Письма о тактике и бестактности

Front matter

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ XV

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

Письма о тактике и бестактности

Письмо первое

В № 85 полтавской газеты «Колокол» напечатана статья: «Социал-демократия и пролетарская фракция Государственной Думы». Эта статья затрагивает один из самых важных для нас практических вопросов. И это, конечно, хорошо. Но она отвечает на него без надлежащей ясности. И это, разумеется, плохо. Ясность нужна всегда и везде. А теперь, в нынешнем нашем положении, она безусловно для нас необходима. Если наша партия уже сделала несколько серьезных политических ошибок, то это произошло единственно потому, что она недостаточно ясно — или, если вам угодно, достаточно неясно, — понимала свои задачи.

Само собой понятно, что эта идейная неясность имела свою причину в историческом ходе нашего социального развития. Но это — дело десятое, как выражается Базаров в «Отцах и детях». Старушка-история во всем виновата, во всем «причинна»: и в дурном, и в хорошем; и в ясности человеческой мысли, и в ее туманности; и в правильности человеческих действий, и в их ошибочности. Но именно потому, что она виновата во всем, ссылка на нее нисколько не оправдывает в наших глазах наших ошибок. На историю ссылайся, а сам не плошай.

В чем же состоит та неясность мысли, которая замечается в вышеназванной статье полтавского «Колокола»?

А вот судите сами.

Автор статьи утверждает: «Принятие одной социал-демократической программы не делает еще ни отдельную личность, ни даже целую группу социал-демократической. Для этого необходимо принятие целиком и основ социал-демократической тактики».

Это справедливо, но, к сожалению, тут-то и начинается неясность. Что и говорить: очень хорошо принять, да еще целиком принять, основы социал-демократической тактики. Но надо предварительно выяснить себе, в чем они заключаются. А наш полтавский товарищ этого-то и не сделал… Или, по крайней мере, он не дал себе труда хорошенько растолковать нам, к чему же сводятся те основы социал-демократической тактики, которые он сам, очевидно, принимает «целиком».

Он ограничился следующим замечанием:

«Отличительным признаком, резко выделяющим социал-демократию из ряда остальных партий, является, кроме ее программы, ее непримиримая классовая позиция по отношению ко всем остальным буржуазным партиям».

Этого недостаточно. Притом же недостаточное изложено самым неудовлетворительным образом. Здесь есть, по-видимому, одна опечатка и, наверно, несколько описок.

Начну с опечатки. Вместо: «позиция по отношению ко всем остальным буржуазным партиям» надо, по-видимому, читать: оппозиция, Иначе выходит нескладно.

Если же мы исправим эту опечатку, то нескладность устранится, Но и тогда останется затруднение с описками. Во-первых, оказалось, что наша партия должна стоять в оппозиции по отношению «ко всем остальным буржуазным партиям»; это значит отнести ее самое к числу этих партий.

Автору статьи, конечно, это и в голову не приходит; поэтому ему следовало зачеркнуть некстати сорвавшееся с его пера слово остальным. Далее. Сделав эти исправления, мы должны будем говорить уже не о непримиримой классовой позиции по отношению к остальным и проч., а о непримиримой оппозиции к буржуазным партиям, определяемой классовой точкой зрения социальной демократии. В таком виде интересующая нас мысль автора перестает быть плохо изложенной, но она не перестает быть неудовлетворительной, — и даже больше, — ошибочной, вследствие своей излишней краткости. Автор изображает все остальные буржуазные партии, как одну сплошную реакционную массу. Но лучшие представители международного социализма давно уже признали, что социал-демократия сделала бы большую теоретическую и тактическую ошибку, если бы позабыла, что различные буржуазные партии окрашены в различный цвет и что пролетариату далеко не все равно, какая именно из этих партий находится у власти.

Социал-демократические пролетарии Западной Европы хорошо понимают это, и вот почему они при перебаллотировках не воздерживаются от голосования, когда теряют возможность провести собственного кандидата, а голосуют обыкновенно за кандидата наиболее передовой из буржуазных партий. Это та самая тактика, которую рекомендовал немецким рабочих еще Лассаль, несмотря на свою упорную и жестокую борьбу с буржуазными немецкими прогрессистами. А между тем на эту тактику нет и намека в разбираемом мною положении полтавского социал-демократического публициста. Кто усвоил бы себе его положение, тот был бы еще очень далек от «принятия целиком основ социал-демократической тактики». Он «принял» бы нечто совсем неполное.

Но это еще только полбеды. Беда в том, что наш полтавский товарищ не осветил надлежащим историческим светом даже и ту долю тактической истины, которую он ошибочно принимает за полную истину. Он пишет:

«Прилагая эти общие положения к парламентской рабочей группе, мы можем сказать, что группа эта лишь постольку будет выражать действительные стремления наиболее боевой и сознательной части российского пролетариата, другими словами, постольку будет названа социал-демократической, поскольку она в своих действиях в Думе будет проводить основные тактические начала социал-демократии.

«Не погрязая в общем кадетско-оппозиционном болоте Думы, не плетясь в хвосте за кадетским большинством ее, а противополагая себя этому большинству, разоблачать ограниченность его стремлений, наклонность его к соглашению с „правыми“ партиями и с правительством — вот единственная достойная представителей пролетариата и в то же время истинно социал-демократическая тактика, которую мы должны настойчиво рекомендовать представителям рабочих в Государственной Думы. Всякая же другая тактика, затемняя классовое самосознание пролетариата, представителями которого в Думе считают себя члены этой группы, будет обращать их в приспешников буржуазных партий и в орудие, направленное против самостоятельных задач пролетариата в общем ходе русской революции».

Если бы нашему полтавскому товарищу пришлось применить свои общие положения к социалистической партии во Франции, то ему не было бы надобности вносить сколько-нибудь серьезные поправки в заключительные строки своей статьи. Он мог бы ограничиться заменой слов: «кадеты, кадетские» — словами «радикалы, радикальное»; слова: «Дума» — словом «Палата депутатов»; наконец, слов: «русской революции» — словами: «общественно-исторического движения». Это поразительно удобно. Но именно это поразительное удобство и заставляет усомниться в удовлетворительности вывода, делаемого «Колоколом». Ведь Франция находится теперь в совсем другом социально-политическом положении, чем Россия. Франция уже сто десять лет тому назад пережила свою буржуазную революцию, а Россия только теперь ее переживает… Во Франции перед пролетариатом стоит вопрос о замене буржуазных отношений производства социалистическими; в России же речь идет пока лишь о том, чтобы заменить наш старым порядок новейшими буржуазными отношениями. Во Франции — демократическая республика, а у нас — «фюить!» Неужели этих существенных различий недостаточно для того, чтобы внести некоторые существенные дополнения в тактический рецепт, прописываемый «Колоколом» представителям российского пролетариата? Наш полтавский товарищ полагает, как видно, что таких дополнений не нужно, что тактика российского пролетариата должна «целиком» походить на тактику пролетариата Франции или Англии. Но это ошибка, свидетельствующая только о том, что наш товарищ неправильно понимает «основы социал-демократической тактики».

Во всяком случае полтавский автор сильно расходится с Марксом, очень резко капавшим в «Манифесте» на тот «истинный» немецкий социализм сороковых годов, который, повторяя нападки французских социалистов на буржуазию, позабыл, что предпосылкой французской критики… является современное буржуазное общество с соответствующими материальными условиями существования и политической конституцией, т. е. именно те общественные условия, о завоевании которых только еще шла речь в Германии.

Читая «Колокол», можно подумать, что у власти стоит теперь в России партия демократических реформ, а кадеты делают ей оппозицию, которая не может быть глубокой, ввиду незначительности разногласий между этими двумя партиями.

К сожалению, партия демократических реформ еще не у власти: к сожалению, не М. М. Ковалевский является теперь нашим премьером, и кадеты делают оппозицию не ему, а г. Горемыкину и вышеупомянутому «фюить!» И это в корне изменяет политическое положение всей нашей страны, а, следовательно, также и тактические задачи нашего пролетариата.

Тактика пролетариата, — как и всякого другого класса, — должна быть строго согласована с его ближайшей политической целью. Но ближайшей политической целью нашего пролетариата является теперь не завоевание революционной диктатуры для себя, а торжество народного самодержавия, т. е. ниспровержение нашего старого порядка, который можно назвать добуржуазным порядком и при существовании которого пролетариат не может созреть для своей классовой диктатуры. Поэтому говорить о нынешней тактике нашего пролетариата значит говорить об особенных политических задачах, выдвинутых перед ним нынешним политическим моментом, или не говорить ничего…

Товарищ из «Колокола» ни одним словом не упомянул об этих особенных политических задачах, и это обстоятельство лишает всякого практического значения совет, данный им нашей парламентской рабочей группе.

Трудность состоит для нас не в том, чтобы сознать противоположность интересов буржуазии и пролетариата. В наших рядах сознание этой противоположности приобрело уже, можно сказать, прочность предрассудка. Трудность состоит в том, чтобы, сознавая эту противоположность и поступая всегда и вполне сообразно этому своему сознанию, определить те приемы нашей деятельности, которые дали бы нам возможность использовать, — в интересах освободительного движения пролетариата, — нынешнее оппозиционное настроение нашей буржуазии.

Hic Rhodus, hic salta!

Кто не видит этой трудности; кто думает, что вопрос легко разрешается упреками и насмешками по адресу, например, «кадетов», тот просто-напросто еще не понимает марксистской постановки вопроса, тот ясно показывает, что в его голове сидит еще весьма порядочный кусок старых народнических или бланкистских предрассудков. Накануне революции 1848 г. Маркс прекрасно понимал, что вопрос только запутывается подобными упреками и насмешками. Потому-то он и бичевал «истинных» немецких социалистов; потому-то он и отклонял от коммунистов всякую ответственность за бестактные выходки не по разуму усердных защитников пролетариата.

В 1847 г., в статье «Der Kommunismus des Rheinischen Beobachters» Маркс делает следующее многозначительное замечание: "Если известная фракция немецких социалистов постоянно шумела против либеральной буржуазии, и шумела так, что это не было полезно никому, кроме немецких правительств, и если теперь правительственные органы, вроде «„Rheinischer Beobachter“, опираясь на фразы этих людей, утверждают, что не либеральная буржуазия, а правительство представляет интересы пролетариата, то коммунисты не имеют ничего общего ни с тою, ни с другим».

В свою очередь Энгельс, в небольшой, но чрезвычайно интересной статейке «Schutzzoll oder Freihandelssystem», обращает внимание своих читателей на то, как важно для рабочего класса, чтобы буржуазия поскорее добилась политического господства.

С этой точки зрения Энгельс рассматривает даже вопрос о свободе торговли в его применении к тогдашней Германии. На подобные соображения нет даже и самомалейшего намека в тактических рассуждениях полтавского товарища. Уже не кажутся ли они ему оппортунистическими?

Маркс писал о своей партии, что она «ни на минуту не перестает вырабатывать в умах рабочих возможно более ясное сознание враждебной противоположности интересов буржуазии и пролетариата»; что она хочет, «чтобы общественные и политические условия, которые принесет с собою господство буржуазии, могли послужить немецким рабочим оружием против той же буржуазии». Но чем лучше сознавал он огромное революционное значение такого оружия, тем энергичнее стремился он помочь истории его выковать. А помощь, которую он, а с ним и весь сознательный пролетариат, мог оказать в этом случае истории, сводилась к энергичной поддержке борьбы буржуазии со старым порядком за свое господство.

Во время первого появления «Манифеста» эта борьба буржуазии со старым порядком велась главным образом в Германии.

Поэтому «Манифест» говорит без обиняков: «В Германии коммунистическая партия идет рядом с буржуазией, поскольку эта последняя является революционной в борьбе своей против абсолютной монархии, против феодальной поземельной собственности и мелкого мещанства». Эти слова «Манифеста» не то что забываются у нас, но понимаются до последней степени узко. Я помню, как в эпоху второго съезда некоторые «радикальные» товарищи нападали на меня за то, что я от этих слов умозаключил к обязательности для нас поддерживать всякое оппозиционное движение в России.

Этим товарищам казалось, что я подменяю понятие, ставя оппозиционные движения на место революционных, упоминаемых в «Манифесте»; эти товарищи не понимали, что при абсолютизме оппозиционное движение буржуазии представляет собою революционный факт, составляющий огромный плюс в деле освободительной борьбы рабочего класса. Но то, чего не понимали эти товарищи, прекрасно понимал Маркс, который в 1847 г. горячо поддерживал, — в вышеупомянутой статье «Der Kommunismus des Rheinischen Beobachters», — даже далеко не решительную оппозицию прусской буржуазии в соединенном ландтаге. Историк немецкой социал-демократии, т. Меринг, находит, что Маркс в своей горячности пошел дальше своей собственной цели, так как в том случае, о котором здесь идет речь, — т. е. в деле отклонения буржуазной оппозицией представленного прусским правительством проекта подоходного налога, — буржуазия следовала реакционным побуждениям.

Я спорить об этом не буду, а только скажу, что если Маркс и ошибался, то он ошибался в таком направлении, которое чрезвычайно характерно для всей его тактики и прямо противоположно тактике «истинных» социалистов. Над этим должны глубоко задуматься все, желающие объяснить нашему рабочему классу истинные основы пролетарской тактики. Полезно будет подумать об этом и полтавскому «Колоколу».

В № 2 «Партийных Известий» один товарищ-«большевик» усердно занимался разрешением вопроса о том, какой именно год мы теперь переживаем: 1847-й или какой другой. Я отвечу ему с полным убеждением: мы переживаем теперь 1847 год, и именно те месяцы этого года, в течение которых были написаны — «Манифест», с его резким осуждением «истинных социалистов», не понимающих важности освободительного движения буржуазии, и статья «Der Kommunismus des Rheinischen Beobachters», с ее защитой буржуазного либерализма. Иначе оказать, мы переживаем теперь то время, когда тактика, отстаиваемая упомянутым «большевиком», представляет собою на практике огромнейшую и вреднейшую политическую ошибку, а в теории настоящую измену Марксу. Маркс прекрасно понимал, что либеральная германская буржуазия боролась с абсолютизмом вовсе не ради интересов пролетариата.

Основатель теории исторического материализма яснее, чем кто-нибудь другой, видел истинную подкладку либеральных стремлений. Но в то же время, и именно в своем качестве исторического материалиста, он не мог не презирать рассуждения людей, смущавшихся или возмущавшихся тем вполне естественным обстоятельством, что политические представители буржуазного класса преследуют буржуазные цели. Он говорил: «Пролетариат не спрашивает, относятся ли буржуа к народному благу, как к своей главной или как к своей побочной цели, хотят ли они или нет воспользоваться пролетариатом, как пушечным мясом. Пролетариат спрашивает не о том, чего хотят буржуа, а о том, к чему они вынуждены. Он спрашивает, что более облегчает ему достижение его собственных целей: современный политический порядок или же господство буржуазии, к которому стремятся либералы» и т. п.

Этим самым вопрос переносится, — согласно всему духу марксова учения, — из субъективной области в объективную, из области соображений о нравственных свойствах либеральной буржуазии в область политического расчета.

И нам, сторонникам учения Маркса, давно уже пора бы перенести вопрос в эту последнюю область. Таким перенесением мы спасли бы себя от многих бестактностей и многих промахов.

Я сказал выше: истина, гласящая, что мы должны непрестанно развивать в умах рабочих сознание противоположности их интересов с интересами буржуазии, давно уже приняла в нашем уме прочность предрассудка. Но предрассудок есть засохшая, окаменелая, выдохшаяся истина, от которой отлетело освежающее дыхание жизни.

Это — мумия истины. И когда такая мумия принимается за настоящую живую истину, она неизбежно ведет к заблуждению. В данном случае заблуждение состоит в том, что люди, толкующие о противоположности интересов буржуазии и пролетариата, судят о ней по метафизической формуле: «да — да, нет — нет, что сверх того, то от лукавого». Если интересы противоположны, то пролетариат не может идти рядом с буржуазией; а если иногда кажется, что это было бы ему выгодно, то это — вредная иллюзия, буржуазия обманет, буржуазия изменит, буржуазия предаст и т. д. и т. д.

Стало быть, пролетариату нечего и пытаться изолировать реакцию, опираясь на поддержку непролетарских слоев населения. Стало быть, ему нечего и задумываться о том, чтобы, «идя врозь, бить вместе».

Это все оппортунизм. Многие принимают такие рассуждения за пес plus ultra социал-демократического радикализма. Но этот мнимый радикализм тоже мумия истины. Он не облегчает дела пролетариата, а затрудняет его, мешая рабочим использовать в своих интересах действия буржуазии, к которым она «вынуждается» противоположностью ее интересов с интересами защитников добуржуазного порядка. Что же касается развития в умах рабочих сознания названной противоположности, то его хотят подвинуть вперед преимущественно крепкими словами по адресу буржуазных партий и буржуазных деятелей. Но крепкие слова — не критика. Критика действительно развивает сознание, а крепкие слова, наоборот, его затемняют. Возьмем хоть крепкое слово: измена.

Мы так часто кричим об измене буржуазии, что когда она в самом деле «изменит», — т. е. помирится с бюрократией, — и когда нам в самом деле надо будет кричать об этом со всех крыш, то наши крики уже не произведут надлежащего действия, и с нами повторится история мальчика, кричавшего: «волк! волк!», когда волк еще не появлялся.

Сознание противоположности их интересов с интересами буржуазии развивается в умах рабочих путем опыта. Опыт экономической борьбы освещает перед ними экономическую сторону дела, опыт политической борьбы выясняет им то же дело с его политической стороны. Но усвоение опыта политической борьбы нимало не затруднится для рабочего тем фактом, что он в борьбе с абсолютизмом пойдет рядом с буржуазией. Совершенно наоборот! Тут-то и обнаружится для него ее политическая непоследовательность. И обнаружится просто благодаря тому, что буржуазия не может идти так далеко, как пролетариат, не может не отставать от него. И этот неизбежный факт отставания послужит незаменимым предметным уроком для пролетариата. Наша критика, конечно, должна разъяснять пролетариату смысл такого урока. Но, во-первых, иное дело критика, а иное дело крепкое слово.

В Германии в сороковых годах специалистами по части крепких слов в полемике с другими партиями были не коммунисты и не «истинные» социалисты, а крикуны вроде Гейнцена, писания которых Маркс назвал «грубиянской литературой».

Нам нет никакой надобности уподобляться в этом отношении Гейнцену. Во-вторых, чтобы наша критика была плодотворна, она должна быть основательной. Это значит, что мы не должны выставлять против буржуазии незаслуженные, или преувеличенные, или преждевременные обвинения. Такие обвинения не только не приближают нас к нашей цели, но отдаляют нас от нее. Вообще политический такт великое дело, и о нем надо особенно часто вспоминать тогда, когда Речь заходит о тактике.

Положение дел в России теперь таково, что каждый день увеличивает наши силы и уменьшает силы реакции. Следовательно, каждый день увеличивает шансы нашей победы. История громко и внятно читает теперь русскому народу курс политических наук, и мы не должна прерывать ее чтения излишней торопливостью.

Я говорю это потому, что некоторые наши товарищи как будто сожалеют о том, что Государственная Дума не вступила в конфликт с бюрократией в первую же неделю своего существования. Но это значит сожалеть о том, что Дума не принесла огромного вреда делу свободы.

Эдгар Кинэ очень хорошо говорит в своей «Революции», что каждая партия рано или поздно делает непростительную ошибку, которая увлекает ее в бездну.

Наше правительство сделало уже много непростительных ошибок. Эти ошибки привели его на край бездны; но они еще не столкнули его туда. Оно упадет в бездну, когда разгонят Думу. Но падающее в бездну правительство может принести, смотря по обстоятельствам, сопровождающим его падение, больше или меньше вреда народу. И как ни странно это на первый взгляд, но несомненно, что чем скорее начнется его падение, тем продолжительнее и мучительнее будет процесс этого падения.

Чтобы сократить и облегчить этот процесс, надо отсрочить его начало до известного времени. Путь, представляющийся наиболее длинным, окажется на деле самым коротким. Этого мы не должны ни на минуту упускать из виду. Преждевременный конфликт слишком рано прервал бы политическое воспитание народной массы. Ведь чем хороша знаменитая «permanence»?

Тем, что она не дает народу успокоиться и заснуть, тем, что она держит его в состоянии постоянного напряжения, тем, что она чрезвычайно быстро развивает его политическую мысль.

А как влияет на народ Дума, ставшая теперь центром его внимания?

Она будит даже самых сонных; она толкает вперед даже самых отсталых; она разбивает в массе последние политические иллюзии, завещанные историей. Значит, Дума влияет в том же направлении, как и «permanence». Конечно, рассуждая утопически, можно возразить: «permanence» — все-таки лучше; поэтому "да здравствует «permanence!» Но времена чудес прошли, стены реакционной твердыни не падут от звона революционных фраз.

Для «permanence» нужна такая сила, какой у нас еще нет, а пока ее нет, надо дорожить тем, что ее создает и укрепляет. И вот почему мне странно то, можно сказать, схоластическое отношение к Думе, которое я замечаю в писаниях некоторых наших товарищей. Они говорят: «Дума не должна заниматься органической работой. Ее работа должна быть чисто агитационной». Но ведь надо же помнить, что наиболее агитационное значение будет иметь именно органическая работа Думы.

Легко понять, почему реакционная партия будет мешать этой работе и тем самым компрометировать себя в глазах населения.

Вольтер говорил: все литературные роды хороши, кроме скучного. А я скажу: всякая работа Думы будет хороша, если только благодаря ей спадут последние повязки с глаз нашего народа. Хорошо все то, что содействует политическому воспитанию народа; дурно все то, что препятствует ему. «Вот смысл философии всей». Все остальное — предрассудок, бестактность или вредная схоластика. И от всего этого остального, от всех этих предрассудков, бестактности и схоластики, нам нужно как можно скорей отделаться. Этого требуют самые жизненные, самые насущные интересы нашей партии. Предрассудки, бестактность и схоластика принесли ей уже много страшного вреда.

В полемической статье, направленной против меня, один товарищ-«большевик» сравнил меня с Бернштейном. Это весьма остроумно, но весьма остроумный «большевик» не заметил, что я — Бернштейн навыворот. Эдуард Бернштейн приглашает пересмотреть Маркса, а я советую нашей партии пересмотреть те понятия, которые мешают ей усвоить себе тактические идеи нашего учителя. К этой работе я приглашаю, между прочим, полтавский «Колокол», так неудовлетворительно изложивший основы социал-демократической тактики. Этой же работой займусь и я в следующих своих письмах.

Письмо второе

Конфликт Думы с правительством все более и более обостряется. Поэтому тактические вопросы приобретают теперь для нас особенно важное значение. Надо вполне выяснить их себе, чтобы не повторять прежних ошибок, потому что повторение прежних ошибок принесло бы с собою непоправимые и неисчислимые бедствия.

Между очередными тактическими вопросами самым важным является, несомненно, вопрос о так называемых конституционных иллюзиях. «Курьер» уже высказывался об этом вопросе; но полезно будет еще поговорить о нем.

Нам говорят, что мы не должны поддерживать в народе конституционные иллюзии. Мысль тех, которые говорят так, по существу правильна; но эта правильная по существу мысль получает у них до крайности неудачное выражение.

Я понимаю анархистов, гремящих против «конституционных иллюзий». В глазах анархиста всякая конституция есть вредная сделка с чертом оппортунизма. Поэтому, когда анархисты слышат, что социал-демократы данной страны хотят пользоваться существующей в этой стране конституцией для политического воспитания пролетариата, то они кричат: «Измена! Вы поддерживаете в пролетариате вредные конституционные иллюзии!»

Анархисты рассуждают в этом случае вполне логично. Если они, тем не менее, приходят к неправильному выводу, то лишь потому, что неправильно их основное положение.

Было время, когда наши революционеры целиком принимали это неправильное положение. Они находились тогда под сильнейшим влиянием М. А. Бакунина, принадлежавшего, как известно, к числу родоначальников анархизма. Тогда наши революционеры разделяли анархическое убеждение в том, что всякая конституция есть вредная сделка с чертом оппортунизма, и тогда они, нападая на «конституционные иллюзии», были вполне верны самим себе.

Не то теперь. Социал-демократы, составляющие теперь огромное большинство в нашей сознательно-революционной среде, не разделяют анархического взгляда на конституцию. В их глазах всякая данная конституция есть не что иное, как юридическое выражение фактического соотношения сил, существующего в данной стране. Им в голову не приходит видеть в таком положении что-либо вредное для интересов пролетариата. Поэтому анархические нападки на «конституционные иллюзии» справедливо кажутся им просто-напросто бессмысленными.

С точки зрения анархиста всякая данная конституция плоха уже самым фактом своего существования. С точки зрения социал-демократа конституция может быть плоха не тем, что она существует, — существование конституции необходимо и полезно, — а тем, что она плохо выражает собою фактическое соотношение сил в стране. Когда социал-демократ убедится в том, что данная конституция неудовлетворительна в этом последнем смысле, то он, конечно, постарается убедить и этом также всех тех, чьи интересы он представляет и защищает, т. е. всех рабочих. Но, убеждая в этом рабочих, он будет восставать не против «конституционных иллюзий» вообще, а против иллюзий по отношению к данной конституции, которая устарела или которая уже с самого появления своего была неверным выражением действительного соотношения сил.

На какой же точке зрения стоят те из нас, которые гремят теперь против «конституционных иллюзий»?

Они считают себя социал-демократами. Поэтому держаться анархической точки зрения им не пристало. А если не пристало, то в их устах нападки на конституционные иллюзии вообще лишаются всякого смысла. Они должны восставать не против конституционных иллюзий вообще, а против иллюзий по отношению к данной конституции, т. е. к нашей «конституции», октроированной после всем известных событий.

Так оно и есть на самом деле. Наши, не согласные с нами, товарищи нападают не на конституцию вообще, а именно на нашу нынешнюю конституцию. Они не разделяют анархического взгляда на конституцию вообще. Несправедливо было бы обвинять их в этом грехе. Их грех состоит в том, что они, не разделяя анархического взгляда, почему-то усвоили себе анархический способ выражения и что, восставая против данной конституции, они выражаются так, как имели бы они право выражаться лишь в том случае, если бы хотели восставать против всякой конституции вообще, т. е. если бы они были анархистами.

Это большой грех. В политике точность выражений важна не менее, чем в науке, выражаясь, как анархисты, наши товарищи, во-первых, прокладывают анархическим идеям дорогу в головы рабочих, а во-вторых, затрудняют самим себе понимание нашего взгляда на дело.

В чем заключается этот взгляд?

Бывшие наши «большевики» называют нас оппортунистами.

Я отнюдь не думаю, что все они искренно считают нас таковыми. Нет, для многих из них это просто демагогический прием, с помощью которого они надеются дискредитировать нас в глазах пролетариата. Но, разумеется, есть между ними и такие, которые верят в наш оппортунизм. Так, например, «один рабочий», ополчившийся на меня за мое письмо, напечатанное в «Курьере», конечно, в самом деле считает меня перешедшим на точку зрения Бернштейна.

Не знаю, по какой ассоциации идей этот рабочий заставил меня вспомнить о доброй старушке, принесшей вязанку дров для того костра, на котором сжигали Гуса. Увидев эту почтенную особу, Гус, говорят, воскликнул: «Sancta simplicitas!» Великий чех не усомнился в искренности старушки. Если бы у него было время, то он, конечно, постарался бы разуверить как эту щедрую женщину, так и всех, подобных ей, искренних простаков обоего пола, в том, что его идеи не заключают в себе ничего опасного и вредного для них. И тогда он, конечно, стал бы выражаться уже не по латыни. Ему надо было бы говорить на языке щедрой старушки и выражаться как можно проще. Как знать! Может быть, она и поддалась бы его убеждениям. Попробую и я столковаться с моими товарищами-противниками. И попробую я тоже говорить как можно проще.

Вы восстаете против нынешней нашей конституции, хотя и выражаетесь так, как будто бы восставали против конституции вообще. Я вполне согласен с вами, хотя я и не одобряю, как вы видели, ваших неправильных выражений. Да! нынешняя наша конституция из рук вон плоха. Она не выражает собою фактического соотношения сил в нынешней России; она является лишь запоздалой попыткой бюрократии скрыть это истинное положение, изобразить его в неверном виде, отолгаться от истории. На этот счет разногласий между нами быть не может, и если вы захотите отозваться о нашей конституции еще резче, то я спорить и прекословить не буду.

Наша нынешняя конституция из рук вон плоха. И я, и вы одинаково убеждены в этом. И это наше убеждение мы обязаны как можно скорее сообщить, во-первых, пролетариату, во-вторых, той части сельской и городской мелкой буржуазии (употребляю это выражение в самом широком его смысле, т. е. понимая под ним и «трудовое крестьянство», поскольку оно трудится не по найму у капиталистов), которая способна теперь поддержать политические требования пролетариата. Мы обязаны разбить те иллюзии, которые существуют у этих слоев населения по отношению к нашей нынешней конституции.

Я надеюсь, товарищи, что вы, подобно мне, признаете существование такой обязанности. В противном случае ваши толки о необходимости разрушения конституционных иллюзий окончательно потеряли бы всякое разумное основание.

Не станете вы также утверждать, что эти иллюзии близки к полному исчезновению. Достаточно ознакомиться с запросами и требованиями, предъявленными к Государственной Думе народной массой, чтобы понять, как еще сильны и прочны в народе иллюзии насчет нынешней нашей конституции. Ведь если он предъявляет к Думе широкие требования, то это происходит единственно потому, что он считает ее обладающей широкими правами, дающими ей возможность удовлетворить его требования. Но Дума очень далека от обладания широкими правами. Ясно, стало быть, что народ находится в большом заблуждении насчет истинного положения дел; ясно, стало быть, что у него есть большие иллюзии насчет нынешней нашей конституции.

Эти иллюзии необходимо разрушить; народ должен узнать то, что есть; он должен узнать, что бюрократия до последней степени обрезала права его представителей. Это необходимо для того, чтобы мы могли побиться такой конституции, которая правильно выражала бы соотношение общественных сил в современной России.

Как же сделать это?

Вплоть до этого вопроса мы согласны с вами; начиная с него, мы расходимся.

Вы говорите: «Так как права, отводимые нашей конституцией представителям народа, ничтожны, то народное представительство становится насмешкой над народом, и мы не должны поддерживать тех, которые попали в Думу в качестве народных представителей. Поддерживая их, мы в то же время поддерживаем конституционные иллюзии в народе».

А мы отвечаем вам, что тут-то именно и лежит ваша ошибка.

Вы напоминаете нам ребенка, который ждал, что мать даст ему целую гору конфект, а получил только кусок засохшего пряника. Ребенок дуется и отказывается есть пряник, а мать робеет и посылает в лавку за конфектами.

Историческая сцена — не детская, и наша мать, бюрократия, очень мало смущается тем, что на нее дуются опекаемые и допекаемые ею обыватели. Поворачиваясь спиною к тем жалким кусочкам прав, которые эта нежная мать вынуждена была бросить народу, мы не смущаем ее, а, напротив, увеличиваем ее самоуверенность. Чем меньше мы воспользуемся этими кусочками прав, тем меньше опыта будет у русского народа; а чем меньше опыта будет у русского народа, тем лучше будет для нашей матери — бюрократии.

Для того, чтобы народ убедился в том, что права, отведенные его представителям, ничтожны, необходимо, чтобы он на опыте увидел, как мало могут сделать его представители, снабженные этими ничтожными правами, в своей борьбе со всесильной бюрократией.

Когда он увидит, как мало может сделать для него нынешняя бесправная Государственная Дума, он поймет, что дело "не в том, чтобы иметь представителей, а в том, чтобы эти представители были поставлены в такое положение, в котором их воля стала бы законом. Иначе сказать: он отбросит тогда свои иллюзии насчет нынешней нашей конституции и примется добывать себе другую, настоящую конституцию. А это именно то, к чему мы все стремимся; это именно то, «что и требуется доказать».

Что же выходит? Выходит следующий кажущийся парадокс: кто хочет уничтожить иллюзии народа насчет нынешней нашей конституции, тот должен помочь ему в его попытке использовать эту конституцию. На самом деле тут никакого парадокса нет, и это как нельзя более естественно. Чтобы народ убедился в негодности того орудия, которое сует ему бюрократия, необходимо, чтобы народ взял в руки это орудие и испробовал его на деле. Только тогда увидит он все его недостатки, только тогда он скажет: «это орудие не годится, надо искать другого».

Вы думаете, что народу нет никакой надобности брать в руки это жалкое орудие. Вы полагаете, что собственный опыт народа может быть вполне заменен в данном случае вашими резолюциями, речами и воззваниями. Но никакие речи, воззвания и резолюции не заменят народу его собственного опыта. Кто не понимает этого, тот ровно ничего не понимает в тактике международной социал-демократии; ют покидает точку зрения материалистического объяснения истории и переходит на точку зрения идеализма. На Западе так поступают анархисты, в России так поступаете вы, наши товарищи из бывших «большевиков»

Меня, собственно говоря, не удивляет это. В статье «Где же правая сторона и где ортодоксия?» я уже сказал, что вы — настоящие бланкисты, что в ваших тактических взглядах нет ни одного атома марксизма. Но удивителен тот апломб, с которым вы постоянно ссылаетесь на Маркса для подкрепления взглядов, не имеющих ничего общего с марксизмом. Ввиду этого апломба мне не раз становилось, по выражению Некрасова,

За великое имя обидно.

В самом деле, в чем заключается основное положение материалистического объяснения истории? В том, что не бытие определяется сознанием, а сознание — бытием.

Возьмите это основное положение исторического материализма за основу ваших тактических рассуждений, — а марксист не может не взять его за такую основу, — и вы тотчас же с поразительной ясностью увидите, что никакие речи, резолюции, воззвания не могут заменить народу вообще и рабочему классу в частности его собственный политический опыт, приобретаемый им лишь благодаря его собственной политической деятельности. Что касается Маркса и Энгельса, то их тактические взгляды целиком опирались на только что указанное мною основное положение исторического материализма. И именно этим Маркс и Энгельс отличались в своей тактике от социалистов-утопистов, которые держались идеалистического взгляда на тактику и полагали, что раз истина открыта ими, социалистами, то народу уже нет надобности приходить к ней путем своей собственной борьбы, а можно узнать ее из сочинений социалистических реформаторов.