Шемякин суд (Салиас) — ДО

ШЕМЯКИНЪ СУДЪ.

Историко-бытовой романъ.

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.

Типо-Литографія Г. И. Простакова, Балчугъ, домъ Симонова монастыря.

1903.

I.

Рано утромъ, въ сильный ноябрьскій морозъ на дворъ богатой усадьбы выѣхалъ «штафеть изъ губерніи», то есть верховой гонецъ изъ главнаго города намѣстничества, съ казеннымъ пакетомъ на имя княгини Арины Саввишны Татевой.

Княгиня, прочитавъ посланіе, приказала позвать сына, и пожилой, на видъ даже старый, князь тотчасъ-же явился къ матери, которая своимъ видомъ казалась его сестрой. Князь Антонъ Семеновичъ, войдя, не сѣлъ, а сталъ предъ матерью.

— Отъ намѣстника… Переливанье изъ пустого въ порожнее.. — сказала княгиня. — На вотъ… Прочти и отвѣтствуй…

Намѣстникъ увѣдомлялъ княгиню, что ввиду наступающей первой годовщины восшествія на престолъ государя императора «губернія единогласнымъ усердіемъ предполагаетъ торжествовать», а посему княгиня со всей своей фамиліей приглашается прибыть въ городъ для «персональнаго бытія во всемъ ономъ», а равно желательно и ея «причастіе иждивеніемъ и лептой, наравнѣ съ прочими дворянами, на предметъ всѣхъ сопряженныхъ съ празднествами расходовъ».

— Что-же прикажете? — спросилъ князь, дочитавъ письмо.

— Отвѣтствуй, что пріѣхать я не располагаю, — сурово заговорила княгиня, — и прилагаю отъ себя полъ-ста рублей…

— Не маловато-ли, маменька? Вы не такъ, бываетъ…

— Молчи! И этого много… Да разъясни этому остолопу, что я по сю пору еще оплакиваю великую монархиню и въ годовщину ея кончины у насъ въ храмѣ будетъ совершаться трехдневное души ея поминовеніе и заупокойное служеніе, а въ «Симеоновѣ» и на селѣ будетъ все по-христіански благоприлично и тихо, а не ликованіе.

— Простите, маменька, — отозвался князь. — Я опасаюсь… Звѣревъ изъ всѣхъ правителей добрѣйшій, но простоватъ и…

— Не пой! Дѣлай, что приказываютъ.

— Не вышло-бы бѣды… Вдругъ сей отвѣтъ покажется ему дерзновеннымъ, да отрапортуетъ онъ… Новый государь, сказываютъ, входитъ зачастую лично въ самомалѣйшія мелочи и бываетъ изъ-за малаго дѣла въ большомъ гнѣвѣ… Избави Боже, если да вдругъ…

— Да ты съ какой ноги нынче всталъ? съ ослиной? — воскликнула княгиня. — Ступай и скрипи перомъ, благо грамотѣй. Буду я, изволишь видѣть, ликовать, что Великая Екатерина годъ какъ скончалась. Это имъ, дуракамъ да подлецамъ, въ пору, а не мнѣ…

— Маменька, вы изволили не такъ предложеніе намѣстника себѣ изобразить. Онъ не…

— Ну, буде! Иди и строчи! — приказала княгиня.

Въ домѣ уже знали о событіи, и всѣ оживились…

Чрезъ часъ «штафеть» съѣзжалъ со двора, увозя отвѣтъ князя со вложенными пятьюдесятью рублями, а князь разсказывалъ все дѣтямъ — какъ и что.

Въ усадьбѣ, отстоявшей верстъ на семьдесятъ отъ губернскаго города и на триста верстъ отъ Москвы, жизнь шла однообразно, уныло, какъ-бы въ полной глуши оренбургскихъ степей или Новороссіи, и малѣйшій случай вызывалъ оживленіе обитателей.

Впрочемъ, не одна вотчина князей Татевыхъ, но и вообще все намѣстничество считалось глухимъ, какъ если бы было за тысячу верстъ отъ первопрестольной столицы. Уѣздныхъ городовъ было мало, притомъ въ числѣ ихъ былъ только одинъ старый городъ. Всѣ остальные были административно созданные центры, ради раздѣленія намѣстничества на уѣзды.

Главный губернскій городъ существовалъ около полутораста лѣтъ. Дворянъ старинныхъ родовъ было въ намѣстничествѣ довольно много, но, по большей части, средней руки. Богатыхъ помѣщиковъ было не болѣе трехъ-четырехъ.

Самымъ богатымъ былъ князь Татевъ, и его вотчина «Старая Сѣчь» была хорошо извѣстна даже за предѣлами намѣстничества, отчасти потому, что имѣніе было очень благоустроенное, красивое, настоящая княжеская вотчина, настоящее старинное дворянское гнѣздо, отчасти потому, что съ ней соединялось историческое событіе, о которомъ говорило и названіе «Сѣчь».

Существовало преданіе, что на мѣстъ; гдѣ стояла усадьба, было страшное побоище русскихъ, кто говорилъ, съ татарами, а кто увѣрялъ, что съ поляками, и что на этомъ мѣстѣ погибло многое множество враговъ.

Усадьба была совершенно новая. Большой, просторный каменный барскій домъ, каменныя службы, большая и красивая церковь противъ дома, — все было дѣломъ рукъ княгини. И не даромъ старуха шутила, что она могла-бы переименовать имѣніе и, по примѣру великаго императора, назвать его въ свою честь — Санктъ-Ариненсбургъ.

Въ этомъ строительствѣ, или, вѣрнѣе, созданіи усадьбы, сказался отчасти характеръ княгини Арины Саввишны. Всякая другая на мѣстѣ княгини стала-бы перестраивать, подновлять усадьбу; она-же рѣшила сразу бросить старое мѣсто и перенести все на другое, болѣе возвышенное и красивое. Оставаясь въ продолженіе цѣлыхъ четырехъ лѣтъ въ старой усадьбѣ, она, не спѣша, строила новую въ полуверстѣ разстоянія.

Объ одномъ только не подумала княгиня, а когда спохватилась, то было поздно, такъ какъ домъ и службы, совсѣмъ выведенные, уже накрывались крышей: княгиня забыла, что въ новой усадьбѣ не будетъ полустолѣтняго тѣнистаго сада. Тотчасъ-же, конечно, приступила она къ посадкѣ деревьевъ.

Съ тѣхъ поръ прошло тридцать лѣтъ, и новый садъ уже мало чѣмъ уступалъ старому. Но, если на мѣстѣ старой усадьбы былъ десятокъ великолѣпныхъ вѣковыхъ дубовъ, то липовыя аллеи, достаточно прожившія на свѣтѣ, были теперь уже съ изъяномъ и не могли, конечно, равняться съ такими-же липовыми аллеями новаго сада.

Усадьба была, конечно, самая богатая во всемъ намѣстничествѣ. За все время, что единственный сынъ княгини былъ мальчуганомъ, а затѣмъ служилъ въ гвардіи, Арина Саввишна всѣ доходы употребляла на созданіе новаго княжескаго гнѣзда. И если молодой князь нѣсколько нуждался въ Петербургѣ, а товарищи его называли княгиню старой скрягой, то самъ онъ утѣшался мыслью, что его мать не копитъ зря деньги, а занимается строительствомъ.

Барскій домъ, обширный, красивый, съ колоннами со стороны двора и съ большой террасой со стороны сада, былъ копіей одного изъ домовъ окрестностей Петербурга и былъ выстроенъ по рисункамъ и планамъ, присланнымъ изъ столицы. Строилъ все жившій въ усадьбѣ архитекторъ, называвшій себя ученикомъ знаменитаго Растрелли. Если это было его выдумкой, то, во всякомъ случаѣ, онъ былъ человѣкъ талантливый и знающій свое дѣло. Усадебный домъ, а равно и храмъ, могли-бы съ честью красоваться хотя-бы и среди улицъ столицы.

Единственно, что отчасти смущало тогда княгиню, — была большая затрата, которую она. сдѣлала, хотя, конечно, наличныхъ денегъ все таки хватило. Талантливый строитель самъ увлекся своей задачей и хватилъ черезъ край; но теперь княгиня была рада, что не пожалѣла денегъ на «Симеоново», какъ назвала она новую усадьбу въ честь покойнаго мужа.

Существованіе этой новой усадьбы имѣло большое значеніе въ жизни княгини. Это было ея созданіе и ея чадо, которое она любила болѣе всего на свѣтѣ. Размышляя, она мысленно соглашалась, что «Симеоново» она любитъ, какъ-бы какое живое существо, и болѣе всѣхъ тѣхъ близкихъ живыхъ людей, которые ее окружаютъ.

Если-бы какой-либо таинственный духъ предсталъ предъ ней и далъ ей на выборъ: или смерть единственнаго сына, смерть двухъ внуковъ, или истребленіе пожаромъ, а то инымъ какимъ бѣдствіемъ, всей усадьбы, то княгиня, не колеблясь ни единаго мгновенія, рѣшила-бы вопросъ въ пользу своего чада — «Симеонова».

II.

Большой домъ былъ, однако, полонъ. Княжеская семья была многочисленна да, кромѣ того, было еще три семьи приживальщиковъ, какъ и у всѣхъ богатыхъ дворянъ.

На второмъ этажѣ, въ который вела большая, красивая лѣстница прямо въ залу, вся правая сторона дома состояла изъ парадныхъ комнатъ: гостиныхъ, диванной и, наконецъ, портретной, гдѣ было около десятка семейныхъ портретовъ князей и княгинь Татевыхъ, а въ концѣ дома двѣ комнаты самой старой княгини Арины Саввишны. Совсѣмъ старухой ее назвать все-таки было отчасти мудрено, а между тѣмъ въ домѣ были уже два маленькихъ мальчика и дѣвочка, которымъ она приходилась прабабушкой.

Въ противоположной сторонѣ — лѣвой — жилъ князь Татевъ, сынъ княгини Арины Саввишны, тоже въ двухъ комнатахъ въ концѣ корридора. Около него въ нѣсколькихъ комнатахъ помѣщалась семья его старшаго сына Семена Антоновича съ женой Марѳой, женщиной подъ тридцать лѣтъ, когда-то красивой, но теперь старообразной. Она приходилась дальней родственницей знаменитому князю Таврическому, такъ какъ ея отецъ — покойный генералъ Сарматовъ — былъ двоюроднымъ братомъ племянницъ Потемкина — Энгельгардтъ. Только на основаніи этого обстоятельства князь Татевъ и женился или, вѣрнѣе, былъ ожененъ бабушкой на дворянкѣ-безприданницѣ.

Князь съ женой, дѣти, нянюшки и мамушки занимали, конечно, нѣсколько просторныхъ комнатъ.

Выше, въ мезонинѣ, помѣщались тоже князья и княжны Татевы. Тутъ тоже по двумъ сторонамъ корридора было два отдѣленія: направо жили два князя, два внука Арины Саввишны: Гавріилъ, двадцати слишкомъ лѣтъ, и его братъ Рафаилъ, еще отрокъ. Икъ княгиня-бабушка называла «мои архангелы». Имена эти она сама-же выбрала и дала имъ при крещеніи. Былъ и третій — Михаилъ, которому теперь было-бы уже лѣтъ двадцать пять, но еще въ раннемъ дѣтствѣ онъ умеръ отъ оспы.

По другую сторону корридора жили, со своими мамушками двѣ княжны: Арина Антоновна и Екатерина Антоновна, нареченная этимъ именемъ въ честь великой императрицы, которую особенно глубоко и искренно почитала княгиня.

Старшей княжнѣ Аришѣ, умной, но некрасивой, было почти двадцать, лѣтъ, младшей — недавно минуло семнадцать. По увѣренію бабушки, а равно и по мнѣнію дворовыхъ, княжны уже почитались старыми дѣвицами и, если не перезрѣлыми, то все-таки «засидѣвшимися въ дѣвкахъ».

Обѣ княжны виноваты въ этомъ не были. Младшая была красива, а за обѣими было, конечно, скоплено большое приданое — чтобы не обижать братьевъ — изъ доходовъ, которые откладывала княгиня. Женихи въ намѣстничествѣ, конечно, тоже водились и, конечно, уже не разъ, въ особенности къ младшей, Катюшѣ, разные молодцы-дворяне черезъ своихъ родителей или родственниковъ засылали сватовъ и свахъ. Виновата была, если дѣвушки еще не были замужемъ, сама бабушка Арина Саввишна. Когда еще всѣ дѣти сына были малы, она рѣшила, что всѣ они женятся и выйдутъ замужъ по старшинству въ свой законный чередъ. Такъ какъ сыновья были старше, а дочери моложе, за исключеніемъ одного отрока Рафаила, или, какъ звали его въ домѣ, «Рафушки», то предположеніе княгини можно было осуществить.

Старшій, Семенъ, котораго, по строгому приказанію княгини, звали всѣ «Симеонъ», былъ уже женатъ, и теперь приходилось женить Гавріила, которому недавно минуло двадцать два года. А пока онъ не будетъ женатъ, по непреложному рѣшенію княгини, ея двухъ внучекъ выдать замужъ было нельзя — это было-бы не по-дворянски.

— Дворянство — великое дѣло! — говаривала княгиня постоянно.

Впрочемъ, ввиду того, что недавно пришлось отказать очень выгодному жениху, молодому человѣку, который уже года два былъ влюбленъ въ Аришу и нравился не только ей, а главное, нравился самой ея бабушкѣ, она, княгиня, имѣя его въ виду и желая выдать за него Аришу, не говоря никому ни слова, порѣшила непремѣнно, во что-бы то ни стало, скорѣе женить внука «Гаврика».

Это было тоже немудрено. Невѣсты въ намѣстничествѣ тоже водились, и были даже двѣ, которыхъ княгиня «особливо» предпочитала. Одна была молодая дѣвушка, сирота, которую она искренно полюбила, и дѣло ладилось, но, благодаря строптивому нраву княгини, вдругъ разстроилось. Она поссорилась съ названной матерью дѣвушки, призрѣвшей и воспитавшей ее, какъ родную дочь, генеральшей, съ которой княгиня была уже давно въ хорошихъ отношеніяхъ.

Другая невѣста нравилась княгинѣ только потому, что была удивительно молчалива и уже совсѣмъ круглая сирота, безъ единаго близкаго человѣка, и никакихъ съ ней свойственниковъ нажить было нельзя. Когда-то была на примѣтѣ у княгини и еще одна невѣста для Гаврика, писаная красавица, дѣвица Абдурраманчикова, — но это было давно. Теперь-же князья Татевы и маіоръ Абдурраманчиковъ были злѣйшіе враги, были «на ножахъ».

Если мезонинъ былъ веселымъ царствомъ молодежи, то въ нижнемъ этажѣ жили угрюмые приживальщики: двѣ семьи бѣдныхъ дворянъ и одинъ пожилой человѣкъ, капитанъ въ отставкѣ. Приживальщики эти попали къ княгинѣ совершенно случайно. Первыхъ, семью Комаровыхъ, она приняла и поселила въ домѣ уже давно, вслѣдствіе того, что они якобы приходились ея дальней родней, но затѣмъ, спустя лѣтъ пять-шесть, явилась другая семья приживальщиковъ, уже прямо зря, или на основаніи шутливой прихоти. Фамилія этой семьи была — Блохины. Когда дѣло зашло о томъ, чтобы ихъ взять въ домъ, — княгиня Арина Саввишна подумала и рѣшила:

— Ужъ коли послала намъ судьба Комаровыхъ, то Блохиныхъ взять надо. Если появятся впредь какіе Пчелкины, Таракановы или Мухины, то, стало быть, такова судьба и воля Божья. И я напередъ обѣщаюсь и ихъ принятъ.

Однако, судьба таковыхъ не послала, но, спустя года два, явился инвалидъ, капитанъ Осокинъ. Когда-то князь Антонъ Семеновичъ зналъ капитана; тогда онъ былъ человѣкомъ со средствами, но его разорила картежная игра, и онъ явился къ старому знакомому за помощью. Князь сталъ хлопотать и просить мать взять капитана Осокина нахлѣбникомъ.

Чтобы расположить мать, — князь заявилъ, что у нихъ Комаровы, стало быть, отъ комара, Блохины — отъ блохи, а капитанъ будетъ отъ осы. — Княгиня отвѣтила сыну, что онъ безграмотный, какой былъ, такой и остался. Осокинъ происходитъ не отъ осы, а отъ осоки, что совсѣмъ разное и неподходящее. Но ввиду того, что тихій, скромный, добродушный и удивительный искусникъ играть въ бирюльки капитанъ понравился княгинѣ, онъ былъ взятъ «на хлѣба».

У всѣхъ приживальщиковъ внизу были порядочныя квартиры, въ особенности у Блохиныхъ, у которыхъ были уже теперь взрослыя дѣти.

Въ другой части нижняго этажа жилъ дворецкій, заслуженный человѣкъ, который исполнялъ свою должность уже болѣе двадцати лѣтъ и котораго знало въ лицо все намѣстничество. И только господа — княгиня и князь Антонъ Семеновичъ — звали дворецкаго Иваномъ, всѣ остальные — князья, княжны, а равно и гости, являвшіеся въ усадьбу, звали его не иначе, какъ Иванъ Спиридоновичъ. Дворецкій былъ, кромѣ того, извѣстенъ тѣмъ, что у него была одна рука длиннѣе другой; поэтому, присутствуя всегда за столомъ, онъ не служилъ, не подавалъ тарелокъ или блюдъ, а только стоялъ, заложивъ руки за спину и держа правой длинной рукой лѣвую короткую. Когда-же съ нимъ говорили, что-либо ему приказывали или спрашивали, онъ имѣлъ право отвѣчать, не вытягивая рукъ по швамъ, а оставляя ихъ за спиной.

Сынъ Ивана Спиридоновича, ровесникъ князя Гаврика, былъ и его лучшимъ пріятелемъ. Княгиня тоже любила этого Захарку и настолько, что мечтала его женить особенно: отпустить на волю, записать въ купцы и женить на богатой купчихѣ.

Въ лучшей квартиркѣ-особнякѣ, красиво обставленной, жилъ уже давно, лѣтъ съ пятнадцать, домашній докторъ. Послѣ болѣзни и смерти внука Михаила, который умеръ только потому, что во-время не спохватились, княгиня, похоронивъ его, тотчасъ-же рѣшила имѣть въ усадьбѣ своего врача и, конечно, не русскаго, такъ какъ таковыхъ почти и не было. Все, что было врачей въ Москвѣ, были иностранцы: нѣмцы, шведы, итальянцы и поляки. Княгинѣ рекомендовали изъ столицы молодого врача, очень искуснаго, уроженца города Кракова, по имени Янковича. Докторъ былъ теперь другомъ всей семьи.

Въ томъ-же нижнемъ этажѣ, но совершенно отдѣльно, было нѣсколько комнатъ для пріѣзжающихъ гостей. Бывали сосѣди, гостившіе у княгини по цѣлымъ недѣлямъ.

Предъ домомъ былъ большой садъ съ длинными и широкими аллеями, которыя, расчищались и зимой, за исключеніемъ одной, гдѣ была высокая ледяная гора. Съ другой стороны, примыкая къ усадебному двору, былъ другой садъ, но безъ аллей. Красивая церковь, съ четвероугольной колокольней въ нѣсколько ярусовъ, возвышалась въ глубинѣ двора между обоими садами. Въѣздъ во дворъ къ барскому дому шелъ тоже между этими двумя садами, а съ большой дороги къ этому въѣзду вели огромныя каменныя, почти монументальныя ворота съ двумя львами по бокамъ. Ворота были буквальной копіей съ какихъ-то знаменитыхъ столичныхъ воротъ, но какихъ именно — княгиня забыла, и теперь никто не зналъ.

Про ворота сосѣди-дворяне шутили, что два льва на дворѣ стерегутъ львицу въ домѣ, но что оба звѣря куда добрѣе и безопаснѣе третьяго…

У львовъ былъ свой слуга. Парень Агаѳонъ, совсѣмъ глуповатый, неспособный ни на какую работу, косоглазый, служившій для всѣхъ въ качествѣ шута для остротъ и продѣлокъ, былъ приставленъ къ каменнымъ звѣрямъ, чтобы лѣтомъ сметать съ нихъ пыль и даже обмывать, а зимой очищать отъ снѣга. Агаѳона звали въ усадьбѣ: «звѣриная мамка».

III.

Княгиня Арина Саввишна была, конечно, «знатный» человѣкъ во всемъ намѣстничествѣ. Всѣ ее знали, но никто не любилъ.

Ей казалось на видъ за пятьдесятъ лѣтъ, но въ дѣйствительности было около семидесяти. Это была женщина высокая, полная, даже отчасти грузная. Характерной чертой княгини, конечно, тоже хорошо извѣстной во всемъ намѣстничествѣ, было то, что она не только родилась въ одинъ годъ съ покойной императрицей Екатериной Алексѣевной, но даже и въ лицѣ имѣла нѣчто общее съ ней. Быть можетъ, теперь, подъ старость, сходство это утратилось, но въ домѣ на стѣнѣ гостиной, гдѣ висѣлъ большой портретъ императрицы, а рядомъ съ нимъ таковой-же большой портретъ княгини, когда ей было лѣтъ тридцать, въ глаза бросалось удивительное сходство обѣихъ. Разумѣется, злые языки увѣряли, что это сходство было когда-то умышленное, было живописцу заказано, но были, конечно, еще живы люди, помнившіе, что княгиня, очень красивая женщина въ молодости, дѣйствительно, походила внѣшностью на красавицу-императрицу.

Княгиня была рожденная Бетрищева, москвичка. Когда-то, въ царствованіе императрицы Елизаветы, она жила съ матерью вдвоемъ скромно, одиноко, безъ родни и съ самыми маленькими средствами, такъ какъ у госпожи Бетрищевой было крошечное подмосковное имѣніе въ 25 душъ крестьянъ.

Если пожилая Бетрищева, давно овдовѣвшая, больная, какъ-бы угнетенная и жизнью, и обстоятельствами, была самая скромная и даже робкая женщина, то, напротивъ, ея дочь, единственная, оставшаяся въ живыхъ отъ четверыхъ дѣтей, была чрезвычайно смѣлая и бойкая дѣвушка.

Когда ей минуло только тринадцать лѣтъ, кругъ знакомыхъ ихъ увеличился. Молоденькая Ариша сама заводила знакомыхъ и друзей, и, если мать безвыходно сидѣла и лежала, и не двигалась далѣе маленькаго садика нанимаемой квартиры у Красныхъ воротъ, то Ариша бывала постоянно въ гостяхъ.

Будучи всегда съ дѣтства хорошенькой, къ четырнадцати и пятнадцати годамъ Ариша становилась почти красавицей. Ростомъ и сложеніемъ она въ четырнадцать лѣтъ казалась уже семнадцатилѣтней.

Молодая дѣвушка, бывая постоянно у своихъ знакомыхъ на разныхъ вечеринкахъ, уже начинала имѣть обожателей. Многіе молодые люди Москвы изъ зажиточныхъ семей ухаживали за ней. Однажды сынъ генерала, жившаго въ Москвѣ на покоѣ, посватался за нее, предлагая руку, сердце и довольно большое состояніе. Больная вдова была, конечно, обрадована обстоятельствомъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и крайне удивлена, даже поражена, когда ея Ариша объяснила, что за этого молодого человѣка она не пойдетъ, хотя онъ — сынъ генерала, что ей это нисколько не лестно, такъ какъ состояніе у него сравнительно маленькое, а она надѣется выйти замужъ гораздо, не въ примѣръ лучше.

И слова, принятыя вдовой за бредъ и прихотничество избалованнаго ребенка, оказались, однако, чуть не предсказаніемъ. Не прошло года, какъ Ариша у однихъ изъ знакомыхъ познакомилась съ проѣзжимъ черезъ Москву княземъ Татевымъ. Знакомство и сближеніе, окончившееся свадьбой, было для всѣхъ чѣмъ-то удивительнымъ и заставило много о себѣ говорить.

Не только весь кругъ знакомыхъ былъ удивленъ быстротой, съ которой все совершилось, но, казалось, и самъ князь Татевъ, будучи объявленнымъ женихомъ, имѣлъ видъ человѣка не только удивленнаго, но какъ-будто и растерявшагося.

Князь Семенъ Андреевичъ былъ человѣкъ одинокій, потерявшій давно родныхъ и имѣвшій только сестру, вышедшую давно замужъ и жившую на краю свѣта, около Азовскаго моря. Пріѣхалъ онъ въ Москву на нѣсколько дней, чтобы проѣздомъ повидать одного стариннаго друга покойнаго отца.

Оказалось, что этотъ человѣкъ — уже тоже покойникъ, и князь собирался выѣзжать въ свое имѣніе. Но случайно, на маленькомъ вечерѣ, онъ встрѣтился съ молодой дѣвушкой, которой еще не минуло шестнадцати лѣтъ, но которой казалось, однако, гораздо болѣе. Она понравилась князю, но настолько, насколько нравились и многія иныя дѣвицы, которыхъ онъ видалъ въ Петербургѣ, а теперь видѣлъ въ Москвѣ. На другой или на третій день онъ, по просьбѣ молодой дѣвушки, явился представиться ея матери и, намѣреваясь пробыть въ гостяхъ съ полчаса, пробылъ отъ полудня до сумерекъ. Онъ былъ приглашенъ и на другой день и намѣревался пробыть часъ или полтора, но пробылъ опять съ полудня почти до полуночи. И, наконецъ, какъ-то поневолѣ онъ отложилъ свой отъѣздъ.

Если-бы былъ посторонній свидѣтель завязавшихся отношеній между молоденькой Бетрищевой и княземъ Семеномъ Татевымъ, то, конечно, онъ тотчасъ-же уразумѣлъ-бы, въ чемъ секретъ. Онъ увидѣлъ-бы, что молодая дѣвушка очень умна, шустра, большая кокетка и при этомъ рѣшительная и настойчивая по характеру, а молодой князь совершенно наоборотъ, — добрый, ограниченный, совершенно мягкій и податливый человѣкъ, въ которомъ вполнѣ отсутствовала воля. Еще недавно, въ Петербургѣ, онъ былъ въ полной власти какой-то пожилой женщины, вертѣвшей имъ, какъ ей хотѣлось, и, если-бы она вдругъ не умерла, то Богъ знаетъ, что могло-бы случиться. Молодой князь могъ жениться на женщинѣ-вдовѣ, которая была лѣтъ на двадцать старше его. И тотчасъ-же послѣ нея онъ снова подпалъ подъ полное вліяніе своего дядьки Лукьяныча, который изъ него, какъ говорится, веревочки вилъ.

Лукьянычу, конечно, было не на руку, чтобы молодой князь женился помимо его вѣдома и участія, но дядька, въ Москвѣ немножко прихварывавшій, просто проморгалъ все нежданно случившееся.

Впрочемъ, надо сказать, что молодая Ариша Бетрищева такъ быстро овладѣла княземъ, что, когда черезъ нѣсколько дней дядька спохватился, чтобы уѣзжать и захватить своего «князиньку», было уже поздно. Князь былъ уже объявленъ женихомъ, а, между тѣмъ, самъ былъ нѣсколько озадаченъ. Онъ себя спрашивалъ, когда-же, собственно, онъ сдѣлалъ предложеніе молодой дѣвушкѣ или ея матери?

Все какъ-то само собой вышло. Онъ помнилъ только одно, что Ариша послѣ бесѣды наединѣ въ маленькомъ садикѣ при ихъ квартирѣ вдругъ сказала ему:

— Если вы рѣшаетесь взять меня въ жены, то я совершенно счастлива и буду васъ любить и почитать всю мою жизнь до гроба. Но прежде всего сейчасъ-же надо итти къ маменькѣ и просить ея благословенія.

Князь Семенъ Андреевичъ оторопѣлъ, хотѣлъ объяснить молодой дѣвушкѣ, что дѣло это настолько важное, роковое, что надо, конечно, подумать, надо-бы и т. д. Пока онъ собирался заговорить объ этомъ, Ариша вела его уже къ матери. А черезъ нѣсколько мгновеній женщина, обливаясь слезами радости, цѣловала его, а затѣмъ сказала, обращаясь къ нему и къ дочери:

— Ну, благослови васъ Господь, поцѣлуйтесь!

Впрочемъ, не прошло трехъ-четырехъ дней, какъ князь уже считалъ себя счастливымъ и былъ дѣйствительно увлеченъ своей нежданно пріобрѣтенной невѣстой. Между тѣмъ, онъ настолько мало ожидалъ, что нѣчто подобное можетъ съ нимъ случиться, что почти всѣ его вещи, платье и бѣлье уже ушли впередъ въ имѣніе и приходилось теперь послать гонца, чтобы вернуть подводы назадъ въ Москву.

Разумѣется, умная и сильная волей дѣвица Ариша Бетрищева, сдѣлавшись княгиней Татевой и матерью, стала, дѣйствительно, энергичной женщиной вообще, такой дворянкой-помѣщицей, какихъ не только не было во всемъ намѣстничествѣ, но, вѣроятно, было немного и на Руси. Знакомые ея говорили, что она — «настоящая» княгиня и что подобныхъ ей они не знавали. Въ Москвѣ, гдѣ Татевы живали, наѣзжая, молодая княгиня бывала «душой общества».

Первый ребенокъ княгини — сынъ — прожилъ всего два года, второй ребенокъ — тоже сынъ — нѣсколько разъ опасно болѣлъ, однако-же остался въ живыхъ. Послѣ его рожденія въ продолженіе еще трехъ или четырехъ лѣтъ замужества дѣтей у княгини не родилось, а затѣмъ она нежданно овдовѣла. Князь Семенъ Андреевичъ простудился, пролежалъ около недѣли въ бреду и умеръ, не приходя въ сознаніе и не простясь съ женой.

Вдова-княгиня съ единственнымъ сыномъ осталась на безвыѣздное житье въ вотчинѣ. Около полутора года она жила совершенно замкнутой жизнью, никого не принимала, изрѣдка отлучалась не надолго и по близости, путешествуя на богомолье въ монастыри и въ пустыни.

Когда сталъ истекать третій годъ ея вдовства, случилось въ вотчинѣ нѣчто особенное. Вдова сняла трауръ, стала къ себѣ звать гостей, стала сама выѣзжать. Все это приписывали вліянію вновь появившагося въ вотчинѣ учителя и воспитателя маленькаго князя.

Человѣкъ лѣтъ тридцати, очень красивый, съ совершенно русской фамиліей и совершенно не русскимъ типомъ лица, смахивавшій на итальянца, дѣйствительно, перемѣнилъ образъ жизни вдовы-княгини.

Дворяне-сосѣди не преминули начать пересуды. Все, что они говорили, было похоже на правду, но доказать эту правду не было никакой возможности. Даже дворня въ усадьбѣ, старавшаяся всячески догадаться, насколько важная особа этотъ учитель — ничего не достигла.

Воспитатель былъ настолько скроменъ, сдержанъ, почтителенъ къ княгинѣ Аринѣ Саввишнѣ, настолько ласковъ со всѣми и вѣжливъ съ гостями, наконецъ, настолько стушевывался, какъ-бы даже умышленно держалъ себя на послѣднемъ мѣстѣ, что нельзя было доказать что-либо предосудительное.

Пребываніе учителя въ вотчинѣ продолжалось около четырехъ лѣтъ, а затѣмъ онъ выѣхалъ и болѣе не возвращался. Отъѣздъ его изъ усадьбы произошелъ такъ неожиданно, что чутью всѣхъ обывателей показалось, что въ этомъ отъѣздѣ есть нѣчто особенное и все произошло не спроста. Но что именно произошло — никто не зналъ. Одновременно съ отъѣздомъ учителя одна молоденькая горничная, красавица, была изгнана изъ дома на скотный дворъ ходить за свиньями. Чѣмъ она провинилась — тоже было неизвѣстно.

Княгиня снова стала нѣсколько угрюмѣе, посѣщенія сосѣдей снова прекратились. Она никого не звала и сама перестала ѣздить въ гости. Затѣмъ она вдругъ собралась, поручила сына ближайшимъ дворовымъ и, главнымъ образомъ, старику Лукьянычу, дядькѣ покойнаго мужа, который былъ еще живъ, хотя очень дряхлъ, а сама съ одной горничной выѣхала въ Москву.

Отсутствіе княгини продолжалось мѣсяца два, затѣмъ она вернулась и была, какъ показалось всѣмъ, болѣе бодра, оживлена, болѣе ласкова, ликомъ свѣтлѣе. По пріѣздѣ она тотчасъ нашла, что въ вотчинѣ и во всѣхъ приписныхъ деревняхъ много безпорядковъ, но всѣмъ казалось, что она придирается. За что ни бралась княгиня, вездѣ видѣла она безпорядокъ. Посердившись, она заявила, что такъ дѣло итти не можетъ, что нуженъ главный управитель всѣмъ имѣніемъ, что ей — женщинѣ — мудрено управиться. И затѣмъ княгиня стала просить знакомыхъ найти ей управителя, а вмѣстѣ съ тѣмъ стала писать въ Москву и Петербургъ старымъ знакомыхъ, прося о томъ-же.

Всѣхъ, — и многихъ, кого присылали къ княгинѣ на выборъ, она находила неподходящими. Наконецъ, однажды появился управляющій, присланный изъ Москвы, тотчасъ-же былъ взятъ княгиней и вступилъ въ должность. Два обстоятельства удивили обывателей: первое, что новый главный управитель былъ изъ дворянъ, а второе, что онъ удивительно смахивалъ внѣшностью на прежняго, вдругъ уѣхавшаго или изгнаннаго учителя.

Пребываніе въ вотчинѣ дворянина-управителя продолжалось лѣтъ пять, но затѣмъ ему былъ назначенъ въ помощники крестьянинъ Власъ, извѣстный въ околодкѣ своей красотой и силой. Чрезъ полгода управитель былъ отправленъ, а Власъ замѣнилъ его и назывался «главный бурмистръ».

IV.

Около полудня молодой дворовый, Захаръ, сынъ дворецкаго, вышелъ изъ дому и направился къ высокому столбу, стоявшему у ограды сада, длиною выше всѣхъ зданій и выше самого господскаго дома. Кончикъ столба былъ далеко виденъ. Повсюду кругомъ даже тридцатилѣтнія деревья не могли скрыть его верхушки отъ глазъ крестьянъ на селѣ и отъ проѣзжихъ по большой дорогѣ, шедшей черезъ усадьбу.

Захаръ приблизился къ столбу, раскрылъ деревянный ящикъ, придѣланный около него, досталъ флагъ изъ кумача, аршина въ полтора величиной, и, прицѣпивъ его къ висѣвшей веревочкѣ, быстро, привычной рукой, поднялъ красный кусокъ на самую макушку.

Дѣлалось это всегда Захаромъ и всегда въ полдень по особо-важной причинѣ. И если, съ одной стороны, появленіе краснаго флага возвѣщало всѣмъ обывателямъ, что на небѣ ровно полдень, если многимъ это помогало въ распредѣленіи своихъ занятій и работъ, то поводъ къ поднятію флага былъ совершенно иной. Красный кусокъ матеріи, трепетавшій отъ вѣтра на верхушкѣ высокаго столба, какъ бы приказывалъ всѣмъ, не только людямъ, но и животнымъ, всѣмъ, помимо птицъ, помимо вьющихся лѣтомъ кругомъ усадьбы ласточекъ и стрижей, притихнуть часа на полтора, на два, до тѣхъ поръ, пока онъ — флагъ — не исчезнетъ снова.

Завелось оно давно, происходило во всѣ времена года, и теперь не только люди въ домѣ и во всей усадьбѣ, не только крестьяне на селѣ, но даже и знакомые, гости, всѣ знали, что значитъ красный флагъ, и вели себя сообразно съ обстоятельствомъ. Даже дворовыя собаки и огромные и злые псы на скотномъ дворѣ, малороссійскія овчарки, и тѣ будто знали, когда флагъ вывѣшенъ, потому что переставали басисто, гулко, на всю окрестность, лаять и ворчать. Уже давно, много-много лѣтъ скотники и скотницы, завидя красный флагъ, грозились псамъ и говорили:

— Ну, смотри вы теперь! Бѣды изъ-за васъ не наживи!

И умные псы, положительно, кончили тѣмъ, что всѣ поняли, тѣмъ паче, что флагъ былъ ясно видимъ со скотнаго двора. А сколько разъ имъ разныя руки человѣческія на этотъ флагъ указывали, а иногда изъ-за этого флага ихъ нещадно сѣкли. Поневолѣ уразумѣешь, что значитъ красное живое пятнышко на небѣ.

Вывѣшиваніе большого флага означало, что барыня Арина Саввишна прилегла отдохнуть, а такъ какъ у старухи, почивавшей съ девяти вечера до семи — восьми утра, дневной сонъ былъ плохъ, спала она или дремала очень чутко, то малѣйшій звукъ будилъ ее. И каждый разъ, что появлялся флагъ, а княгиня прикладывалась одѣтая на постель, все во всей усадьбѣ затихало настолько, что казалось волшебствомъ.

Въ продолженіе полутора или двухъ часовъ, пока флагъ не бывалъ снова спущенъ тѣмъ-же Захаромъ, все замирало. Казалось, за это время никто даже у себя не сморкался и не чихалъ, не только не шумѣлъ.

На этотъ разъ не прошло четверти часа, что красный кумачъ затрепеталъ надъ усадьбой подъ легкимъ морознымъ вѣтеркомъ, въ домѣ, въ одномъ этажѣ съ отдыхающей княгиней, послышалось что-то, какіе-то визгливые, протяжные звуки.

Всѣ въ домѣ прислушивались и всѣ догадались. Въ комнатахъ старшаго женатаго князя Семена Антоновича взвылъ и завывалъ его старшій сынъ — девятилѣтній Саввушка.

Мальчикъ довольно часто, будто на-смѣхъ, начиналъ капризничать и вопить именно въ тѣ часы, когда его прабабушка «прикладывалась» на отдыхъ, а въ домѣ все изъ-за флага замирало. Онъ былъ любимцемъ княгини, былъ избалованъ ею, родными и всѣми, а поэтому для него былъ «законъ не писанъ». Саввушка одинъ въ домѣ не боялся общей повелительницы и одинъ имѣлъ право отгрызаться и говорить старухѣ сердито:

— Пьяваись, пьябабуська, надоѣя ты мнѣ, какъ гойкая ѣдька!

Отецъ съ трудомъ справлялся еще кой-какъ съ баловникомъ, но мать свою ребенокъ въ грошъ не ставилъ, а мамушекъ и горничныхъ просто билъ, чѣмъ попало. Всѣ для него были: «горькая рѣдька» и «провались».

Молодая княгиня Марфа была, впрочемъ, такимъ страннымъ существомъ, что на нее въ домѣ и въ усадьбѣ никто не обращалъ вниманія. Тише и боязливѣе ея не было на свѣтѣ женщины. Она даже почти не говорила, и княгиня-бабушка давно прозвала ее «наша нѣмая».

На этотъ разъ Саввушка, передравшись изъ-за игрушки съ сестрой Антониной, или «Антошей», и съ маленькимъ братишкой Сеней, ревѣлъ такъ отчаянно, что его одѣли, закутали съ головой и вывели гулять на дворъ подальше отъ дома. Княгиня Катюшка и князь Рафушка, его тетка и дядя, вышли съ нимъ на прогулку и, показывая на флагъ, говорили:

— Вѣдь, видишь ротъ… А орешь…

— Напьевать! Пьяваитесь! — злостно отзывался ребенокъ.

— Оставьте его, барышня! — заявила нянюшка. — Сказываю — съ нимъ, даже приди самъ салтанъ турецкій, и то не сговорится.

— Онъ въ прабабушку нашу уродился, — замѣтилъ юный Рафушка, повторяя всегдашнія слова всей семьи Татевыхъ.

— Что? Проваживаете по двору ревуна? — спросилъ, подойдя, молодой малый, садовникъ Терентій, и присоединился къ гуляющимъ, не какъ дворовый, а якобы равный господамъ.

Прошло около часа послѣ того, что Захаръ поднялъ флагъ, когда на краю села показался возокъ тройкой. У коренника подъ другой заливался валдайскій колокольчикъ, пристяжныя, попрыгивая и встряхивая головами, звенѣли бубенчиками на всю окрестность.

Едва возокъ проѣхалъ половину села какъ какой-то крестьянинъ, выскочивъ изъ своей избы, бросился къ проѣзжимъ и сталъ передъ тройкой, размахнувъ руками, очевидно, останавливая. Когда возокъ сталъ, онъ приблизился и, увидя въ возкѣ барыню съ бариномъ, сказалъ:

— Матушка барыня, простите! Гляньте-ка! Вонъ, вишь, вывѣшено!

Барыня поглядѣла въ окно по направленію руки крестьянина и ахнула.

— Какимъ-же это способомъ? — воскликнула она. — Стало быть, еще близко къ полдню. Спасибо тебѣ, голубчикъ! — прибавила она мужику. — Что-жъ теперь дѣлать, Павлуша?

— Первое дѣло, маменька, подвязывать колоколъ, а съ бубенцами ничего не подѣлаешь! — сказалъ молодой человѣкъ.

Крестьянинъ подержалъ лошадей, кучеръ, соскочивъ съ козелъ, подвязалъ колокольчикъ, а затѣмъ доложилъ:

— А какъ-же быть, барыня, съ бубенцами?

— Что-же дѣлать! Съ ними ничего нельзя. Ступай шагомъ да смотри, чтобы пристяжки головами не трясли.

Кучеръ, ухмыляясь, почесалъ за затылкомъ и, влѣзая снова на козлы, проговорилъ:

— Какъ-же съ конями быть? Нешто въ ихъ головы влѣзешь? Хошь не хошь, а будутъ встряхивать.

— Ну, ступай шажкомъ!

И тихо, едва-едва подвигаясь, возокъ продолжалъ приближаться къ усадьбѣ; но здѣсь пріѣзжіе, хорошо знавшіе давно, что означаетъ поднятый флагъ, рѣшили, что въѣзжать во дворъ немыслимо. Вдобавокъ они пріѣхали на этотъ разъ, какъ нарочно, съ очень серьезнымъ дѣломъ, съ важнѣйшимъ намѣреніемъ. Разбудить Арину Саввишну бубенцами, а потомъ заговорить объ этомъ своемъ дѣлѣ — было бы полнымъ безуміемъ.

Остановивъ возокъ, женщина, уже пожилая, и молодой человѣкъ, ея сынъ, вышли изъ экипажа, а кучеру приказали тихо, «распретихонечко» ѣхать на конный дворъ.

Но едва только женщина съ сыномъ миновали ворота между двумя садами — нижнимъ и верхнимъ, чтобы пѣшкомъ войти въ усадьбу, какъ за оградой нижняго сада послышались веселые голоса. Женщина даже удивилась. Хотя отсюда и далеко было до господскаго дома, хотя и была отдыхавшая княгиня за нѣсколькими стѣнами и двойными рамами, тѣмъ не менѣе, все-таки представлялось неосторожнымъ болтать и хохотать въ такіе часы.