Донские гишпанцы (Салиас) — ДО

I.

Была темная осенняя ночь. Все небо заволокло непроницаемой пеленой тумана. Накрапывалъ мелкій дождь, и легкій, но студеный вѣтеръ проносился порывами черезъ голую, глухую равнину, кое-гдѣ проросшую мелколѣсьемъ.

Только въ одномъ мѣстѣ, на высокомъ берегу рѣки, виднѣлись огоньки жилья.

Весь берегъ на протяженіи полверсты былъ занятъ большимъ селомъ, въ концѣ котораго, при выѣздѣ въ поле, стояла маленькая, убогая деревянная церковь. На противоположномъ концѣ, по крутому скату внизъ къ рѣкѣ, темнѣлъ густой садъ; вверху, на краю его, примыкая обширнымъ дворомъ къ избамъ крестьянъ, расположилась большая барская усадьба. И только тутъ, въ двухъ-трехъ окошкахъ, виднѣлся свѣтъ.

Деревня давно уже спала, такъ какъ было за-полночь.

Да и въ барскомъ домѣ огонекъ, мерцавшій въ окошкахъ, былъ, очевидно, ночникъ или лампадка. Тишина въ усадьбѣ свидѣтельствовала о томъ, что и въ ней уже давно все спитъ мертвымъ сномъ.

Около полуночи, по извилистому проселку, не смотря на темноту, двигался шибкой рысью, а иногда и вскачь, верховой. Судя по его кафтану подъ накинутымъ поверхъ армякомъ, по лохматой шапкѣ на бекрень, судя по его молодцоватой посадкѣ, даже по его нагайкѣ, которой онъ шлепалъ то и дѣло свою измученную лошадь, можно было подумать, что скачетъ казакъ.

Въ дѣйствительности это былъ дворовый человѣкъ, охотникъ, доѣзжачій, посланный теперь гонцомъ.

Дорога, невидимая глазомъ, была ему, вѣроятно, хорошо извѣстна, такъ какъ окружающая темь не мѣшала его быстрой ѣздѣ. На всѣхъ поворотахъ проселка, вездѣ, гдѣ были канавы или мостики, онъ заранѣе пріостанавливалъ лошадь, даже не приглядѣвшись, какъ человѣкъ, который знаетъ дорогу наизусть.

Выбравшись изъ мелколѣсья, гдѣ его лошадь изрѣдка спотыкалась на торчащіе по дорогѣ корни деревъ, онъ припустился еще шибче черезъ поле, за которымъ была уже усадьба.

Проскакавъ съ полверсты, онъ прищурился и сталъ пытливо вглядываться впередъ, но не увидалъ, а скорѣе догадался, что дорога передъ нимъ потемнѣла еще болѣе. Стало быть, начинается большой и густой садъ усадьбы.

— Ишь, темь какая, — пробурчалъ онъ. — Вѣдь не видишь ни зги, а чутьемъ знаешь только, что доѣхалъ.

Онъ снова пристально присмотрѣлся; ему показалось, что онъ ошибся, что до усадьбы было еще далеко. Но темная полоса впереди, темнѣе темно-сѣраго неба, очевидно, говорила о томъ, что онъ приближается къ густой чащѣ деревьевъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, налетавшій порывами вихрь гналъ ему на встрѣчу по землѣ сухіе листья.

— Погромецъ! Слава Создателю! Доскакалъ! — проговорилъ верховой вслухъ. — Мало ли что могло быть, подумалъ онъ тотчасъ. Лошадь могла пасть, искалѣчиться въ темнотѣ. Тогда бы пѣшкомъ иди. А нѣшто сорокъ, пятьдесятъ верстъ можно скоро отшагать. Все дѣло пропало бы, а Михайло Петровичъ со свѣту бы сжилъ.

Когда передъ всадникомъ показалась темная ограда изъ саженнаго частокола, онъ пріостановилъ лошадь и пустилъ ее шагомъ. За частоколомъ шумѣлъ густой и высокій садъ.

— Погромецъ! — проговорилъ верховой, ухмыляясь и тряхнувъ головой. — Чудное прозвище! Истинно погромное мѣсто, погромляетъ все кругомъ. Да и нашему бы барину слѣдъ было тоже свою усадьбу по примѣру братца назвать тоже Погромцемъ. Да еще прозвать бы — Большой Погромецъ, потому что мы почище Антона Петровича разгромляли все, что ни попадись намъ подъ руку. Теперь только малость притихли.

И помолчавъ нѣсколько мгновеній, верховой вздохнулъ и прибавилъ вслухъ:

— Долго ли эта жизнь протянется? — Всѣ сказываютъ, не сдобровать нашимъ сіятельнымъ господамъ. Нашъ-то еще хитеръ, а этотъ, братецъ его, совсѣмъ простъ. Безъ всякой опаски орудуетъ и концовъ не хоронитъ.

Шагомъ проѣхалъ верховой вдоль всего сада и скоро былъ у воротъ большой каменной бѣлѣющей среди ночи усадьбы.

Дворовыя собаки почуяли въ темнотѣ чужого и звонко залились. Тотчасъ же повсюду кругомъ раздался лай, деревенскіе псы вторили барскимъ.

У отворенныхъ воротъ усадебнаго двора шевельнулась фигура, и мужикъ въ тулупѣ, съ дубиною въ рукахъ, поднялся на встрѣчу верховому.

— Кто будетъ? — крикнулъ онъ.

— Свои, — отозвался всадникъ. — Тимошка, графа Михайла Петровича.

— Здорово, Тимофей Иванычъ. — Гонцомъ пущенъ?

— Гонцомъ.

— Сейчасъ перебужу всѣхъ.

— Дѣло спѣшное. Буди.

Собаки окружили верхового и заливались громко сиплымъ лаемъ. Сторожъ насилу унялъ ихъ. Всадникъ не въѣхалъ во дворъ, а передалъ лошадь сторожу и пошелъ пѣшкомъ. Собаки снова окружили его, но онъ окликнулъ ихъ по именамъ, и самые большіе псы скоро признали въ немъ «своего», очевидно, изрѣдка бывавшаго на этомъ дворѣ.

Черезъ нѣсколько мгновеній въ прихожей дома уже засвѣтился огонекъ, зашевелились люди. Раздались голоса:

— А, Тимофей Иванычъ!

— Изъ Придонска?

— Сейчасъ доложимъ.

— Да есть ли у тебя указъ ночью будить? Не подведи насъ, — прибавилъ одинъ голосъ въ дверяхъ изъ столовой.

— Иди, буди. Строжайшій указъ. Смотри, сейчасъ все поднимется на ноги! — отозвался прибывшій.

— Сѣдлать будутъ!

— Полагательно будутъ.

— Вона какъ!

— Ахъ, грѣхи тяжкіе!

Пріѣзжій сѣлъ на ларь въ прихожей, снялъ съ себя армякъ, немного промокшій, отряхнулъ шапку, потомъ попросилъ тряпку и началъ обтирать забрызганные грязью сапоги. На вопросы десятка столпившейся челяди онъ отвѣчалъ не весело.

— Что дѣлать! Жисть такая. Пятьдесятъ верстъ скакалъ безъ отдыха, ни кормя, ни поя. Мнѣ-то что, не впервой. Скотину жаль. Сколько разъ просили барина подставу учинить между нами и вами, не хочетъ. Зачѣмъ, говоритъ, я буду конецъ казать. Подстава, вишь, «конецъ» будетъ, а концы хоронить надо.

— Какой же конецъ, — возразилъ кто-то. — Вѣстимое дѣло, между двумя баринами-братцами должна быть подстава. Разсыльные скачутъ, что ни день. Для своего обихода нужна бы подстава.

— Это не такой конецъ, чтобы его хоронить.

— Береженаго Богъ бережетъ, — отозвался пріѣзжій и прибавилъ тише: А то еще сказывается: пуганая ворона куста боится.

Челядь разсмѣялась тихо и опасливо.

Въ эту минуту вышелъ въ прихожую маленькій, толстенькій старичекъ и крикнулъ:

— Тимоша, къ барину!

Пріѣзжій поднялся, еще разъ тряпкой посуше обтеръ забрызганныя голенища и двинулся во внутреннія комнаты. Пройдя черезъ темныя горницы, вслѣдъ за маленькимъ человѣкомъ, онъ увидалъ свѣтъ въ пріотворенную дверь.

— Туда, что ли? сказалъ онъ.

— Да, онъ въ постели, не встаетъ, отозвался лакей. — Догадка есть, а все-таки хочетъ тебя путемъ опросить, вставать ли ему?

Тимошка вошелъ въ небольшую горницу, освѣщенную одной свѣчкой. На постели сидѣлъ смуглый брюнетъ, лѣтъ сорока, коротко остриженный и обритый. Лохматыя черныя брови, орлиный носъ, большой и мясистый, замѣтно выдающіяся скулы, весь складъ лица обличали въ немъ сразу чуждое происхожденіе.

— Видать — не русскій! подумалъ бы всякій.

II.

— Тимошка?! — вопросительно воскликнулъ онъ при появленіи молодца.

— Я, ваше сіятельство.

— Сѣдлать что ли?

— Сѣдлать, ваше сіятельство.

Смотри, обманешь ты меня съ братцемъ. Братца изругаю, какъ нельзя хуже, да и тебѣ достанется, — шутливо и весело произнесъ онъ. Добро бы лѣто было. А то вишь погода. Мокрота. Для меня нѣтъ хуже этой погоды. Опять кости разболятся.

— Михайло Петровичъ приказалъ ни мало не медля.

— Ладно, дѣлать нечего. Афанасій! — крикнулъ баринъ вылѣзая изъ-подъ одѣяла и спуская голыя ноги въ туфли, — Афанасій! Сѣдлать! Живо!

— Сколько прикажете? — отозвался появившійся въ дверяхъ маленькій старикъ.

— Сколько? — повторилъ баринъ, обращаясь къ прибывшему.

— Десятка полтора надоть.

— Вона какъ! Ладно. Слышишь, Афонька, укажи чтоль всѣ двадцать коней. А мнѣ буланаго. А то въ эту темь шею сломишь. Ну, пошелъ, живо!

— Да, темно, — отозвался гонецъ. — Не знаю, какъ и прилетѣлъ я. Хоть и знаешь дорогу, а все, неровенъ часъ, полетишь вверхъ пятками и коня искалѣчишь.

— Ну, теперь разсказывай, а я живо.

Баринъ принялся быстро одѣваться, а прибывшій заговорилъ:

— Дали знать барину нынче утромъ, то, бишь, выходитъ вчера поутру, что въ самую полночь выѣдетъ изъ Острогожска, путемъ къ себѣ, въ Харьковъ, баринъ, князь, фамилію, виноватъ, не упомню, мудрена. Замѣшкался онъ въ пути и, не глядючи на эту темь, будетъ ѣхать на Валуйки. Рыдванъ большущій, добра всякаго много, а ужъ кони, сказываютъ, диво-дивное. Все московскіе, по сту рублей конь, сказываютъ.

— Всегда такъ сказываютъ, — усмѣхнулся баринъ, натягивая высокіе сапоги. — Ну, и не одинъ, вѣстимо?

— Какъ можно. Не одинъ. При немъ до дюжины однихъ стражниковъ верховыхъ. Стало, выходитъ, коли въ рыдванѣ шестерикъ или восьмерикъ, да ихъ дюжина выходитъ, вотъ два десятка коней. Да коли каждый конь по сту рублей, такъ вонъ оно что выходитъ. Сами смекните… Да въ рыдванѣ-то, сказываютъ, страсть, чего только нѣтъ. Изъ Москвы, вишь, подарки везетъ къ себѣ. Сказывали, въ Острогожскѣ, на постояломъ дворѣ, хвастался онъ, всѣхъ гостинцевъ домочадцамъ на тысячу рублей везетъ.

— И все-то враки, все-то враки, — повторялъ баринъ, одѣваясь и тряся головой. — Всегда такъ-то. А тамъ, смотришь, четверка коней, рублей по пятнадцати штука. А поклажи, халатъ старый, да одна табакерка вызолоченная, съ живописью, подъ стекломъ, супруги или просто голенькой барышни, а цѣною въ двадцать пять рублей. Ну да не лихъ, все-таки, наше дѣло не дремать и на его пути расположиться.

— Нѣтъ, ваше сіятельство, на сей разъ особливый случай… Важный! Графъ приказывалъ мнѣ не жалѣть коня, оттого я и гналъ. Я четырехъ часовъ въ пути не былъ. Выѣхалъ часу въ десятомъ, а теперь, пойди, не болѣе часу ночи. Даромъ коня морить Михайло Петровичъ не приказалъ бы.

Между тѣмъ, вся усадьба уже гудѣла. Въ домѣ и на дворѣ ходили, говорили. Изъ конюшенъ выводили осѣдланныхъ лошадей, кое-гдѣ мелькали огоньки въ фонаряхъ. Во флигелѣ, примыкавшемъ къ дому, кричала челядь, шелъ громкій споръ.

— Полно вамъ, — раздался, наконецъ, зычный голосъ. — Опять заспорили. Сказано, чередъ блюди. Ну, и не путайся! А то на спинѣ очередь отсчитаю. Павлушкинъ чередъ въ прошлый разъ былъ выѣзжать, а онъ хворалъ, стало быть, теперь ему ѣхать. А Васька за него ѣздилъ. Ну, живо! Поворачивайся! — командовалъ тотъ же голосъ. — Живо!.. Одѣнется баринъ, да на дворъ выйдетъ прежде васъ, такъ будетъ трезвонъ.

Черезъ нѣсколько мгновеній на дворѣ уже шумѣло до полсотни голосовъ, окружая осѣдланныхъ лошадей. У подъѣзда конюхъ держалъ высокаго и крупнаго битюга, съ турецкимъ сѣдломъ, для самого барина.

Въ это время вышелъ на крыльцо низенькій человѣчекъ, котораго баринъ называлъ Афонькой. За нимъ вынесли человѣкъ десять охапку ружей, пистолетовъ и ножей.

— Гей, разбирай! — громко крикнулъ Афанасій на весь дворъ.

Куча молодцовъ шагнула къ крыльцу, и живо каждый получилъ по кинжалу и по пистолету. Только пятерымъ достались короткія винтовки, которыя они перекинули на перевязяхъ за спину.

— Телятева нѣтъ еще? — спросилъ Афанасій.

— Нѣту, — отозвался голосъ.

— Чего онъ копается?

— Онъ завсегда копается.

— Завсегда послѣ всѣхъ придетъ.

— Командиръ, какъ ему не поломаться.

— Врете, черти, раздался голосъ въ темнотѣ. Вотъ онъ я. При сборахъ-то я всегда послѣдній, — прибавилъ онъ, приближаясь къ крыльцу, — за то въ дѣлѣ первый. А вы, дармоѣды, одѣваться, снаряжаться первые, а тамъ, гляди, нагайкой васъ впередъ подгоняй. Ну, къ конямъ, садись!

Командиръ отряда, дворовый изъ донскихъ казаковъ, огромнаго роста и плечистый, по имени Телятевъ, взялъ изъ рукъ крестьянина фонарь и поднялъ высоко надъ головой. Освѣщая всю толпившуюся у крыльца кучку людей, онъ быстро, привычнымъ окомъ, оглянулъ всю свою команду и вымолвилъ:.

— Павлушка, ты зачѣмъ? Не твой чередъ.

— Въ прошлый разъ хворалъ я, потому теперь вышелъ.

— Правда, запамятовалъ. Ты, Архипъ, зачѣмъ винтовку нацѣпилъ? Снимай долой. Ты, олухъ, и изъ пистоли покуда стрѣлять не выучился, а туда же винтовку сцапалъ. Передай Егоркѣ. Егорка, бери, отдай ему, дураку, пистоль. Съ него бы и дубины довольно. А ты что въ лаптяхъ? — крикнулъ онъ, обращаясь къ ближайшему.

— Сапогъ ахнулъ, надѣть нельзя. Стелька отвалилась…

— Ну, ладно. Пошелъ, садись.

Вся куча отхлынула отъ крыльца къ лошадямъ, повскакала въ сѣдла и стала оправляться.

— Готово? — крикнулъ съ крыльца Телятевъ.

— Готово. Совсѣмъ!.. — раздались голоса.

Телятевъ двинулся и сѣлъ на своего прыгавшаго на мѣстѣконя, невдалекѣ отъ отряда.

— Ну, ровняйся, графская гвардія, подъѣзжай! — крикнулъ онъ шутливо.

Вся конная команда рванулась къ крыльцу и выровнялась двумя шеренгами передъ домомъ. Телятевъ снова объѣхалъ всѣхъ, осмотрѣлъ и замѣтилъ только одному крайнему:

— Зачѣмъ Стрижа осѣдлали? Вѣдь хромаетъ.

— Пересталъ, теперь ничего, — отозвался сидѣвшій на Стрижѣ.

Телятевъ сталъ впереди, немного отъѣхавъ отъ команды. Конь его не стоялъ и вертѣлся на мѣстѣ.

Въ это время на крыльцѣ задвигались, на дворъ вышелъ самъ баринъ.

— Здорово, молодцы! — крикнулъ онъ звонкимъ голосомъ.

— Здравствовать вашему сіятельству! — рявкнули конные.

— Дѣло, ребята, важнѣющее. Знай и понимай всякій. Оказываетъ посланецъ отъ брата Михайла Петровича, что рѣдкостный случай выпалъ. Стало, не зѣвать и не малодушествовать. За утро получите вина, пироговъ и по гривнѣ на брата. Кто сплохуетъ, тому завтра сто розогъ. Нечего бы это и сказывать, сами знаете, да все лучше лишній разъ напомнить. Такъ ли, Телятевъ?

— Точно такъ-съ, Антонъ Петровичъ, — отозвался Телятевъ. — У нихъ память сорочья.

Баринъ сѣлъ ловко на своего коня, снялъ шапку и перекрестился, команда сдѣлала то же самое. Баринъ двинулся впередъ, за нимъ, на сажень держась позади, поѣхалъ Телятевъ, а за тѣмъ вся конница вереницей, по два въ рядъ.

Топотъ конный огласилъ ночную тишь. Отрядъ миновалъ ворота и исчезъ во тьмѣ ночи. На крыльцѣ остались лишь трое людей съ маленькимъ человѣчкомъ, Афанасьемъ.

— Вонъ оно, — выговорилъ старикъ. — Тоже крестится, Бога призываетъ. Вона, какъ господа-то. Нѣшто Богъ на эдакое дѣло воззритъ? Грѣхъ это одинъ.

И старикъ-лакей вздохнулъ тяжело.

— Сказывалъ мнѣ, надысь, въ городѣ, Афанасій Ивановичъ, купецъ одинъ… — заговорилъ шопотомъ другой дворовый, — что все это потому творится, что они оба, что нашъ, что Михайло Петровичъ, не россійскаго роду. Дворяне — дворяне, графы — графы, а все-же-таки они не изъ христіанскаго племени.

— Дѣдушка таковъ былъ — полугишпанецъ, полутурка. А они-то нѣтъ. Они-то, почитай, русскіе.

— Крещены по нашему, — отозвался третій.

— А покойный родитель ихъ, Петръ Антоновичъ, сказываютъ, всю жизнь другой вѣры держался, — замѣтилъ первый.

— Все враки, — мотнулъ головой Афанасій. — Я его помню. Тоже православный былъ. Его и государь Петръ Ѳедоровичъ жаловалъ особливо. А ужъ дѣдушка-то ихъ, куда важный былъ. Я его малость помню. Вотъ онъ такъ, дѣйствительно, гишпанецъ былъ настоящій, воистину.

— Турка?.. Вона.

— Гишпанецъ, тебѣ говорятъ.

— Оно все одно… Собака тоже вотъ — псой зовется.

— А я такъ полагаю, что будь живъ теперь графъ Петръ Антоновичъ, — заговорилъ, вздыхая, Афанасій, — не далъ бы онъ сыновьямъ озорничать такъ-то по большимъ дорогамъ.

— Сами не махонькіе, Афанасій Ивановичъ. Знаютъ, что дѣлаютъ!.. — произнесъ одинъ изъ дворовыхъ, сердито смѣясь. — А угодятъ подъ судъ и расправу царскую… Чтожъ? Намъ же лучше.

— Это вѣрно! И давай Богъ! Пущай! — отозвались всѣ.

Дворня графа была двухъ сортовъ. Крѣпостные дворовые, уроженцы Погромца, и приписные къ вотчинѣ — изъ всякаго праздношатающаго люда, изъ бродягъ, бѣглыхъ, быть можетъ, и острожниковъ. Графъ давалъ гостепріимство этой «сволокѣ», но за то немедленно зачислялъ этихъ шатуновъ въ свой конный отрядъ. Они всѣ были въ рукахъ графа, подъ страхомъ быть выданными властямъ, и поневолѣ повиновались. Да и терять имъ было нечего, такъ какъ всѣ были безсемейные, какъ бы безъ роду и племени. Дворовые Погромца, помнившіе иное время при отцѣ и дѣдѣ графа, конечно, относились съ презрѣніемъ къ приписаннымъ бродягамъ, ко всему конному отряду и даже сторонились отъ нихъ.

— Мы потомственные графскіе, а вы съ борка да съ сосенки, — говорили они. — Мы тутошніе, а вы какіе, можетъ, сибирные.

III.

Въ самые послѣдніе годы XVII столѣтія, въ тѣ дни, когда великій преобразователь Россіи покинулъ свое отечество, въ маленькомъ мѣстечкѣ Голландіи, Саардамѣ, проявился плотникъ русскаго происхожденія, по имени Петръ Михайловъ.

Вокругъ этого простого рабочаго на верфяхъ кораблестроенія появились всякіе чужеземцы разныхъ европейскихъ странъ.

Верфи кишили людомъ со всего свѣта и всякимъ сбродомъ. Тутъ появлялись и нѣмцы, и французы, и итальянцы, и испанцы, не говоря уже о датчанахъ и англичанахъ.

Инкогнито русскаго плотника сохранялось не долго. Хотя онъ и не желалъ быть признаннымъ, но поступалъ слишкомъ опрометчиво и ребячески, и на первыхъ же порахъ самъ себя выдалъ.

Онъ жилъ въ одной горницѣ крошечнаго домишки простого рабочаго, питался самой незатѣйливой пищей, ходилъ въ бѣлыхъ парусиновыхъ матросскихъ штанахъ и красной шерстяной курткѣ, на головѣ носилъ неуклюжую, съ огромными полями, шляпу, много пилъ пива и много курилъ. Тратилъ онъ на себя въ день столько же, сколько и другіе рабочіе на верфяхъ.

Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ первые же дни онъ купилъ себѣ для забавы яликъ, за который заплатилъ, не торгуясь, 450 гульденовъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ выкупилъ изъ долговой ямы мужа женщины, у которой было съ десятокъ маленькихъ дѣтей, при чемъ заплатилъ 300 гульденовъ.

При малѣйшемъ спорѣ, при малѣйшей вспышкѣ, онъ не церемонился, и ссора доходила до драки. Будучи силенъ, онъ давалъ иногда жестокія оплеухи и затрещины разнымъ глупымъ румяно-бѣлымъ фламандцамъ. На него жаловались, но синдикатъ его не трогалъ.

Не прошло мѣсяца и, разумѣется, личность Петра Михайлова стала загадочною, была окружена ореоломъ какой-то таинственности. Тогда нашлись ловкіе люди, преимущественно не голландцы, которые поспѣшили сблизиться съ простымъ плотникомъ.

Вскорѣ явилось русское посольство, съ почетомъ принятое саардамскими властями. Но всѣ эти вельможи въ золотыхъ кафтанахъ, важные и сановитые явились поклониться въ ту маленькую хижину, въ которой жилъ плотникъ Петръ Михайловъ.

Инкогнито русскаго царя прекратилось. Но за это время онъ уже успѣлъ полюбить нѣкоторыхъ иностранцевъ, которые выказали ему свою дружбу, когда еще онъ якобы считался простымъ рабочимъ.

Въ числѣ этихъ новыхъ пріятелей и ловкихъ людей былъ юркій, смѣлый, но хитрый и двоедушный полуиспанецъ, полупортугалецъ, по имени Антонъ Эммануилъ, по фамиліи Виръ или Вьеръ.

Знакомство произошло на особый ладъ.

Еще до пріѣзда русскаго посольства, однажды въ праздникъ густая толпа окружала домикъ, въ которомъ жилъ русскій. Слухъ уже носился, что этотъ плотникъ родственникъ русскаго царя.

Праздная толпа окружила его обиталище, чтобы поглядѣть на него.

Михайловъ вышелъ. Онъ спѣшилъ куда-то, а между тѣмъ чрезъ эту плотную толпу не было почти возможности пролѣзть. Его обступали, останавливали, хватали даже за платье и за руки и разглядывали какъ диковиннаго звѣря.

Протиснувшись до половины толпы, раздосадованный видомъ этихъ глупыхъ фигуръ, лѣзущихъ на него, Петръ Михайловъ, какъ всегда, вдругъ взбѣсился и началъ прокладывать себѣ дорогу кулаками направо и налѣво.

Нѣкто Цимзенъ, плотный мѣщанинъ, высокій, тучный, краснолицый, не успѣлъ разглядѣть русскаго и побѣжалъ за нимъ въ толпѣ. Догнавъ, онъ ухватилъ его крѣпко за руку и сталъ наивно молить:

— Стой, стой! Дай поглядѣть хорошенько.

Петръ Михайловъ обернулся. Послѣдняя капля, видно, переполнила чашу терпѣнья.

— На вотъ, гляди! — воскликнулъ онъ.

И двѣ здоровенныя оплеухи по широкой физіономіи голландца огласили площадку и толпу. Толстый голландецъ едва устоялъ на ногахъ. Онъ обозлился и полѣзъ уже на него, чтобы отплатить русскому тѣмъ же.

Но въ это время высокій, худощавый, красивый молодой человѣкъ съ южнымъ типомъ лица бросился между русскимъ плотникомъ и оскорбленнымъ голландцемъ. Это былъ Виръ.

— Стой! — воскликнулъ онъ, заслоняя Петра. — Не обижайся. Это тебѣ честь великая. Коли ужъ правду сказываютъ, что Михайловъ царскаго рода, то ты теперь дворянинъ. Онъ тебя по обычаю предковъ пожаловалъ въ рыцари.

Праздной толпѣ почему-то особенно понравилось это объясненіе. Гулкій хохотъ раздался кругомъ и всѣ зѣваки подхватили:

— Цимзенъ рыцарь! Цимзенъ рыцарь!

Случай этотъ завязалъ знакомство между. Михайловымъ и иностранцемъ Биромъ.

Когда именитые сановники явились поклониться русскому царю, въ толпѣ, окружавшей посольство, стоялъ и мѣщанинъ Цимзенъ.

Русскій царь вспомнилъ объ обидѣ, причиненной голландцу, и попросилъ извиненія. Голландецъ добродушно отозвался, что считаетъ себя возведеннымъ въ дворянское сословіе и проситъ прислать ему изъ Россіи такую грамоту за царскою подписью и государственной печатью.

Разумѣется, испанецъ Виръ, остроумно услужившій русскому царю, сталъ его приближеннымъ, а затѣмъ послѣдовалъ за нимъ въ Россію и сдѣлался его деньщикомъ.

Черезъ десять лѣтъ, онъ былъ уже полковникъ русской службы, и впослѣдствіи сдѣлался генералъ-полицеймейстеромъ новаго города, выстроеннаго на его глазахъ, на Невѣ.

Разумѣется, испанецъ Виръ или Вьеръ, ставъ русскимъ дворяниномъ, прибавилъ къ своей фамиліи частицу, обозначающую дворянство на Западѣ. Онъ сталъ Де-Виръ. Затѣмъ частица слилась съ фамиліей, и уже въ Россіи явилась новая дворянская фамилія Девьеровъ.

Генералъ Девьеръ, хитрый и ловкій пролазъ, не упускалъ никакого случая дѣлать блестящую карьеру.

Замѣтивъ, что изъ всѣхъ лицъ, окружающихъ императора, одна личность пойдетъ далеко, будетъ первымъ другомъ царя, онъ поспѣшилъ породниться съ этимъ фаворитомъ.

Девьеръ женился на княжнѣ Аннѣ Даниловнѣ Меншиковой. Но именно это родство его и погубило.

При воцареніи императрицы Екатерины Первой, Девьеръ былъ приближеннымъ и любимцемъ государыни. Въ первый же годъ ея царствованія, онъ былъ произведенъ въ генералъ-лейтенанты, чинъ, о которомъ давно мечталъ; затѣмъ, въ началѣ зимы 1726 года, онъ былъ пожалованъ въ графское Россійской имперіи достоинство.

Но въ концѣ зимы онъ навлекъ уже на себя гнѣвъ своего шурина, всемогущаго временщика, князя Ижорскаго. Графъ Девьеръ думалъ, что рука Меншикова остановится, не поднимется на зятя, и ошибся.

Въ апрѣлѣ мѣсяцѣ нѣсколько русскихъ родовитыхъ вельможъ, — Толстой, Бутурлинъ, Нарышкинъ, Долгорукій и другіе, а вмѣстѣ съ ними и новый русскій дворянинъ, испанецъ Девьеръ, были осуждены, наказаны, лишены чиновъ и сосланы въ разныя трущобы.

Девьеръ съ семействомъ, какъ главный врагъ князя Меншикова, былъ сосланъ въ Якутскъ. И только черезъ пятнадцать лѣтъ жизни въ ссылкѣ снова появился онъ въ Москвѣ, прощенный вновь вступившей на престолъ императрицею, дочерью того, кому онъ былъ обязанъ своимъ возвышеніемъ.

За все царствованіе Елизаветы Петровны графъ Девьеръ пользовался ея расположеніемъ, былъ возведенъ въ чинъ генерала-аншефа и получилъ богатыя помѣстья въ награду.

Старшій сынъ его, названный въ честь великаго императора Петромъ дѣлалъ тоже блестящую карьеру, благодаря отцу и покровительству государыни. Въ краткое царствованіе императора Петра Ѳедоровича графъ Петръ Антоновичъ Девьеръ былъ приближеннымъ лицомъ къ злополучному монарху.

И благодаря именно этому обстоятельству — въ царствованіе Екатерины Второй, вся семья Девьеровъ принуждена была удалиться изъ столицы.

Петръ Антоновичъ вскорѣ скончался. На свѣтѣ остались два его сына, уже не сановники, а простые дворяне, помѣщики Воронежской губерніи, Антонъ и Михаилъ Петровичи. Отъ прежняго блеска сохранилось лишь небольшое состояніе, а связей и «дворской» силы не осталось почти и слѣда.

Вмѣстѣ съ тѣмъ и къ несчастію — осталось и давало себя чувствовать, главное: кровь, нравъ, происхожденіе.

Воронежскіе помѣщики съ испанскою, а можетъ быть, на половину и мавританскою кровью въ жилахъ, отличались отъ всѣхъ другихъ захолустныхъ дворянъ-помѣщиковъ красивымъ южнымъ типомъ лица, черными какъ смоль, курчавыми волосами, черными какъ уголь глазами, матовымъ блескомъ худыхъ, скуластыхъ лицъ.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, воронежскіе помѣщики, поселившіеся близъ Дона, отличались своей распущенной жизнью, крутымъ нравомъ, дикими вспышками, произволомъ, самодурствомъ и жестокостью. «Донскіе гишпанцы» было прозвище, которое они заслужили въ средѣ помѣстнаго дворянства, и стали вскорѣ далеко извѣстны кругомъ.

За послѣдніе годы, по смерти отца, генерала, графа Петра Антоновича, оба сына стали еще неукротимѣе. Худая слава еще шибче побѣжала о нихъ, переходя и въ сосѣднія намѣстничества.

Графъ Антонъ Петровичъ Девьеръ жилъ въ своей усадьбѣ въ селѣ Погромецъ, при рѣкѣ Осколѣ, недалеко отъ города Валуйки.

Младшій, графъ Михайло Петровичъ, жилъ въ другой усадьбѣ, выстроенной имъ самимъ на Дону, отчего и вощина была названа Придонскомъ.

Михайло Петровичъ темными путями, о которыхъ много было толковъ, сталъ въ нѣсколько лѣтъ богаче брата своего. Онъ уже скупилъ три большихъ имѣнія вокругъ своего, хотя за главное изъ нихъ все еще въ продолженіе трехъ лѣтъ не могъ разсчитаться съ тѣмъ помѣщикомъ, который продалъ ему имѣніе.

У Антона Петровича, человѣка уже сорока пяти лѣтъ, былъ сынъ Михаилъ. Этотъ представитель четвертаго поколѣнія полуиспанскаго, полумавританскаго рода, уже измѣнилъ, своимъ родичамъ и внѣшностью, и характеромъ.

Молодой Миша былъ совершенной противоположностью отца, и дяди. Бѣлокурый и голубоглазый, портретъ своей матери, онъ былъ особенно добродушенъ, тихъ отъ природы, и донельзя стыдливъ и скроменъ.

Крутое обращеніе съ нимъ отца только развило природные задатки, и молодой двадцатидвухлѣтній графъ Михаилъ былъ, называемъ въ шутку «Мишенькой» и отцомъ, и сосѣдями. Онъ былъ неуклюжъ, косолапъ въ походкѣ и движеніяхъ, медлителенъ и тугъ въ сображеніи и въ рѣчахъ.

Если многіе смѣялись надъ нимъ, зато многіе любили и даже боготворили его. Такъ, съ обожаніемъ относилась къ. нему вся дворня и всѣ крестьяне села Погромецъ.

Барченокъ и «графчикъ» Михайло Антоновичъ былъ общій заступникъ за всѣхъ передъ отцомъ, когда могъ, когда удавалось ему разжалобить отца. Не смотря на крутое обращеніе съ сыномъ, графъ Антонъ Петровичъ все-таки любилъ сына, какъ единственнаго будущаго представителя рода.

Графъ Михаилъ Петровичъ, хотя и былъ женатъ уже второй разъ, не имѣлъ дѣтей. Современемъ все состояніе обоихъ Девьеровъ должно было сосредоточиться въ рукахъ этого скромнаго голубоглазаго барчука, уже утерявшаго въ себѣ всѣ признаки южнаго происхожденія.

IV.

Маленькій и толстенькій старичокъ-лакей, по имени Афанасій, тотчасъ послѣ отъѣзда барина, среди ночи, отправился въ мезонинъ большого дома.

Поднимаясь по маленькой, скрипучей лѣстницѣ, онъ ухмылялся добродушно.

— Выпущу соколика изъ клѣтки, — бормоталъ онъ. — Нѣтъ худа безъ добра. Батюшка-родитель на головорѣзныя дѣла отправился, а мы на любовныя полетимъ.

Афанасій отворилъ дверь, прошелъ большую комнату и перешелъ въ другую поменьше. Здѣсь, въ углу, у кіота съ образами горѣла лампадка, а невдалекѣ отъ кіота, на постели спалъ, молодецки прихрапывая, двадцатидвухлѣтній барчукъ.

Афанасій подошелъ къ спящему, взялъ его за плечо и сталъ бережно теребить.

— Мишенька, а Мишенька! Вставай, проснись!

Молодой человѣкъ не сразу пришелъ въ себя.

— Жаль будить-то, крѣпко спитъ. Да для него же, — бормоталъ вслухъ Афанасій. — Мишенька!.. Вставай, голубчикъ. Пользовайся.

— А? Что? Кто это? отозвался, проснувшись, Миша. — Ты, Афоня? Что тебѣ.

— Вставай живо, одѣвайся.

— Что? Зачѣмъ? Аль бѣда какая? Батюшка гнѣвается, чтоль?

— Нѣтъ, слава тебѣ, Создателю, не гнѣвается.

— Спитъ?

— Нѣтъ, и не спитъ. Въ уѣздѣ.

— Что ты?

И молодой человѣкъ вскочилъ и сѣлъ на постели, уже совершенно очнувшись отъ сна. Лицо его стало весело, голубые глаза блеснули ярче.

— Вставай, одѣвайся. Къ любушкѣ своей махни. Я сейчасъ распоряжусь телѣжку заложить.

— Да полно, можно ли? Успѣю ли? Въ какомъ уѣздѣ? Въ короткомъ можетъ быть?

— Небось, небось, родимый. Я не дуракъ, знаю, что дѣлаю. Прискакалъ отъ дядюшки Михайла Петровича Тимошка гонцомъ. Дѣло важнѣющее; верстъ, гляди, за сорокъ, головорѣзъ будетъ. Оттуда онъ, какъ завсегда, забравши въ полонъ, что попадется, отправится въ Придонскъ, а сюда-то ужъ будетъ, гляди, черезъ сутки. Вотъ ты и съѣздишь къ своей любушкѣ. Вѣрно сказываю, вставай живо.

— Ахъ, ты, Господи, — воскликнулъ молодой человѣкъ и сталъ радостно и страстно креститься. — Слава Тебѣ, Господи! Вотъ не ждалъ, не чаялъ. Я сейчасъ въ одну минуту. А ты поскорѣй распорядись телѣжкой. Да зачѣмъ телѣжку? Осѣдлай моего Казака.

— Пристанешь. Нешто можно шестьдесятъ верстъ тебѣ скакать. Ты не доѣзжачій, аль гонецъ какой. Умаешься. А въ телѣжкѣ на полдорогѣ покормишь, не въ первый разъ.

— Верхами-то скорѣе, Афоня.

— Ни-ни. Спѣшить некуда, къ разсвѣту все будешь у нихъ. А ранѣе разсвѣта и непригоже. Развѣ можно молодцу пріѣзжать въ домъ къ дворянамъ ночью. А часовъ въ девять утра, какъ долго ни корми, все будешь въ Софьинѣ. И будешь молодцомъ, не уставши. А Казакъ-то такъ растрясетъ тебя, что доскакавши разнюнишься, расползешься. Одѣвайся скорѣе, да выходи. За грунтовыми сараями я самъ тебя буду ждать съ телѣжкой.

— Спасибо, Афоня, я сейчасъ.

Лакей уже выходилъ изъ горницы, когда молодой человѣкъ снова Окликнулъ его.

— Афоня!

— Чего?

— А ты съ опаской. Я всякій разъ боюсь. Выдастъ кто изъ конюховъ, тогда отъ батюшки тебѣ и мнѣ не уйти. Мнѣ-то еще ничего, посижу въ холодной денька три. А вѣдь тебя и розгами наказать могутъ.

— Да ну ужъ, не твое дѣло. Кто тебя родителю выдавать будетъ? Могли бы, такъ тебѣ бы родителя всегда выдавали.

— А все страшно, Афоня, найдется предатель.

— Захотѣлъ бы ты, соколикъ, — вернувшись снова въ горницу и притворивъ за собой дверь, шопотомъ заговорилъ лакей, — захотѣлъ бы, такъ тебѣ кровопійцу родителя твоего дворня тутъ давно бы какимъ ни на есть способомъ затянула бы въ петлю иль утопила бы въ рѣчкѣ. И сталъ бы ты править нами бариномъ, безъ всякаго страха и безъ всякихъ бѣдъ и напастей. Вотъ что!

— Полно, полно, Афоня! замахалъ обѣими руками молодой человѣкъ. Но при этомъ онъ не выказалъ никакого удивленія.

Видно было, что подобное слышалъ онъ отъ лакея въ сотый разъ.

Молодой человѣкъ началъ быстро одѣваться по дорожному, но вмѣстѣ съ тѣмъ взялъ другое платье, комнатные сапоги, бѣлье и все это связалъ въ узелокъ. Все было сдѣлано имъ быстро, аккуратно. Очевидно, нечаянное путешествіе, вдругъ среди ночи, предпринималось имъ не впервые.

Афанасій, надѣвъ шапку и тулупъ, отправился на конный дворъ. Поймавъ одного изъ конюховъ, который не успѣлъ еще снова лечь спать послѣ ночныхъ сборовъ отряда, Афанасій поманилъ его къ себѣ изъ сарая и затѣмъ шопотомъ вымолвилъ:

— Ванюха, сослужи мнѣ службу, благо барина нѣтъ. Нужно мнѣ дѣльце справить. Заложи ты мнѣ телѣжку, коня выбери получше, ну хоть Козыря гнѣдого, да съ телѣжкой и выѣзжай за грунтовые сараи. Я прежде барина назадъ верну, все скрыто и останется. А коли кто изъ своихъ конюховъ и запримѣтитъ, такъ нѣшто выдадутъ меня?

— Вѣстимо нѣтъ. Изволь, я сейчасъ.

Черезъ четверть часа за околицей большого сада, въ томъ мѣстѣ, гдѣ бѣлѣлись каменныя оранжереи, стояла запряженная телѣжка. Высокая, красивая лошадь нетерпѣливо дергала возжи и рыла копытомъ землю.

Въ небольшую калитку близъ грунтоваго сарая вышелъ Афанасій.

— Ну, спасибо. Попридержи малость, покуда я сяду.

— Да полно, Афанасій Ивановичъ, отозвался конюхъ. Чего? Полно мороку-то пущать. Нѣшто я не знаю, для кого телѣжка-то? Аль ты меня за Іуду полагаешь? Чудной человѣкъ! Кто же повѣритъ, что ты на старости лѣтъ по ночамъ летать-скакать будешь. А ты пойди-ка въ домъ, да скажи летуну, чтобы приходилъ сюда безъ опаски. Нѣшто я барчука нашего дорогого выдамъ нашему мучителю?

— Ну, ну, что же, — отозвался виновато Афанасій. — Вѣстимо, не мнѣ. Да вѣдь опасаешься, братецъ. Жаль барчука-то, коли ощетинится на него самъ графъ. А знаешь, такъ обожди. Нечего и рядиться. Я пойду въ домъ, да его и вышлю.

Афанасій снова пролѣзъ въ калитку, а черезъ нѣсколько минутъ вышелъ молодой графъ и оглядѣлся.

— Пожалуйте. Здѣсь! — отозвался конюхъ, держа лошадь за уздцы.

— Спасибо, Ванюха! — сказалъ Миша, садясь въ телѣжку. — Пускай!

— Да не лучше ли мнѣ съ вами, баринъ? Кто же будетъ раскладывать, да кормить на привалѣ? Позвольте мнѣ съ вами. Я за васъ помереть готовъ, а не то что! Въ Воскресенскомъ распрягу и покормлю лошадь, а вы соснете.

— Да я не знаю, право, — нерѣшительно отозвался барчукъ.

— Право, позвольте. Вы въ Воскресенскомъ часокъ другой отдохнете, поспите, а я займусь лошадкой. Аль вы во мнѣ вѣры не имѣете?

— Ну, садись! — рѣшительно выговорилъ молодой человѣкъ. — И то, правда, эдакъ-то лучше. А то въ прошлый разъ такъ изморился въ дорогѣ, что едва могъ разговоры вести.

Конюхъ пустилъ лошадь. Она нетерпѣливо дернула и взяла рысью съ мѣста, а конюхъ уже на ходу вскочилъ въ телѣжку. Не смотря на темь, телѣжка лихо покатилась по ровной дорогѣ.

V.

Диковинно и странно слагалась и, наконецъ, теперь окончательно сложилась жизнь двадцатидвухлѣтняго графа Михаила Антоновича. Онъ выросъ и сталъ юношей въ этой степной глуши.

Смутно помнилъ онъ большой городъ, гдѣ жилъ съ отцемъ и дѣдомъ, когда былъ еще восьмилѣтнимъ ребенкомъ. Все, что было до переѣзда въ Погромецъ, было покрыто для него какой-то пеленой.

Плохо помнилъ онъ дѣда, мало помнилъ мать, которую давно потерялъ. Одно только зналъ онъ, что онъ очень похожъ на нее лицомъ, но и это говорила не память, это говорили всѣ окружающіе.

Онъ зналъ, что она была добрая, тихая, много вытерпѣла отъ его отца, даже отъ него и въ могилу сошла. Но это тоже говорили окружающіе его люди.

Самъ онъ помнилъ только одну страшную сцену, помнилъ мать на полу, упавшую отъ удара, нанесеннаго отцемъ. Помнилъ онъ, какъ бросился къ ней и обнялъ рученками… но отецъ схватилъ его тотчасъ за волосы и отшвырнулъ такъ далеко, что онъ расшибся, вывихнулъ ногу и хромалъ въ продолженіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ.

Здѣсь, въ Погромцѣ, жизнь пошла настолько просто, однообразно, дни чередовались настолько похожіе одинъ на другой, что многія воспоминанія Миша не могъ опредѣлить годами.