова, должна была вѣчно пребывать — тишь да гладь!

Однажды, въ началѣ іюля, часовъ около семи утра, во дворъ въѣхала рысцой телѣжка и изъ нея вышелъ частый посѣтитель семьи молоканъ — рослый и плечистый Иголкинъ.

Въ домѣ уже давно все было на ногахъ. Лобановъ, ложившійся всегда спать аккуратно часовъ въ девять, рѣдко въ десять, въ шесть часовъ утра обходилъ уже весь хуторъ, домъ и дворъ и будилъ всѣхъ спавшихъ, начиная отъ дочерей и кончая послѣднимъ поденщикомъ. При этомъ онъ неизмѣнно повторялъ одни и тѣ же слова:

— Буде валяться-то! Во что спите!

Когда телѣжка подъѣхала къ дому, Климъ стоялъ въ воротахъ въ бѣлой рубахѣ, низко подпоясанный по животу тонкимъ шнурочкомъ, на кончикѣ котораго былъ привязанъ небольшой ключъ. Ключъ этотъ никогда не покидалъ хуторянина и всегда висѣлъ на его поясѣ.

Всѣмъ было извѣстно, что этотъ ключъ отъ казнохранилища Лобанова, гдѣ, конечно, денегъ не мало. Но гдѣ именно помѣщался ларецъ, или сундукъ съ деньгами — никому не было извѣстно. Даже дочери только подозрѣвали мѣстонахожденіе казны отца, подъ поломъ холодной горницы.

Иголкинъ вылѣзъ изъ телѣжки и поздоровался съ хозяиномъ. Изо всѣхъ знакомыхъ и гостей Лобановъ относился къ городскому лавочнику наиболѣе дружелюбно. Онъ считалъ Иголкина человѣкомъ крайне дѣльнымъ, разсчетливымъ и почему-то предсказывалъ ему непремѣнно шибко разбогатѣть.

Два богатыря сошлись и поздоровались.

— Что рано? выговорилъ Климъ.

— Дѣльце… Климъ Андронычъ. Дѣло важнѣющее, отозвался купецъ.

Климъ приглядѣлся къ гостю и замѣтилъ что-то особенное во всей его фигурѣ и въ костюмѣ, и въ лицѣ. На немъ было все новое съ иголочки, отъ сапоговъ и до картуза. Синій длинный кафтанъ былъ подвязанъ новымъ ярко-краснымъ кушакомъ. Въ лицѣ было что-то серьезно-торжественное. Иголкинъ казался человѣкомъ, собравшимся къ заутрени, или къ обѣднѣ въ большой праздникъ.

— По торговлѣ? выговорилъ Климъ, оглядѣвъ гостя. — Куда?

— Какая торговля, Климъ Андронычъ? Къ тебѣ съ важнѣющимъ разговоромъ…

— Ко мнѣ? Мудрено! Ну, что же, входи.

Климъ обернулся во дворъ и крикнулъ громко:

— Андрей, прими лошадку!

Черномазый и кудрявый парень, любимецъ Лобанова, быстро вынырнулъ изъ какой-то низенькой дверки, взялъ лошадь Иголкина и какъ-то ловко повелъ подъ навѣсъ. Во всѣхъ своихъ ухваткахъ крестьянинъ Андрей казался молодцомъ и все дѣлалъ красиво.

— Овсеца не забудь! сказалъ Климъ.

— У меня тутъ свое… подъ сидѣньемъ! замѣтилъ Иголкинъ то же, что говорилъ каждый разъ.

— Зачѣмъ? И у насъ водится… Свои люди — сочтемся! отвѣтилъ какъ и всегда Лобановъ.

Хозяинъ и гость вошли въ домъ, прошли направо въ горницу Клима и усѣлись въ углу на двухъ лавкахъ у стола.

— Ну, сказывай свое дѣло, произнесъ Климъ.

— Дѣло простое, Климъ Андронычъ. Коли тебѣ на умъ самому никогда не приходило, такъ мнѣ даже удивительно… Можетъ теперь догадаешься?

— Нѣтъ, ты, другъ любезный, загадки не загадывай. Это только времени потеря. Мнѣ на умъ ничего окромя сущаго дѣла не приходитъ. Мнѣ некогда мыслями колобродить.

— Я насчетъ твоей дочки, Климъ Андронычъ, съ поклономъ…

— Дочки? У меня ихъ двѣ.

— Насчетъ Надежды Климовны.

— Такъ… А что же собственно?

— Просить хочу по чести, стало быть. Отдай ее мнѣ… Насчетъ бракосочетанія съ ней.

— Вона! выговорилъ Климъ, слегка раскрылъ ротъ, и сталъ пристально глядѣть въ лицо Иголкина. — То-то гляжу я, выговорилъ онъ, — кафтанъ новый, сапоги зеркальцами свѣтятся. Да. Дѣло важнѣющее! Только объ эдакомъ дѣлѣ разговоръ у насъ будетъ короткій. Надумалъ ты зряшное.

— Что такъ, Климъ Андронычъ? ахнулъ Иголкинъ.

— Совсѣмъ не подходящее дѣло. Тебѣ же извѣстно, что я и мои дѣвки въ вашъ храмъ не ходимъ, своего толку держимся. А второе: Надежда за тебя не пойдетъ, ей нуженъ мужъ единовѣрецъ, своего поля ягода.

— На это я тебѣ отвѣчу, Климъ Андронычъ, что я насчетъ Надежды Климовны обезпеченъ. Въ ея то-есть ко мнѣ чувствахъ.

— Развѣ говорилъ ты съ ней?

— Объ этомъ собственно не говорилъ, а по всему вижу, что она ко мнѣ ласкова и внимательна.

— Ошибаешься, Сергѣй Васильевичъ, шибко ошибаешься. Не пойдетъ за тебя Надежда, ни, то есть ни въ жисть. А еслибъ и пошла, то я не дозволю. Мужъ съ женой должны въ одну церковь ходить.

— Я объ этомъ, Климъ Андронычъ, много размышлялъ и такъ порѣшилъ, что мнѣ жить безъ Надежды Климовны совѣмъ невозможно. А стало быть я готовъ въ вашу вѣру переходить.

Климъ сново уставился своими умными глазами въ лицо Иголкина и снова слегка раскрылъ ротъ.

— Эка, хватилъ! выговорилъ онъ наконецъ. Такого не слыхано. Сколько лѣтъ на свѣтѣ живу и не слыхалъ, чтобы кто вдругъ эдакъ-то къ намъ переходилъ. Да тебя за это въ городѣ съѣдятъ. Судить, пожалуй, примутся. Да и мнѣ достанется отъ начальства, скажутъ — переманиваетъ. Какъ можно!

— Все это, Климъ Андронычъ, можно тайно сдѣлать, никому вѣдомо не будетъ, а узнается послѣ — оставятъ, не тронутъ.

Лобановъ ничего не отвѣтилъ и долго молчалъ, насупившись и сопя.

— Задалъ задачу! выговорилъ онъ наконецъ. — Не знаю, что тебѣ отвѣчать. Человѣкъ ты хорошій. Поди и деньги есть?

— Тысячъ восемь уже есть, Климъ Андронычъ.

— Врешь?

— Зачѣмъ врать! Девятую откладываю и къ Покрову отложу — чрезъ три года знаю что и двѣнадцать будетъ, тринадцатую буду проворить.

— И проворь ее скорѣй — нехорошая, пошутилъ Климъ. — А все же таки скажу: дѣло мудреное, неразвязное. Дай подумать. Но скажу, все-таки, впередъ: подумать я подумаю, но ничего не придумаю. И все съ тѣмъ же отвѣтомъ буду: нельзя!

— Нѣтъ, Климъ Андронычъ, ты здорово все обмысли. Не губи человѣка! Мнѣ либо жениться на Надеждѣ, либо въ петлю, либо въ воду. Ты не гляди, что я такой на видъ тяжелый, да раздумчивый. У меня уже давно все нутро горитъ… Говорю: либо Надеждѣ быть женой моею, либо мнѣ покончить съ собой, и деньги нажитыя прахомъ пойдутъ. Вѣдь я сирота.

— Это, любезный другъ, точно такъ сказывается, отозвался Климъ. — Завсегда такъ сказывается, покончу съ собой! Только это все вздоръ. И гдѣ же тебѣ! Погляди на себя. Нешто тебѣ къ лицу изъ-за какой дѣвки, хоть бы вотъ топиться? Человѣкъ ты степенный, разсудительный, да и опять торговый. Это вотъ подстать студенту нашему, или Мошкину — писарю, втюриться, да бултыхнуть въ воду. Да ты, Сергѣй Васильевичъ, гляди и не утонешь! прибавилъ Климъ усмѣхаясь, поболтаешься въ водѣ, да, пустивъ десятокъ пузырей, и вылѣзешь на берегъ обратно.

— Нѣтъ, Климъ Андронычъ, ты не смѣйся. Погубите вы съ дочерью человѣка, грѣхъ будетъ!

Лобановъ развелъ руками.

— Что же. Я поразмыслю, а ты закинь словечко Надеждѣ, потому, я полагаю, она за тебя ни въ кои вѣки не отважится выходить.

Лобановъ поднялся и прибавилъ: — Мнѣ пора. Урокъ отмѣтить!

V.

Чрезъ нѣсколько минутъ Климъ уже выходилъ со двора хутора и большими здоровенными шагами замахалъ по полю. Вскорѣ онъ скрылся въ мелколѣсьѣ и только изрѣдка голова его и плечи выплывали надъ зеленью.

Иголкинъ прошелъ въ другую горницу и нашелъ въ ней одну Авдотью.

— Самоварчикъ? спросила она, ласково поздоровавшись.

— Нѣтъ-съ, прежде бы мнѣ надо дѣльце… началъ было Иголкинъ.

— Что такъ! удивилась Авдотья. — Первой слышу отъ васъ — пріѣхали и чайку не хотите.

— Таковы обстоятельства, Авдотья Климовна, торжественно выговорилъ Иголкинъ. — Вотъ черезъ полчасика — пожалуй. А теперь не до чаевъ или самоваровъ. Гдѣ будетъ ваша сестрица?

— А тутъ гдѣ-нибудь, произнесла Авдотья, пристально приглядываясь къ купцу.

И она тоже, какъ отецъ, замѣтила сразу что-то особенное во всей его фигурѣ.

— Вы что жъ это сегодня? спросила она недоумѣвая. — Случилось что-нибудь?

— Случиться — не случилось, а пожалуй что нѣкоторое приключеніе есть, но давно желанное. — Гдѣ же мнѣ найти Надежду Климовну?

— Вѣдь вотъ заладилъ! нѣсколько обидчиво выговорила Авдотья. — Идите, да ищите, хуторъ не великъ.

Иголкинъ вышелъ изъ дому, обошелъ дворъ, заглянулъ въ конюшню, въ закуту, глянулъ въ огородъ, но всюду было пусто. Очевидно, работники-батраки были уже всякій за своимъ дѣломъ.

Не найдя никого, Иголкинъ подошелъ подъ навѣсъ, осмотрѣлъ свою лошадь и телѣжку, а затѣмъ отошелъ въ уголъ и усѣлся на сложенныхъ бревнахъ. Онъ былъ сильно взволнованъ и смущенъ предстоящимъ объясненіемъ. Очевидно, что вся надежда была на это объясненіе. Отецъ не противъ него, уломать его не будетъ трудно, а что скажетъ сама дѣвушка?

Иголкинъ задумался и просидѣлъ довольно долго. Когда онъ пришелъ въ себя, то около него гдѣ-то слышались голоса, тихіе, сдержанные.

Иголкинъ прислушался, оглядѣлся. Голоса были за стѣной сарая въ огородѣ.

Не обративъ вниманія, онъ началъ было снова размышлять, но вдругъ одинъ изъ голосовъ показался ему голосомъ Надежды. Онъ сталъ прислушиваться и чрезъ нѣсколько мгновеній убѣдился, что это дѣйствительно говорила Надежда.

Оттѣнокъ ея голоса былъ какой-то странный. Никогда дѣвушка не разговаривала такъ при немъ. Какое-то невольное чувство заставило Иголкина смутиться предчувствіемъ чего-то недобраго. Ему захотѣлось тайкомъ узнать и увидѣть съ кѣмъ разговариваетъ Надежда и о чемъ.

Оглядѣвшись, онъ увидѣлъ на высотѣ аршинъ четырехъ небольшое окошко или скорѣе отдушину, прорубленную въ стѣнкѣ. Выглянувъ въ нее, можно было и видѣть и слышать все.

И въ одну минуту Иголкинъ распорядился. У стѣнки оказался боченокъ. Онъ тихонько приставилъ его, осторожно влѣзъ и съ замираніемъ сердца высунулъ голову въ прорубленную дыру. У самой наружной стѣны, выходящей въ огородъ, сидѣли на землѣ прямо подъ нимъ Надежда и батракъ Андрей.

И сразу все помутилось въ глазахъ Иголкина. Андрей положилъ руку на плечо дѣвушки, а другою держалъ ее за руку. Чрезъ мгновеніе послѣ того, что Иголкинъ высунулся, Андрей потянулся къ Надеждѣ и поцѣловалъ ее.

Или боченокъ былъ гнилъ, или Иголкинъ слишкомъ грузенъ, или онъ сдѣлалъ слишкомъ сильное движеніе въ порывѣ отчаянія, но боченокъ вдругъ заскрипѣлъ, свернулся на бокъ и развалился съ хряскомъ. Иголкинъ едва успѣлъ соскочить.

И онъ тотчасъ же началъ что-то быстро дѣлать, хлопотать и суетиться, но самъ не зналъ что дѣлаетъ, не вполнѣ сознавая самого себя. Когда онъ очнулся, то сидѣлъ уже въ своей телѣжкѣ и выѣзжалъ изъ воротъ хутора.

На крыльцѣ стояла Авдотья и удивленная смотрѣла на него. Никогда ничего подобнаго не бывало, чтобъ Иголкинъ пріѣхалъ и, ничего не спросивъ, ничего не откушавъ, съѣхалъ со двора.

— Что вы это? Что?! вскрикнула Авдотья изумляясь.

— Въ городъ… забылъ… крикнулъ Иголкинъ.

И онъ зря погналъ лошадь вскачь по пыльной дорогѣ, повидимому совершенно потерявъ голову. Онъ ни о чемъ не думалъ. Предъ нимъ повсюду мерещились ему двѣ сидящія фигуры: батракъ, обнимающій и цѣлующій дѣвушку.

Проѣхавъ съ версту, Иголкинъ пріостановилъ лошадь и выговорилъ:

— Нѣтъ. Давиться, или топиться изъ-за эдакихъ?! Не полагается!!

Затѣмъ черезъ минуту, будто отвѣчая себѣ, онъ произнесъ:

— А почему же дѣвкѣ не полюбить малаго? Курчавый, изъ себя видный… Что денегъ нѣтъ — такъ на это красныя дѣвки не смотрятъ… Были бы глазищи ястребиные, да ухватка молодецкая, да смѣшки разные про запасъ. Худого тутъ ничего нѣту. Какъ же это ты, Сергѣй, глазѣлъ, моргалъ, да и проморгалъ.

Черезъ нѣсколько минутъ Иголкинъ, долго молчавшій, ѣхавшій шагомъ, махнувъ рукой, вымолвилъ:

— Нѣтъ, ей Богу, удавлюсь, особенно теперича. Вотъ еслибъ оттянуть малость, съ мѣсяцъ, отходился бы, разгрезилось бы. А теперича сгоряча, какъ разъ въ петлю полѣзу!

И почувствовавъ вдругъ, что голова его слишкомъ горяча, онъ провелъ рукой по лбу, затѣмъ сталъ оглядываться въ телѣжкѣ съ изумленнымъ лицомъ, затѣмъ остановилъ лошадь и сталъ шарить кругомъ себя.