Пугачевцы (Салиас) — ДО

Front matter

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ГРАФА

Е. А. САЛІАСА

II.

Въ ту пору, о которой рѣчь пойдетъ, житье-бытье на Руси святой было ничего, слава Богу! Времена только были непонятныя, тяжкіе времена; безправье да неурядица, грѣхъ да бѣда, просто дымъ коромысломъ по всей землѣ православной. Знать, самый онъ, черный день пришелъ, да заглянулъ на дворъ. За грѣхи что ль наказалъ Господь! Трудно стало жить, куда трудно! Почитай даже совсѣмъ нельзя жить. Ложись да и помирай… А то ничего! Слава Богу!..

Въ селѣ Таковскомъ, что вотчина столичнаго вельможи, жили-были мужикъ Савка, да мужикъ Яшка, свойственники и кумовья.

На краю слободы, по правую руку отъ храма Божьяго стоитъ изба Савки, по лѣвую Яшки… Оба мужика жили дружно, въ помощь великую одинъ другому были, хотя сами того не вѣдали.

Съ виду Савка и Яшка совсѣмъ не схожи, а по нраву и обычаю своему въ конецъ рознятся.

Савка съ виду рослый, саженный, крѣпышъ, головища большая, румянецъ во всю щеку пухлую, носъ вверхъ, ротъ широкій, свѣтлый волосъ лежитъ прядью плоскою, борода и усъ густые, окладистые. Лобъ не высокъ и узенекъ, глазъ большой и сѣрый, открытый, добрый и будто стеклянный. Смотритъ прямо, можетъ видитъ все, а можетъ ничего не видитъ. Ничего не примѣтишь въ немъ изъ чувствъ человѣчьихъ. Глазъ какъ глазъ, на то данъ, чтобы смотрѣть, а не за тѣмъ, чтобы сказывать что-либо о себѣ. Ноги и руки у Савки тяжелыя, а кулакъ пудовикъ. Туловище крѣпкое и сплошное, словно отрубокъ топорной работы. Человѣкъ Савка добрый и не задорный, работящій, но на подъемъ тяжелъ; силы непомѣрной, но самъ мухи не тронетъ. А натравятъ — медвѣдя сомнетъ. Примется ѣсть — сопитъ, словно работаетъ. Когда работаетъ, молчитъ, какъ нѣмой, и не отдыхаетъ.

Весной объ осени, лѣтомъ о зимѣ не помышляетъ. Гадать не привыченъ, на черный день про запасъ ничего за душой. Что у Савки подъ глазами, то и на умѣ, а что на умѣ, то и на языкѣ. Помышлять одно, а сказывать другое несподручно, мыслями спутаешься. Что ни скажутъ Савкѣ — вѣритъ. Что ни прикажутъ — сдѣлаетъ, лишь бы не мудреное. Старыхъ слушается, хоть бы и негоразды были старики. Молодому, будь хоть семи пядей во лбу, Савка не довѣрится. Молоко не обсохло учить-то! Въ дѣлѣ какомъ Савка не мудритъ, а какъ батька училъ съ молоду, такъ и онъ свахляетъ. Старымъ порядкамъ, хоть бы тягостнымъ, повинуется охотливо; новыхъ порядковъ, хоть бы и пригодныхъ, смерть не любитъ.

Коль кругомъ села все тихо и смирно, живи себѣ день за день, какъ дѣды жили. Дѣды были не глупѣе, а свой вѣкъ прожили — ничего.

Что новости, что бѣды, Савкѣ все одно. Новость подлецъ, никогда не скажется, а норовитъ врасплохъ взять. Коли спросятъ Савку:

— Какъ живется-можется? Новаго что?

— Ничего, хорошо.

И на дѣдовъ ладъ живучи, привыкъ Савка не мудрствовать. Случится нужда по-своему поступить, не вѣдая какъ старые люди поступили бы тутъ, ну и мало у Савки на себя надежды, понукать себя приходится.

— Небойсь, говоритъ.

И какъ тутъ поступить… не можетъ надумать и идетъ стало не на вѣрнякъ.

— Авось, говоритъ. — Какъ-нибудь!

По воскресеньямъ Савка молится, но не Богу, а угодникамъ: больше все Миколѣ, а онъ, чудотворецъ, молитъ Бога о насъ. Взываетъ Савка къ Богу, только когда проситъ чего или когда въ бѣду попалъ.

— Подай, Господи! говоритъ…

— Упаси, Боже!..

— Не приведи Богъ.

А чтобы благодарить Бога, слова у Савки нѣтъ; не сказать же: спасибо де, Господи. Во храмѣ Божьемъ Савка знай крестится, да поклоны кладетъ, сколько душа приметъ, да поясница вынесетъ. Молитвъ Савка не знаетъ ни единой. Святаго Евангелія чтеніе слушаетъ благоговѣйно, но про что оно, не вѣдаетъ. Боится Савка грѣха, да что дѣлать! Одинъ Богъ безъ грѣха. За Савкой его мало, потому что онъ въ церковь ходитъ каждое воскресенье и въ праздники, постится исправно, а исповѣдываться и причащаться даже охотникъ большой, да къ тому же свѣчей въ годъ наставитъ не мало Миколѣ угоднику, да не маленькому въ придѣлѣ, а большому, что у праваго клироса. Нечистаго Савка боится, но знаетъ, что на него есть крестная сила. За то начальства всякаго Савка боится страсть! Почитай гораздо пуще чорта, потому что этого и крестнымъ знаменьемъ не возьмешь. Отъ начальства одинъ батюшка царь спасенье. Да вѣдь до царя далеко. Не даромъ ему прозвище: красное солнышко. Тебѣ де его не видать, а ты де ему что мошкара осенняя.

Есть у Савки и баба… Женился онъ на Аринѣ давно и не спроста. Разъ объ лѣто случился на селѣ, какъ завсегда водится, пожаръ большущій. Половина села Таковскаго сгорѣла, и погорѣльцы усѣлись среди дороги глядѣть на головни и гадать, какъ горю пособить… Сѣлъ Савка съ матерью и сталъ будто думать… А тутъ около него дѣвка Арина со своими сидитъ, примостилась на узелкѣ и воетъ… Арина сидитъ воетъ, а Савка сидитъ глядитъ на дѣвку… Къ зимѣ кой-какъ отстроились погорѣлые, и Савка тоже. Разъ какъ-то, идя по селу, наткнулся Савка на Арину и крикнулъ, будто вспомнилъ что.

— Стой! Чортъ!.. Ариша… А помнишь выла-то… на пожарищѣ…

— А то нѣтъ… осклабилась пухлолицая Арина.

— А ты бы, дѣвка, ко мнѣ пошла хозяйничать.

— Чего врешь-то.

— Вотъ и не вру.

Черезъ мѣсяцъ Савка и Арина пришли изъ церкви домой, и Савка пояснилъ женѣ таинственно:

— Это дѣло, Арина, еще въ пожаръ мнѣ втемяшилось. Да запамятовалъ я опосля…

Арина вышла баба хозяйка и работникъ… Только и не работаетъ, когда спитъ. И чего только баба въ лѣтній день не передѣлаетъ? Двухъ рукъ мало. А когда зима придетъ и время бездѣльное, то у Арины одна рука и нога на веретенѣ, другая рука старшаго мальчугана держитъ, а другая нога въ люлькѣ младшаго качаетъ. Глаза въ печку заглядываютъ, уши къ клѣти прислушиваются. Однимъ развѣ зубамъ дѣла нѣтъ, потому что хлѣба мало.

Савка и бабу свою, и парнишекъ любитъ, но разговаривать съ ними не охотникъ… Развѣ когда приказать иль обругать надо. Ласкать не ласкаетъ тоже, и ужъ коли потянется когда въ близость, то стало учить! И тутъ ужъ не противничай, поучитъ не со зла — легонько, а будешь увертываться — прощай! Но драться всегда Савка не самъ надумается, всегда другіе надоумятъ.

— Что де ты, дуракъ, волю бабѣ даешь… Парнишекъ не учишь… Срамота!..

Вотъ и спохватится мужикъ и полѣзетъ, и зная силу свою, наровитъ легонько. Да по его кулаку и легонько — накладисто, и у Арины отъ одной тукманки его одинъ глазъ давно съ морготой. Моргаетъ зря, будто подмигиваетъ кому… Поврежденъ что ль? Арина не пеняетъ, да и некому. Дѣло житейское. Кабы мужъ да не дрался, такъ это что жь бы такое было?

Какъ настали времена тяжкія… да повалили бѣды на голову мужиковъ, что шишки еловыя въ лѣсу, горькую чашу принялъ и Савка… И долго ли, коротко ли, а не уберегся и пропалъ пропадомъ. Загубили окаянные, Богъ имъ прости!

Что же такое? Чего ропщетъ Савка?

Ничего! Только вотъ непонятные порядки на Руси пошли. Совсѣмъ карачунъ мужику. Нынѣ живъ и здоровъ и все исправно обстоитъ, а на утро глядь, все вверхъ донышкомъ. Кто живъ былъ, безъ болѣзни померъ, а кто богобоязненъ и исправенъ былъ, угодилъ въ каторгу, либо въ солдаты. Прощалыга богатѣющимъ вельможей зажилъ, а иной домовитый мужикъ оголѣлъ и по міру пошелъ… И все безпричинно на голову валится. Совсѣмъ даже непонятно.

Да съ чего же бѣда-то такая?

Таскаются по Руси всякіе пройдохи, разносятъ и разглашаютъ все такое, что помраченье одно. Разбрасываютъ всякія печатки ругательныя, листки съ цыферью, манифесты одинъ другого чуднѣе…

Ходятъ дьяки, писаря и разный приказный людъ не у дѣлъ, и одно сказываютъ. Ходятъ монахи и офени: другое баютъ по-шепту. Наѣзжаетъ начальство ряженое, что не начальство, а таковымъ сказывается. Нынѣ одинъ пріѣдетъ, указъ читаетъ, а завтра другой поретъ за исполненіе указа, а тамъ наѣдетъ третій, деретъ за неповиновеніе, а четвертый наскачетъ и пойдетъ поря невѣсть за что и про что… Молчи! И правый виноватъ, и виноватый правъ.

Тотъ попался за утайку настоящей законной печатки, а другой за поступленіе, какъ наказывала такая же печатка, а иной опять всѣхъ тѣхъ печатокъ уберегаясь, ряженыхъ и самозванцевъ убѣгая, видишь, истинное начальство царское якобы за самозванное принялъ.

И кто тебѣ другъ, и кто тебѣ врагъ, и гдѣ правда, и гдѣ кривда, и кто дѣло молвитъ, и кто морочитъ, никому не вѣдомо.

Да и за вѣрное сказываютъ умные люди, что само начальство, слышь, не знаетъ, начальство оно или такъ якобы только для виду. Чудное дѣло! Какъ есть антихристовы времена пришли. Да и, сказываютъ, ужъ видѣли его: вельможей одѣтъ, въ золотѣ да въ бархатѣ, и со своими разговоръ велъ совсѣмъ не по-русски. Мимо церкви ѣхалъ и отвернулся.

Такъ вотъ какія бѣды на Руси были, такія и на селѣ Таковскомъ.

Баре-господа оброкъ положили безмѣрный. Какъ ни прикидывай, а ужъ никакъ не угодишь весь уплатить. Ну да все еще со грѣхомъ-то пополамъ уплатить-бы и можно. Да внезапно приключилась бѣда, какой и не чаяли Таковскіе мужики: вышелъ бунтъ на селѣ, да такъ еще потрафилось, что Савка всему бунту вышелъ заводчикъ.

Пришелъ нѣкій дьякъ изъ столицы и роздалъ манифесты царскіе, въ коихъ крѣпко запрещалось платить оброкъ, а въ казну подушной полагалось всего три алтына со двора, тому дьяку за цѣлыхъ полста лѣтъ впередъ. Опричь этого манифеста роздалъ дьякъ всему селу печатки ругательныя, гдѣ выходило всѣмъ сестрамъ по серьгамъ, а ужъ больше всего господамъ не гоже прописано было.

Ушелъ тотъ дьякъ, собравъ подушную. Взялъ Савка свою печатку и припряталъ, да навѣдавшись разъ въ городъ, съ дураковъ-то и покажи ее какому-то писарю. Писарь ехида смолчалъ, и вернулся Савка въ Таковское цѣлъ и невредимъ. А тутъ на селѣ что Свѣтлое Воскресенье: радуются мужики; скоро, баютъ, вольность будетъ, да не простая, а совсѣмъ вольная. Прошла недѣля. Вдругъ налетѣло войско, солдаты, при нихъ офицеръ, да палачъ въ красной рубашкѣ… И писарь тотъ бестія съ ними. Пошла переборка!

Печатки палачъ перебралъ и сжегъ на улицѣ. Офицеръ обѣщалъ сто рублевъ за поимку того дьяка… Да поди-ка его сыщи!

За симъ, какъ быть должно, зачали пороть. Село большое, людное. Трудное, копотливое дѣло было, но въ двое сутокъ кое-какъ съ Божьей помощью всѣхъ перепороли. Савка молча тоже легъ подъ розги. Драли, драли его… нѣтъ конца… что за притча! думаетъ Савка. А самъ все ни слова, все ждетъ: вотъ перестанутъ!

А вышла бѣда. Сталъ выборъ дѣлать офицеръ, кого увезти, и говоритъ:

— А гдѣ нѣмой? Тотъ, что заводчикъ, да не сознался.

И увезли Савку въ городъ съ другими пятью.

Сидитъ Савка въ острогѣ мѣсяцъ, другой, третій, и съ нимъ старецъ. Свѣдали они отъ истопника острожнаго, что имъ разрѣшенье скоро выйдетъ въ ссылку, въ Легіонъ, а гдѣ то мѣсто, не вѣдомо никому подлинно; вѣдомо только, что будетъ имъ указано тамъ съ Туркой драться за вѣру… Полагать надо турецкій городъ.

Старикъ и Савка сговорились, имъ помогли согласники стариковы. Бѣжали они изъ острога и махнули верстъ за сто, въ лѣсъ, гдѣ было много монастырей, и постригся Савка.

Прожилъ мужикъ въ монастырѣ болѣе года, но подъ самый Новый Годъ вдругъ налетѣли команды, многихъ монаховъ пересѣкли и забрали въ городъ, въ томъ числѣ и Савку.

Опять перегнали и засадили ихъ въ тотъ же острогъ, но ужъ тотъ же самый истопникъ сказываетъ, что Легіонъ тотъ наши взяли и разрушили, и что царица не приказала болѣе драться за вѣру, а что нынѣ Савкѣ за его постриженье должно выйти разрѣшеніе итти въ Сибирь, потому что мужику не показано самовольно стричься, хотя бы и ради Господа Бога иль спасенія души. Потому что, какъ мужикова душа продажная, то отъ ея спасенія помѣщику ущербъ.

Черезъ полгода надѣли Савкѣ колодку, прицѣпили къ канату и погнали по Казанкѣ въ Сибирь.

Савка не горевалъ. И въ Сибири люди живутъ!

III.

Ну, а Яшка?

Мужикъ Яшка — малый не промахъ. Онъ тѣломъ малъ и худъ, тощій, почитай плюгавый, словно съежился весь; лицо изжелта-бѣлое, но пухлое, отекшее, носъ горбится, скулы роздало, лобъ высокій, въ вискахъ схваченъ. Карій глазъ завалился подъ бровь и сверкаетъ оттуда, хоть малый, да острый; глазъ этотъ не злой, но ненадежный. Яшка имъ все видитъ и что на глазахъ, и что не на глазахъ, и обо всемъ сей глазъ своей сударынѣ смѣкалкѣ докладываетъ. И что не случись въ смѣкалкѣ Яшкиной, карій глазъ сейчасъ ужъ то провѣдалъ и запрыгалъ въ щелкѣ своей; прямо тоже не смотритъ, развѣ на мгновеніе, а больше все бѣгаетъ по сторонамъ, словно боится, что, уставившись, проболтаетъ про то, что есть тамъ, «себѣ на умѣ».

Волосъ у Яшки черный, не густъ, и небольшая голова лохматится кудрями кручеными. Борода свѣтлѣе, но тоже темная; волосъ рѣдкій, весь клинушекъ волосяной насквозь видно, усъ тоже словно у махонькаго; и сѣдины дождется, и все не выростетъ.

На подъемъ Яшка легокъ, проворенъ, силы не велики, ловокъ за то, и гдѣ рукой или кулакомъ взять не можетъ, тамъ приноровится, слѣва глянетъ, справа зайдетъ, и наконецъ возьметъ смѣкалкой.

Случается задоръ беретъ его, но чаще на словахъ, чѣмъ на дѣлѣ. Мужики сказываютъ, что Яшкинъ языкъ, что ножъ: молвитъ, что рѣжетъ.

Языкъ Яшкинъ зря не болтаетъ, что на умѣ. Яшка надумаетъ на рубль, глянетъ на гривну, а молвитъ на алтынъ. Случается, руками одно строитъ, а на мысляхъ раскладываетъ другое, предбудущее время, либо позапрошлое судитъ. Объ лѣто помышляетъ, что зимой испробуетъ, зимой раздумываетъ, какъ лѣтомъ уберется. Въ трудномъ случаѣ Яшка изворотится. Онъ не прочь отъ того, что одна голова хороша, а двѣ лучше, а все наровитъ обойтись безъ другой головы… Другая-то голова не своя…

Случается Яшкѣ зарваться не вѣсть куда на мысляхъ. Такое иной разъ смѣкалка у себя на мысляхъ разложитъ, что Яшка глазъ свой отъ начальства коситъ совсѣмъ въ сторону. Проболтаешь, что въ башку лѣзетъ, — «ахъ ты!» будетъ. Великой вѣры въ дѣдовъ и отцовъ обычай Яшка не имѣетъ. Испробовать удачу любитъ… Ладно? И слава Богу! Не ладно? Въ другой разъ, братъ, не поймаешь, инако распорядимся.

Гдѣ Савка за ухомъ почесываетъ и понукаетъ себя напрасно, Яшка косится и смѣкаетъ. Не мытьемъ, такъ катаньемъ, а взять все можно. Яшка не думаетъ, что новое, что бѣдовое — одно: бываетъ новое не хуже стараго. Ей-Богу! А набѣжитъ новость худая, смѣкни живѣе, да и дай сдачи.

Спросишь Яшку:

— Какъ живете-можете? Что новаго?

Отвѣтствуетъ Яшка, и въ словѣ его насмѣшка не надъ собой однимъ, надъ всѣми:

— Чему у насъ быть?.. Живемъ, хлѣбъ жуемъ.

Вѣдомо Яшкѣ, что все на свѣтѣ какъ Богу угодно, но Господь милостивъ…

— За Богомъ молитва не пропадаетъ.

— На Бога надѣйся, а самъ не плошай!

— Богъ помочь!

Молится Яшка тоже угодникамъ Божьимъ, но все же и о Богѣ помнитъ, яко есть Онъ на небесахъ, и молится не въ одной бѣдѣ, чтобы просить Господа. Иной разъ молвитъ, и на лицѣ спасибо видно.

— Вишь, Господь-Батюшка какъ солнышко выстроилъ!

— Вишь, Отецъ Небесный какъ перо птицѣ далъ!

— Слава Тебѣ, Господи, говоритъ.

Во храмѣ Яшка крестится и поклоны кладетъ не сплошь да рядомъ, а въ надлежащее время, больше при выходахъ, при отворѣ царскихъ вратъ, предъ чтеніемъ святаго Евангелія. А какъ возгласитъ батюшка… И всѣхъ православныхъ христіанъ… тутъ особенно усердствуетъ Яшка, крестится… Своя-то рубашка къ тѣлу ближе… Молитвъ знаетъ наизусть довольно, но что въ нихъ сказывается — мудрено! Что угодно Богу и что грѣхъ, Яшка хорошо знаетъ. И опять знаетъ тоже, что грѣхъ малый, а что великій грѣхъ…

— Убить человѣка — грѣхъ великій.

— Просвирку бросить псу — грѣхъ великій.

— Оскоромиться — Господь проститъ.

— Утянуть гривну, другую изъ оброка, про себя, грѣха тутъ мало!

— Сосѣдову жонку по ягоды въ лѣсъ звать, грѣха тутъ пожалуй нѣтъ.

Впрочемъ Яшка иной разъ самъ себя умиротворяетъ, да утѣшается.

— Одинъ Богъ безъ грѣха, говоритъ.

— Эхъ-ма! Дѣло житейское!

И чуетъ Яшка, что у него на совѣсти и предъ Господомъ Богомъ, и предъ царемъ малую толику не чисто.

У Яшки тоже жена, но Аксюта не чета Аринѣ: она баба красивая, но хворая и ледащая. Наработать много не можетъ. Ну, а какъ сталъ еще Яшка ее баловать, да не бить, то и вышла вся цѣна бабѣ — алтынъ.

Много намаялся и Яшка отъ чудныхъ порядковъ, но когда кумъ Савка угодилъ въ острогъ, его еще Богъ миловалъ. И такъ прожилъ Яшка на селѣ благополучно до весны 1773 года. А тутъ съ половодьемъ дошелъ чередъ и до него. И смѣкалка его не помогла.

Пріѣхалъ на село государственный секретарь, съ виду важный, какихъ еще не наѣзжало на село, съ нимъ приказные, дьяки, палачъ, капралъ и команда! Прочиталъ онъ Таковскимъ красный манифестъ царскій, въ коемъ повелѣвалось: Не довѣряться зря всякимъ проходимцамъ и по указу императорскаго величества не платить болѣе никакихъ сборовъ, понеже много было попусту уплачено за прошлое время. За симъ оброкъ вносить и работу справлять на баръ отнюдь не дозволено, ибо господа по новому разрѣшенію нарочитое жалованье отъ царицы получать будутъ. Рекрутовъ поставлять освобождалось всякое село на десять годовъ, кое внесетъ за то по сорока алтынъ со двора.

Прежніе манифесты, у кого нашли, отобрали, и палачъ сжегъ на улицѣ.

Собрали мужики деньги, радуясь настоящему начальству, получили отписку въ уплатѣ сей новой рекрутской повинности, и обязуясь по тому манифесту поступать, приложили руку. Яшка, какъ грамотный, расписался тоже закорючкой.

На грѣхъ наѣзжай въ ту пору сосѣдній помѣщикъ съ полсотней псарей. Капралъ и команда въ разсыпную отъ нихъ. Разузнавъ, въ чемъ дѣло, баринъ схватилъ государственнаго секретаря, избилъ по щекамъ и велѣлъ запереть въ клѣтушку вмѣстѣ съ его писарями, а самъ, захватя собранныя деньги, уѣхалъ, будто въ городъ жаловаться на самозванца. Мужики сначала одурѣли, но, прождавъ сутки, спохватились — какъ возможно съ царскимъ секретаремъ попустить такое обхожденіе, и разломавъ двери, съ почетомъ вывели его. А тутъ вдругъ и скачутъ опять помѣщикъ со псарями, но съ ними вельможа.

— Я губернаторскій товарищъ иль по-вашему, по-дурацкому, государственный секретарь! — говоритъ вельможа: — и гляди, что вамъ учиню за ослушаніе! Подавай начальниковъ бунта!

— Ряженые братцы! Ряженые! — говоритъ настоящій секретарь. — Это бестія помѣщикъ свое холопье перерядилъ. Я ихъ всѣхъ съ рыла знаю. Заступитесь! Не давайте себя морочить. Въ отвѣтъ за меня пойдете.

Ряженыхъ приняли въ дубье. Одни убѣжали, другихъ взяли, отодрали по приказу государственнаго секретаря и пустили, а ряженаго государственнаго секретаря и сосѣдняго помѣщика по его же наказу посадили въ овинъ. Государственный секретарь уѣхалъ, много довольный вѣрностью царицѣ и обѣщалъ еще многія льготы.

На другое же утро наскакали мушкатеры верхомъ и офицеры. Таковскіе сбѣжались со страха въ кучу. Пошла пальба. Что тутъ народу легло, Боже Господи! Что ни дворъ, либо увѣчный, либо покойникъ. Тутъ же привезли и государственнаго секретаря, истиннаго то… то бишь не истиннаго, а ряженаго… Не второго, что ряженымъ былъ, а перваго, что былъ ряженый… тьфу, прости Господи!.. того, что манифестъ красный читалъ! Привезли, разложили и драли. А послѣ того дранья на Таковскомъ кладбищѣ и схоронили. Яшку съ двумя десятками своихъ Таковскихъ же угнали въ городъ, въ острогъ. Сидя въ острогѣ, Яшка озлобился безмѣрно. Не тотъ человѣкъ! Станетъ сказывать какъ было дѣло, трясется весь, бѣлѣетъ лицомъ. Отъ страху? Какое отъ страху!

Но Яшка не Савка, на третій же день изъ острога бѣжалъ въ Кержинскій лѣсъ, гдѣ великій притонъ былъ бѣгунамъ, ибо старцы тамъ жили въ скитахъ и всякаго принимали. Постригаться Яшка не пожелалъ, хотѣлъ снова жену и дѣтей добыть и съ ними бѣжать вмѣстѣ. Одинъ старецъ, по имени Яковъ, призрѣлъ его и соболѣзновалъ ему болѣе другихъ.

— Слушай, тезка, тебѣ у насъ дѣлать нечего, коли ты семейный и семью свою бросить желанье не имѣешь. Ступай ты подъ Новгородъ, что Нижнимъ звать, въ село Прорву. Тамъ спроси моего свояка, что звать Егоръ Сергѣевымъ. А ему скажи: здорово молъ дядя Соломоновъ-Хвостъ! Такъ и скажи. Онъ тебѣ твое дѣло справитъ. Чужимъ же прозвище сіе не болтай по дорогѣ.

Пошелъ Яшка. Не разъ наскакивали душегубцы, да что съ него взять, одна новая рубаха, да и ту тезка далъ. Зазывали къ себѣ, да не пошелъ Яшка въ головорѣзы. Смѣкалка сказываетъ, что проку въ томъ не жди, — а вотъ что Соломоновъ-Хвостъ скажетъ… Черезъ мѣсяцъ былъ Яшка у Хвоста.

— Тебѣ, братъ, одно осталось: иди обѣляться за-границу польскую. А тамъ верни опять и на-границѣ скажися бѣглымъ ради старой вѣры. Имъ нынѣ ходъ въ Россію слободенъ по царскому указу. Назовись какъ пожелаешь, получишь видъ и съ нимъ дозволеніе на селитьбу. Тогда вызовешь жену и дѣтей, и селися гдѣ хошь.

Яшка отказался итти въ такую даль. И такъ ужъ лѣто все прошлялся безъ толку.

— Ну не можешь, иди подъ Казань. Иди ты по Казанкѣ верстъ сто, и тамъ придешь въ село Микитское. Тамъ ты найдешь старика Власа, а у него спроси, гдѣ живетъ недалече отъ Казани старецъ, что звать Бирсомъ Благоутробнымъ. Онъ знаетъ и укажетъ путь. Старецъ сей тебя научитъ. Чаятельно мнѣ, онъ тебя можетъ на Приволжьѣ поселить. Тамъ край добрый, воровской, письменности не требуютъ, и какъ самъ народъ все бѣглый, то для бѣгуновъ страннопріимный.

Пошелъ Яшка по Казанкѣ. Много онъ повстрѣчалъ такихъ же шатуновъ, какъ и самъ, и много наслушался диковиннаго.

IV.

Шелъ 1773 годъ. Стояла ясная теплынь осенняя. Сентябрское солнце опускалось на небосклонѣ, и догоравшими, чуть теплыми лучами озаряло бѣлокаменную столицу и ея «сорокъ сороковъ»; ярко горѣли золотыя шапки храмовъ православныхъ.

Версты за три отъ Москвы, со стороны села Петровскаго, бойкою рысью бѣжалъ шестерикъ ямскихъ лошадей, запряженный въ большой желтый рыдванъ. За нимъ, на трехъ тройкахъ, неслись телѣжки, наполненныя молодцами, около десяти человѣкъ. Ѣхалъ, по всему, важный вельможа и его челядь.

На широкихъ козлахъ сидѣлъ красивый парень въ мундирѣ, деньщикъ вельможи, съ медалью на груди. Изъ кареты выглядывалъ на Москву молодой человѣкъ, съ виду лѣтъ тридцати, военный, въ красивомъ мундирѣ съ красными выпушками, виднѣвшимися изъ-подъ накинутаго плаща.

Солнце уже сѣло, когда проѣзжіе въѣхали въ Ямскую слободу, и рыдванъ застучалъ и покатилъ бодрѣе.

Ямщикъ покрикивалъ. Народъ встрѣчалъ и провожалъ проѣзжихъ любопытнымъ глазомъ, кто поближе — шапку ломалъ. Окошки въ избахъ подымались и стукали; собаки заливались дружнымъ лаемъ. Скоро появилась застава.

— Тверскія ворота! вымолвилъ ямщикъ, и затѣмъ оборотясь налѣво, гдѣ среди полянки, въ зелени деревьевъ и кустовъ, виднѣлась бѣленькая церковь, обнесенная оградой, снялъ шапку и перекрестился. Деньщикъ послѣдовалъ его примѣру и за нимъ всѣ молодцы во всѣхъ телѣжкахъ.

— Монастырь что-ль? спросилъ кто-то.

— Страстной монастырь! А вотъ тебѣ Дмитрій Солынскій, тамъ икона чудотворная, сказалъ другой.

Карета повернула налѣво вдоль вала. Изрѣдка передній ямщикъ подымалъ руку съ кнутомъ и, указывая на церкви за оградами, говорилъ сосѣду:

— Петровъ монастырь!

— Вонъ монастырь Рожественскій.

— Тутъ знать по валу все монастыри.

— Все по валу, вотъ сейчасъ на гору взъѣдемъ, будетъ Срѣтенскій монастырь. А во, гляди, вся эта улица на версту будетъ пустая, до Варварки пустая. Всѣ домы заколочены и пропускъ надысь токмо чинить стали, а то однѣ собаки ходили.

— Отъ чумы! Неужто вся вымерла?

— До чиста! Да ихъ много такихъ-то. Она по всей Москвѣ ходила ходуномъ. Ужъ какъ ухитрялись ее словить, да нѣтъ, хитра бестія.

— Кто?

— А чума-то.

Деньщикъ поглядѣлъ на ямщика и ухмыльнулся, но промолчалъ.

— Кабы она въ Крымскій бродъ не сунулась, такъ и по сю пору бы шлендала по городу. Какъ увидѣли ее въ водѣ по колѣно, наскочили бутори на нее и затопили. Имъ за то кресты дадены, вотъ какъ у тебя…

На телѣжкахъ шла рѣчь о томъ же. Наконецъ, одинъ изъ молодцовъ перебилъ:

— Полно вамъ все о чумѣ, инда волосъ дыбомъ…

— Далеко-ль еще до Покровки-то?

— Недалечко. Вонъ крестъ-то, видишь.

— Хорошо-ль кормятъ у Артемія-то Никитича? Аль вяленою глиной съ приправой изъ дождевой бочки!

— Вѣстимо! Все свое, изъ вотчинъ. Спасибо скажи: на постояломъ-то дворѣ все за алтыны. Наголодался бы…

Уже стемнѣло совсѣмъ, когда рыдванъ, подъѣхавъ, завернулъ къ большому барскому дому и въѣхалъ на широкій дворъ, покрытый пожелтѣлою травой.

— Артемій Никитичъ какъ можетъ? спросилъ молодой офицеръ, вылѣзая изъ экипажа на руки столпившейся дворни.

— Слава Богу, изволитъ здравствовать!

— Бѣги, докладывай, ребята: князь Данило Родивонычъ Хвалынскій, прямо изъ-подъ Турки въ гости заѣхалъ.

Половина дворни бросилась въ домъ.

— Здорово, Сидоръ! Моихъ молодцовъ прошу жаловать, продолжалъ князь, здороваясь съ дворецкимъ. — Мы не на долго. Завтра закупимъ коней и въ путь къ батюшкѣ въ Азгаръ.

— Чтой-то такъ поспѣшно, князенька? баринъ васъ не пуститъ. Погостите у насъ, батюшка, провожалъ князя дворецкій.

На верху широкой каменной лѣстницы стоялъ старикъ, хотя сѣдой, но бодрый, плотный, съ румянымъ и свѣжимъ лицомъ. Онъ поднялъ руки и весело раскрылъ объятья на встрѣчу князю. Это былъ Артемій Никитичъ Соколъ-Уздальскій.

— Дорогому гостю! Милости прошу. Здравствуй, молодецъ, поцѣлуемся. Проводилъ парнишку, а тутъ, гляди, чуть не генералъ.

Они обнялись, и хозяинъ повелъ гостя въ горницы.

— Спасибо, что меня стараго тетерева не забылъ навѣстить. Не гордъ, не въ дѣда! Твой дѣдъ, покойный Зосима, прямо на постоялый бы завернулъ. Ты вѣдь нынѣ въ силѣ. Вы понаторѣли при дворѣ. А мы вотъ на дворѣ, а я такъ, почитай, еще на заднемъ, въ Москвѣ. Ну садись, сказывай, а я слушать учну. Къ отцу въ Казань ѣдешь, показаться. Далече. Предъ отъѣздомъ молебствіе закажемъ. Нынѣ на Руси: краткій путь — башка въ шишкахъ, дальній путь нога въ гробу. Какой на тебѣ чинъ? Полковникъ! Эй, Петька, Сидорка! Вы!! Ужинъ скорѣе, романеи съ погреба. Разопьемъ, друже, погуторимъ, а тамъ уснешь, а къ заутренѣ вмѣстѣ небось. Въ шесть часовъ! Успѣешь всхрапнуть дотоль.

Артемій Никитичъ болталъ безъ умолку вплоть до ужина, смѣялся, вскрикивалъ и сыпалъ на князя вопросами, не давая ему отвѣчать ни на одинъ.

Князь Хвалынскій молчалъ и, глядя въ веселое лицо бодраго старика (прежняго питерскаго хлѣбосола временъ Елизаветы), думалъ про себя:

«И этотъ праздный человѣкъ подозрѣвается государыней въ измѣнѣ. Этотъ тетеревъ, какъ онъ сказывается, замѣшался будто въ злоумышленіяхъ Хрущевыхъ да Гурьевыхъ. Не можно этому быть. Онъ весь тутъ какъ на ладони».

Подали ужинъ. Часовъ въ девять князь направился въ отведенный ему покой, приказалъ стащить всѣ перины съ высокой кровати и улегся на доскахъ, подославъ коверъ.

— Эхъ, князинька! жаловался дворецкій Сидоръ. — Вѣдь вы тутъ не подъ Туркой; этакъ-то жестко.

Деньщикъ Алеша отвѣчалъ за князя.

— То, Сидоръ Егорычъ, по питерскому, а подъ Туркой-то мы въ единорогахъ спали. Влѣзешь въ него, ежомъ умостишься на самомъ зарядѣ и спишь.

— А какъ выпалитъ?

— Ну тогда перемахнешь къ Туркѣ въ лагерь.

— О-охъ! Страсть! испуганно вздохнулъ Сидоръ Егорычъ. — А что Турка съ рожи страшнѣе Нѣмца?

— А то нѣтъ? Турка, если съ боку глядѣть, совсѣмъ вѣдьма. А сзади зайдешь, будто огурецъ…

— Ахъ ты Господи! воскликнулъ Сидоръ, приложивъ руку къ щекѣ, какъ бы отъ зубной боли.

Князь разсмѣялся.

— Не слушай его, Сидоръ. Онъ балагуръ. Разбуди-ка меня къ заутрени, а то съ пути какъ бы не проспать.

Въ спальнѣ хозяина шла иная бесѣда. Артемій Никитичъ сидѣлъ пасмурный въ креслахъ. Предъ нимъ стоялъ, заложивъ руки за спину, по виду подъячій, а по говору человѣкъ приближенный, маленькій, сѣроглазый, съ нечисто выбритымъ лицомъ и съ большою плѣшью.

— Не будь я Наумъ Подружкинъ, не будь ваша тварь вѣрная, а будь ракалья, коли я не стараюсь изъ всѣхъ силъ, тихо говорилъ онъ. — Да коли ужъ нельзя справиться? Я радъ бы услужить всячески, а на нѣтъ и суда нѣтъ. Послѣ завтра всѣ изготовятся. Полтысячи на желтой бумагѣ будутъ.

— А доѣхать. Шутишь что-ль?

— Ваши молодцы духомъ доскачутъ. Токмо раскошеливайтесь, а то не ваша забота. Съ вѣтромъ вмѣстѣ пріѣдутъ.

— Сколько тебѣ-то еще нужно?

— Мнѣ-то? Да триста рублевъ еще. Такъ всѣхъ тыща и будетъ.

Артемій Никитичъ отсчиталъ деньги; Подружкинъ получилъ и поклонился.

— Простите. Завтра ввечеру зайду.

— Ладно. Похлопочи же. Не задерживай.

Оставшись одинъ, старикъ задумался, и наконецъ, придя въ себя, сказалъ тихо вслухъ:

— Завтра пощупаю, помну, что вылѣзетъ? Да нѣтъ… Царедворецъ!.. Въ царьки мѣтишь, Данилко.

V.

Артемій Никитичъ былъ изъ древняго рода Соколъ-Уздальскихъ, много древнѣе и именитѣе рода Хвалынскихъ, но уже менѣе блестящаго.

Соколъ-Уздальскіе княжеской крови. Одинъ изъ нихъ былъ свойственникъ Грознаго, но они не чванятся этимъ, а чванятся тѣмъ, что первый родоначальникъ ихъ, Дмитрій, правнукъ Андрея Ярославича Суздальскаго, брата Св. Александра Невскаго. Слѣдовательно, не подъ стать Уздальскимъ гордиться тѣмъ, что одинъ изъ нихъ — свойственникъ царя много разъ женатаго и поэтому богатаго свойствомъ.

Около 1400 года сынъ Дмитрія, Василій, получилъ въ удѣлъ городъ Уздаль въ землѣ Суздальской, и его старшій сынъ Иванъ наслѣдовалъ ему. На одной изъ охотъ Иванъ обогналъ всѣхъ на конѣ своемъ и первый достигъ краснаго звѣря. Прозвище Сокола присудили ему князь и бояре, и осталось оно на вѣки за нимъ и его родомъ.

У Ивана, или, какъ говорилось, у Сокола, князя Уздальскаго, было два сына: Андрей Соколъ (по отцу) и Василій. Обидѣлъ отецъ меньшаго сына ради большаго. Въ нищенскомъ видѣ пришелъ Василій въ Москву и билъ челомъ на отца и брата…

Но всѣ увѣщанья, что грѣхъ и стыдъ пускать по міру сына единокровнаго убогимъ и босымъ, не дѣйствовали на отца.

На позоръ и посрамленье Сокола-Уздальскаго, взялъ Василія къ себѣ въ хоромы князь, но приказалъ ему ходить босымъ и всякому отвѣтствовать: «Потому де я босъ.... что отецъ у меня родной — ехида и скаредъ».

Василій Босой сталъ родоначальникомъ Босыхъ, имѣвшихъ видную долю въ Московскомъ государствѣ… Послѣдній Босой сложилъ голову по повелѣнію Грознаго.

По присоединеніи Суздальскаго княжества въ Москвѣ Уздальскіе превратились въ бояръ, и ужъ не назывались князьями. Нѣкоторые изъ Уздальскихъ были стольниками, кравчими, постельничими царей московскихъ. Иные и на воеводство ѣзжали, и въ совѣтѣ царевомъ сиживали.

Одинъ изъ нихъ, Дмитрій, бѣжалъ съ Курбскимъ за предѣлы русскіе, но послѣ двухлѣтняго отсутствія вернулся по требованію царя и былъ прощенъ, но одинъ изъ сыновей его, уже не молодой, снова бѣжалъ и поселился въ Литвѣ… Проклятье отца и прозвище Сокола-Лихолюбца проводили его въ побѣгъ со святой родины. Бѣглецъ сталъ родоначальникомъ шляхетскаго рода Соколинскихъ. Въ тяжелую годину самозванцевъ и воровъ, безправія и крамолъ, сыновья Дмитрія, Михаилъ и Андрей, были доблестными сподвижниками Пожарскаго, и Михаилъ погибъ въ битвѣ съ войсками Хоткевича.

При царѣ Ѳедорѣ Алексѣевичѣ бояринъ Ѳедоръ Соколъ-Уздальскій былъ другомъ боярина Артамона Матвѣева и женатъ на его родственницѣ.

Никита Соколъ-Уздальскій былъ любимцемъ царевича Алексѣя Петровича, замѣшался въ дѣло о побѣгѣ царевича къ Кесарю и былъ запытанъ… Вдова его и старшій сынъ Матвѣй съ бабушкой и съ малолѣтнимъ братомъ Артеміемъ скрылись изъ Москвы въ деревню. При Петрѣ II явился изъ вотчины своей ко двору молодого государя красавецъ и молодчина Матвѣй Никитичъ и полюбился Петру Алексѣевичу. Дочь сильнаго при дворѣ вельможи влюбилась въ него, и отецъ согласился на свадьбу, не взирая на бѣдность молодого Матвѣя.

— Воистину Соколъ сей юноша! говорили всѣ.

За недѣлю до сговора Матвѣй заболѣлъ, и черезъ два мѣсяца никто не узнавалъ прежняго Сокола. Сглазили его люди лихіе. Оспа (которая вскорѣ затѣмъ унесла и молодого государя) страшно изуродовала Матвѣя. Не было на немъ подобія Божьяго, не только красоты. Названная невѣста полюбила другого, а Матвѣй съ горя сбился съ пути доблести и позорилъ по Москвѣ имя Соколъ-Уздальскихъ.

При Аннѣ Іоанновнѣ учинилъ онъ во дворцѣ неприличную дворянину забаву съ Нѣмцемъ изъ Курляндіи и былъ высланъ изъ столицы въ свое Сокольское, гдѣ вскорѣ женился.

Братъ его Артемій остался на службѣ, въ великой силѣ не былъ, но исподволь дошелъ до чина бригадира и при Елизаветѣ Петровнѣ былъ вдругъ за что-то пожалованъ тысячью душъ и сталъ бояринъ знатный по своему хлѣбосольству и пирамъ.

Позднѣе пріѣхалъ къ дядѣ въ Петербургъ и поступилъ въ гвардію молодой Алексѣй Матвѣевичъ Соколъ-Уздальскій. Тѣ, кто помнили красавца Матвѣя Уздальскаго при его появленьи въ Москвѣ при Петрѣ II, узнавали сына его Алексѣя. Дядя Артемій Никитичъ сталъ за него хлопотать, говоря:

— Спустилъ Сокола съ руки: невѣдомо далеко-ль взлетитъ?

Вскорѣ весельчакъ Алексѣй женился, и сталъ съ огромнымъ приданымъ жены чуть не богаче дяди Артемія.