Яун-Кундзе (Салиас) — ДО

I. Былъ май мѣсяцъ, 1722 года

Въ одномъ шведскомъ приморскомъ городѣ господствовало особенное оживленіе на улицахъ. Повсюду, и въ городѣ, и въ окрестностяхъ его на нѣсколько верстъ кругомъ, стояли лагеремъ русскіе полки.

Улицы и дома были переполнены военачальниками, офицерами и солдатами. Весь край переживалъ еще смутные дни послѣ упорной борьбы и долго чередовавшихся походовъ и сраженій.

Городъ этотъ, не разъ видавшій въ стѣнахъ своихъ московскихъ ратниковъ, еще со временъ могущества Великаго Новгорода, былъ теперь завоеванъ русскими у шведовъ. Это былъ богатый, цвѣтущій портъ — Рига.

Но теперь оживляло городъ не одно присутствіе наступавшихъ сюда русскихъ полковъ, а, главнымъ образомъ, личное присутствіе самого русскаго Императора, о которомъ гремѣла уже слава во всѣхъ предѣлахъ земныхъ.

Давно ли въ этой полудикой странѣ — Московіи хозяйничали какъ хотѣли и татары, и нѣмцы, и поляки… Кто только не побѣждалъ этихъ московцевъ! Давно ли царствовалъ въ Москвѣ скромный и боязливый царь Алексѣй, по прозвищу «тишайшій», котораго почти и знать не хотѣли другіе повелители другихъ странъ. Нынѣ народился иной царь московскій, который своими дѣяніями и побѣдами какъ бы завоевалъ себѣ новое званіе Императора.

Страннымъ и даже смѣшнымъ казалось сначала и курфюрсту, польскому королю, и шведскому, и нѣмецкимъ королямъ слышать, что эта восточная варварская земля хочетъ именоваться Имперіей, на подобіе священной Римской Имперіи. Но затѣмъ, вскорѣ грохотъ и блескъ оружія этихъ варваровъ поневолѣ заставилъ ближайшихъ и дальнѣйшихъ монарховъ сознаться, что царь московскій достоинъ именоваться Императоромъ Всероссійскимъ.

Великій преобразователь, фельдмаршалъ и плотникъ, грозный деспотъ и веселый собесѣдникъ, проводилъ время въ Ригѣ такъ же, какъ всегда, занятый съ восхода солнца и до вечера всякаго рода дѣлами и заботами. Вмѣстѣ съ нимъ сюда же прибыла и его жена, уже считаемая первой русской Императрицей, а между тѣмъ женщина простого и загадочнаго происхожденія, о которой не мало толковали въ Европѣ.

Государь проводилъ весь день внѣ дома, или уѣзжая въ портъ, подолгу оставался на корабляхъ, стоявшихъ въ заливѣ, или бывалъ въ окрестностяхъ, среди своихъ дружинъ. Государыня сидѣла почти безвыѣздно у себя, въ небольшомъ, но красивомъ домикѣ, который предложилъ русскому императору одинъ изъ богатыхъ рижанъ.

Однажды, около полудня, къ этому дому подъѣхалъ верхомъ, въ сопровожденіи двухъ офицеровъ, военачальникъ, губернаторъ Риги, князь Репнинъ и послалъ доложить о себѣ государынѣ.

Принятый ею, князь черезъ четверть часа уже вышелъ обратно и приказалъ одному изъ сопровождавшихъ его офицеровъ:

— Ступай въ острогъ, спроси тамъ оную персону. Кого, ты знаешь! И захвати съ собой двухъ конвоировъ, веди сюда… Да веди, братецъ, строжайше и крѣпчайше. Ее допустятъ къ государынѣ, а ты стань здѣсь и, когда она выйдетъ, обратно отведи ее въ замокъ. Промахнешься въ чемъ — смотри! Плохо будетъ!

Офицеръ двинулся исполнять приказаніе, а князь Репнинъ, въ сопровожденіи другого офицера, направился въ противоположную сторону, чтобы присоединиться, въ числѣ прочихъ, къ свитѣ самого государя, осматривавшаго предмѣстье города и выбиравшаго мѣсто для постройки цитадели.

Черезъ часъ послѣ этого, къ резиденціи императорской, двое конвойныхъ солдатъ, съ ружьями на плечахъ, подъ командой офицера, привели изъ замка высокую, худощавую женщину лѣтъ сорока на видъ. Это была простая крестьянка, свѣтло-бѣлокурая, такъ что сѣдина въ головѣ едва отличалась отъ свѣтло-бѣлыхъ волосъ. Худое желтоватое лицо ея обличало изнуреніе, въ немъ ясно сказывалась болѣзненность, вѣроятно послѣдствіе тюремнаго житья. Свѣтло-сѣрые глаза безпокойно блуждали, и было замѣтно и въ лицѣ ея и во всѣхъ движеніяхъ, что она сильно взволнована и смущена. При малѣйшемъ словѣ конвойныхъ, при встрѣчѣ съ кѣмъ-либо и, наконецъ, въ минуту приближенія къ императорской резиденціи, откуда къ нимъ вышли двое гайдуковъ въ кафтанахъ съ позументами, — женщина пугалась. Она боязливо взглядывала изподлобья, даже слегка вздрагивала, какъ бы въ постоянномъ ожиданіи чего-либо для нея погибельнаго.

— Ты не робѣй! Чего робѣешь! раза три сказалъ ей офицеръ, видя ея тревогу.

Женщина не отвѣчала ничего и только разъ мотнула головой и пробурчала какія-то слова, но не по-русски.

Конвой остановился у главнаго крыльца. Гайдуки, вышедшіе навстрѣчу, приняли женщину отъ ея стражи и повели въ горницы. Была минута — и она, испуганно глядя на всѣхъ, остановилась, какъ бы не рѣшаясь двигаться далѣе, и, задрожавъ всѣмъ тѣломъ, собиралась, повидимому, оказать сопротивленіе.

— Не бойсь, не бойсь. Ничего тебѣ не будетъ! ласково и тихо сказалъ ей офицеръ.

Женщина украдкой перекрестилась по-католически и, подавивъ тяжелый вздохъ, перешагнула порогъ дома. Ее ввели въ небольшую горницу, красиво убранную, съ деревянными рѣзными стѣнами и рѣзнымъ потолкомъ. Это была столовая въ стилѣ среднихъ вѣковъ.

Гайдуки тотчасъ прошли далѣе и оставили ее одну. Женщина, дико озираясь, ничего однако не замѣчала. Она была слишкомъ встревожена и, казалось, сознательно взглядывала только на двѣ двери, которыя были передъ ней.

Что думала она и чего ждала? — Богъ вѣсть!

Въ ея головѣ мелькали всякіе ужасы, мерещился ей даже палачъ съ топоромъ, который вотъ сейчасъ выйдетъ изъ дверей и отрубитъ ей голову.

Чрезъ нѣсколько мгновеній появился старикъ, по одеждѣ и оружію — военный, а по длиннымъ, сѣдымъ усамъ его, которые повисли съ лица до самаго воротника кафтана, можно было узнать уроженца Украйны. Это былъ типичный малороссъ, потомокъ удалыхъ запорожцевъ. Сѣрые глаза его подъ мохнатыми сѣдыми бровями ярко горѣли и вспыхивали, какъ у двадцати-лѣтняго юноши. Онъ кивнулъ головой женщинѣ и, подходя, выговорилъ добродушно:

— Ты вѣдь по-русски ни слова не знаешь?

Женщина молча замотала головой.

— Что жъ по-латышски что ли?

— Могу… вымолвила только женщина.

— Ну такъ по-польски говоришь? перемѣнилъ онъ языкъ. Твой языкъ польскій?

По-польски женщина отвѣтила тотчасъ и зачастила словами, завѣряя прежде всего «пана ясновельможнаго», что она ни въ чемъ неповинна, что она взята въ плѣнъ русскими войсками, разорена и томится въ острогѣ, не зная, что приключалось со всей ея семьей.

— Добже, добже, махнулъ рукой старикъ. Это не мое дѣло. Ты отвѣчай мнѣ на вопросы. Ты Христина?

— Я Христина Енрихова, а по отцу Сковорощанка. Такъ зовутъ люди. А отецъ звалъ иначе. Звался онъ Самуиломъ Сковоротскимъ. Все это правда, ясновельможный панъ, я не лгу… Но я не виновата. Я просила только облегчить свое заключеніе, просила, хоть ради моихъ дѣтей, помиловать меня и на волю выпустить. Я ничего не прошу другого… А что я говорила въ супликѣ своей, то все правда… Да и она, Марта, сама вспомнитъ, коли захочетъ.

— Марта? вымолвилъ встрепенувшись старикъ.

— Да, Марта.

— Ну, милая моя… Ты хоть и простая крестьянка, а все-таки, видать, женщина не совсѣмъ глупая. Поэтому пойми, что я тебѣ скажу: ты этакъ не называй ея величество ни въ глаза, ни заглазно. Она для тебя, какъ и для всего міра — государыня Екатерина Алексѣевна.

— Но вѣдь ея имя отъ рожденія — Марта, отозвалась Христина. Я такъ и называю ее…

— Вѣрю, знаю… Но пойми, что ты должна называть государыню — государыней, а не Мартой. И въ бесѣдѣ съ нею, хоть и не прямо, а при моей помощи, все-таки имени этого — Марты, не упоминай! Поняла?

— Поняла, ясновельможный панъ.

— Ну вотъ, сейчасъ я тебя предъ государыней поставлю, и что будетъ она тебя чрезъ меня спрашивать, то ты по сущей правдѣ и говори. Если чего, избави Боже, налжешь, то тебѣ еще хуже будетъ.

— Зачѣмъ мнѣ лгать, я одну сущую правду скажу, что и въ супликѣ говорила.

— Ну, хорошо. Обожди тутъ минуту, да успокойся немного. Чего дрожишь? Ничего худого тебѣ не сдѣлаютъ. Присядь-ко вотъ тутъ, да вздохни. Чувства свои постарайся успокоить. А то въ этомъ видѣ ты ни говорить, ни объясняться не будешь въ состояніи. Ну присядь!

Малороссъ ласково положилъ руку на плечо женщины и почти силкомъ усадилъ ее на деревянный стулъ.

Двинувшись въ другія горницы, старикъ-воинъ едва замѣтно помоталъ головой и пробурчалъ себѣ подъ носъ, на своемъ родномъ хохлацкомъ нарѣчіи:

— Дѣла, дѣла… Вонъ они, какія дѣла. Какая диковина на свѣтѣ бываетъ!.. А сходствія совсѣмъ никакого… Это совсѣмъ латышка или голландка, что ли… Совсѣмъ бѣлобрысая. Съ нашей чернобровой царицей ни чуточки сходствія нѣтъ.

Проходя чрезъ пустую горницу, онъ остановился вдругъ:

«А знаетъ ли государь про то, что оную женщину сюда представили и допустили къ государынѣ. Если онъ не знаетъ, да вдругъ, оборотя домой не въ урочный часъ, найдетъ ее тутъ… Тогда и мнѣ не сдобровать!»

Постоявъ мгновенье, старикъ вздохнулъ и двинулся далѣе, бурча себѣ подъ носъ:

— Что жъ тутъ раздумывать? Хоть и не виноватъ, а дубинки отвѣдаешь! Да и всѣ отвѣдаютъ ее. Начать съ князя Репнина. А на міру и дубинка легка, какъ смерть красна!..

II

Военный, вышедшій къ Христинѣ и отправившійся доложить государынѣ о приводѣ женщины изъ замка по ея указу — былъ уже 75-лѣтній старикъ, которому можно бы было дать 50 лѣтъ, еслибъ не бѣлые, какъ снѣгъ, усы и не блестящая, серебряная щетка волосъ на головѣ, коротко остриженныхъ, кромѣ маковки, гдѣ виднѣлся маленькій чубъ вершка въ два.

Эта гладко выстриженная голова съ чубомъ отличала старика отъ всей свиты царя и царицы. Онъ одинъ былъ всегда безъ парика, какъ въ обыденное время, такъ и въ парадные дни. Это была льгота, дарованная старику-хохлу самимъ царемъ, за особыя услуги, оказанныя предъ Полтавскимъ боемъ. Послѣ этого памятнаго дня старикъ сталъ полковникомъ, приближеннымъ лицомъ, въ особенности государыни, и уже ни на минуту не покидалъ ее.

Когда царь отлучался надолго, въ походъ, то всегда неизмѣнно говорилъ любимцу-хохлу:

— Ну «гребешокъ», береги Катрю.

Этимъ именемъ на малороссійскій ладъ царь называлъ жену только одному старику-хохлу. Его же собственное прозвище, данное царемъ, произошло отъ его фамиліи. Хохолъ носилъ старинное имя его родной земли: Гребенка.

Полковникъ по чину, никакимъ полкомъ не командовалъ, а былъ нѣчто въ родѣ адъютанта или на порученіяхъ у царицы. Екатерина хотя настолько научилась русскому языку, что уже могла вполнѣ свободно владѣть имъ, но все-таки предпочитала, даже въ бесѣдѣ съ царемъ, свой полуродной языкъ, т. е. нѣмецкій. Полковникъ Гребенка хорошо говорилъ по-русски, по-польски, по-нѣмецки, по-шведски и даже немного мароковалъ по-латыни, обучавшись когда-то въ юности разнымъ наукамъ въ іезуитскомъ коллегіумѣ въ Галицкой Руси.

Между тѣмъ, женщина, назвавшая себя Христиной, глубоко задумалась, усаженная почти насильно на стулъ добрымъ паномъ. Было отчего ей тревожиться, робѣть и волноваться.

За послѣдніе мѣсяцы она прошла чрезъ всякаго рода мытарства. Внезапно оторванная отъ родного гнѣзда, разлученная съ мужемъ и съ дѣтьми, она уже давно не видалась съ ними и не знала, какая судьба постигла ихъ. Она была взята въ плѣнъ русскими войсками, прошедшими грозой чрезъ ея родныя мѣста, и въ числѣ другихъ десятковъ плѣнныхъ она кой-какъ добралась до Риги, пѣшкомъ, впроголодь. Плѣнныхъ гнали за арміей какъ стадо барановъ. По пути въ Ригу исподволь изъ десятковъ образовались сотни этихъ военноплѣнныхъ. Зачѣмъ ихъ отрывали отъ очаговъ и родныхъ — было неизвѣстно и непонятно. Многихъ парней и пожилыхъ поселянъ не брали или вскорѣ отпускали. Другихъ, а въ томъ числѣ нѣкоторыхъ женщинъ и дѣтей, гнали вплоть до Риги и здѣсь размѣстили по тюрьмамъ, ямамъ, подваламъ, и даже просто на улицѣ таборомъ, подъ карауломъ. Женщину эту, можетъ быть, и не погнали бы сюда съ родины, а отпустили бы, но, взятая въ плѣнъ, она тотчасъ, съ перепугу, вздумала облегчить свою участь или даже совсѣмъ освободиться отъ плѣненія. Она заявила, что желаетъ видѣть самого командира войска русскаго, чтобы сказать ему нѣчто, очень важное о себѣ.

Князь Репнинъ допустилъ къ себѣ женщину-поселянку — полу-польку, полу-латышку, и она сказала ему это нѣчто о себѣ…

И, вмѣсто свободы, она, подъ строжайшимъ карауломъ и подъ самымъ бдительнымъ надзоромъ особо приставленнаго къ ней офицера, была доставлена пѣшкомъ въ Ригу, а здѣсь заперта въ самую строгую камеру городского тюремнаго замка. И въ томительномъ одиночномъ заключеніи, ничего не вѣдая о судьбѣ семьи своей, высидѣла она почти два мѣсяца.

Наконецъ, сегодня ее потребовали внезапно сюда, въ этотъ домъ, чтобы поставить предъ лицо самой русской царицы.

Что будетъ послѣ этого свиданія? Тюрьма опять? Или кнутъ? Казнь? Ссылка за тридевять земель? Все можетъ быть. Но что будетъ — она окончательно не можетъ предвидѣть… И бѣдныя дѣти осиротѣютъ! Да и живы ли они теперь…

Этотъ командиръ русскихъ войскъ, зная, гдѣ семья женщины, могъ уже давно распорядиться и объ нихъ, могъ указать ихъ плѣненье и заточенье или угонъ куда-либо.

— Можетъ быть, дѣти съ мужемъ давно въ Россіяхъ! сотни разъ въ день вздыхаетъ и бормочетъ эта женщина. И ея разуму представляется, что въ этихъ «Россіяхъ» жизнь дѣтей ея не что иное, какъ рядъ самыхъ страшныхъ мытарствъ, мукъ и истязаній.

— Однако, ты, любезная, будто омертвѣла. Вотъ ушла-то въ свои мысли. Очнись! Эй!

Вотъ что услыхала наконецъ женщина надъ собой и, очнувшись, почувствовала на плечѣ руку, которая ее тормошила. Предъ ней стоялъ тотъ же сѣдой панъ.

— Очнися, Христина. Вставай! Иди за мной… говорилъ онъ ей по-польски, ухмыляясь ласково и добродушно.

Женщина почти безсознательно повиновалась. Она встала, двинулась вслѣдъ за паномъ, прошла двери, потомъ богатую, но мрачную темно-красную съ золотомъ горницу, затѣмъ другія двери и вошла наконецъ въ маленькую угольную горницу съ двумя окнами на площадь…

Тутъ было ярко, свѣтло, какъ-то радостно, весело…

Въ углу, у открытаго окна, на высокомъ креслѣ, съ золотой скамеечкой подъ ногами, сидѣла моложавая на видъ женщина. Маленькія ножки въ голубыхъ сапожкахъ высунулись изъ подъ короткой атласной юбки, тоже голубой. Бѣлый шелковистый платокъ окуталъ ее отъ полной шеи до таліи.

— Ахъ, какая красавица! А какіе сапожки! какое платье!.. невольно ахнула мысленно Христина.

Женщина эта, бѣлая и румяная, съ пухлыми щеками и яркимъ румянцемъ во всю щеку, чернобровая и черноокая, глядѣла на нее, широко раскрывъ свои блестящіе глаза подъ черными и тонкими бровями. Она улыбнулась… Лицо ея такъ и засвѣтилось вдругъ, будто все оно засмѣялось. И губы, и глаза, и вздернутый носикъ, и черныя ниточки-брови — все смѣется въ разъ.

Вошедшая смутилась и стала тяжело дышать, но вдругъ что-то будто толкнуло ее, будто кто-то приказалъ… Можетъ быть, это панъ приказалъ ей… Она двинулась еще на шагъ, опустилась на колѣни и бросилась вдругъ въ ноги красавицѣ. Голова ея повалилась около этой самой золотой скамеечки, гдѣ стоятъ рядомъ маленькія ножки въ голубыхъ сапожкахъ.

Это была сама царица. Христина поняла это тотчасъ. Кто же можетъ быть эта красавица, коли не царица. Не только она сама, ея сапожки, золотая скамеечка подъ ногами, но вся горница эта, — воздухъ и свѣтъ въ этой горницѣ — все какое-то особенное! Отъ всего повѣяло на упавшую въ ноги женщину чѣмъ-то, чего она никогда еще ни видала и никогда не ощущала.

Не сразу пришла крестьянка въ себя и не сразу встала на ноги, хотя панъ-воинъ давно ее поднималъ и что-то говорилъ ей громко по-польски.

Царица протянула ей руку. Она бережно поцѣловала бѣленькую и хорошо пахнущую ручку.

Затѣмъ женщина уставилась дико глазами въ лицо сидящей, глядѣла, все глядѣла не сморгнувъ, и наконецъ заплакала и стала утирать лицо руками.

Почему она плакала — она сама не сознавала. Но это было хорошее чувство, которое вдругъ въ ней сказалось.

III

Царица говорила на полупонятномъ Христинѣ языкѣ, обращаясь къ военному пану. Онъ обернулся къ крестьянкѣ и, заговоривъ снова по-польски, сталъ ей дѣлать вопросы, а затѣмъ, тотчасъ же обращаясь къ царицѣ, очевидно повторялъ ей то же.

Онъ выспросилъ Христину о мѣстѣ ея жительства, объ ея положеніи, о томъ, какъ она попала въ Ригу.

Государыня по-нѣмецки приказала полковнику заставить женщину подробно и толково разсказать все, что она знаетъ о родныхъ своихъ и судьбѣ всѣхъ членовъ семьи.

— Отца твоего зовутъ Самуиломъ Сковоротскимъ? началъ полковникъ.

— Да. Самойло Сковоротскій или Сковорощанекъ. Звали и Скавронкомъ.

— Это уже не фамилія, а прозвище… замѣтилъ полковникъ.

Передавъ отвѣтъ Христины государынѣ, Гребенка прибавилъ отъ себя, что Скавронекъ значитъ по-польски: жаворонокъ.

Затѣмъ онъ снова началъ свой допросъ. Женщина отвѣчала.

— Отецъ — Самуилъ или Самойло, а мать — Доротэя, по дѣвичеству Ганъ, давно умерли, когда я была еще очень маленькая. Была у насъ въ краѣ какая-то особая болѣзнь, отъ которой много народу умерло въ одно лѣто. Говорили, что это болѣзнь турецкая… Здоровый совсѣмъ человѣкъ заболѣвалъ вдругъ и въ два-три дня чернѣлъ весь и умиралъ. Сначала умерла мать. Отецъ очень горевалъ и не давалъ ее хоронить, — съ ней, съ мертвой, сидѣлъ. Но тутъ же самъ заболѣлъ и въ день померъ. Такъ что ихъ вмѣстѣ и хоронили.

— Сколько васъ дѣтей осталось?

— Пятеро. Три дѣвочки и два мальчика. Я, какъ старшая, занялась хозяйствомъ.

— Спросите у нея всѣ имена ихъ! выговорила государыня, когда Гребенка передалъ ей слова женщины.

— Я, старшая, Крестиной или Христина зовусь; братья именемъ: старшій Карлусъ, младшій Дирихъ, а сестра средняя, что замужемъ нынѣ за хлопомъ Якимовичемъ — Анна.

— А третья? Имя третьей? нетерпѣливо и съ легкимъ волненіемъ вымолвила государыня.

— Третья, самая младшая, совсѣмъ малюткой оставшаяся послѣ родителей, звалась… Христина запнулась вдругъ и глаза ея забѣгали испуганно. Она не знала, какъ ей быть, какъ поступить.

— Ну, какъ же звали третью дѣвочку? вымолвила государыня, а затѣмъ повторилъ уже два раза и панъ-воинъ.

— Я не знаю… глухо и робко промолвила Христина.

— Какъ не знаешь? воскликнула царица, очевидно взволнованная до-нельзя.

— Ты же сейчасъ мнѣ тамъ въ столовой говорила имя, сказалъ Гребенка, а теперь говоришь, не знаю.

— Да вѣдь вы приказывали не называть… вотъ ихъ… забормотала растерянно Христина.

— Отвѣчай прямо на вопросъ, строго произнесъ полковникъ. Какъ звали твою младшую сестру?.. Ну?

— Мартой, чуть слышно вымолвила женщина, но продолжала храбрѣе: Я ее очень любила, когда она осталась сироткой у меня на рукахъ… Но тутъ пріѣхала тетка наша родная, жившая въ Крейцбургѣ. Она была богатая барыня. Она взяла у меня ее и увезла. И съ тѣхъ поръ мы ее не видали никто.

— Какъ звали эту тетку твою? спросилъ полковникъ, повторяя вопросъ государыни.

— Плохо помню. Погодите… Нѣтъ, не могу…

— Василевская? произнесла государыня, обращаясь прямо къ Христинѣ.

— Такъ. Такъ… Нѣтъ, вспомнила.. Веселовская.. Она не долго прожила, лѣтъ не больше — восемь или десять..

— Куда же дѣвалась дѣвочка, твоя сестра? спросилъ полковникъ.

— Ее взялъ къ себѣ на воспитаніе лютеранскій пасторъ по фамиліи Глюкъ и обратилъ въ свою вѣру.

Государыня при этомъ имени двинулась на своемъ креслѣ, глаза ея глянули пристально на Христину и слезы блеснули на рѣсницахъ.

— Правда. Все правда! выговорила она тихо Гребенкѣ. Нечего болѣе спрашивать…

— Мы часто справлялись о нашей сестрицѣ, продолжала Христина разсказъ уже сама. И мы все знали, что съ ней дѣлается.. Такъ узнали мы, что однажды, въ Маріенбургѣ, одинъ солдатъ, именемъ Іоганъ..

— Полковникъ! Довольно. Велите ей замолчать. Больше ничего не надо! вымолвила государыня быстро.

Христина на половину поняла приказаніе и, прежде чѣмъ Гребенка перевелъ ей слова царицы, она замолчала сама и потупилась.

Но чрезъ нѣсколько мгновеній государыня снова заговорила, обращаясь къ полковнику, а старикъ снова началъ свой допросъ.

— Гдѣ же ты теперь живешь?

— Я жила въ деревнѣ Кегема, у моего пана-шляхтича Вульфеншильда. Мужъ и родился его холопомъ, а когда я за Янко замужъ вышла, то и сама стала крѣпостной пана.

— А другіе твои гдѣ и что дѣлаютъ? Братья и сестры?

— Братъ Карлусъ былъ на большомъ трактѣ Псковскомъ въ постояломъ дворѣ или по нашему въ «ябраушканѣ» главнымъ прикащикомъ. Хозяинъ «віасибасъ намсъ», или трактира, очень его любитъ, довѣряетъ ему, и Карлусъ большое жалованье имѣетъ: двадцать злотыхъ получаетъ и половина ему отъ оброка остается.

— Польскихъ злотыхъ? Въ мѣсяцъ? Или же двадцать русскихъ золотыхъ, т. е. черовонцевъ, въ годъ?

— Охъ. Какъ можно! вскликнула Христина. Двадцать злотыхъ въ мѣсяцъ.

— Десять рублей русскихъ, стало быть.

— Мы, ясновельможный панъ, ничего объ Россіяхъ не знаемъ и денегъ москалевыхъ никогда не видимъ. Мы отъ москалей только разоренье терпѣли и терпимъ. Они у насъ наши деньги отнимаютъ, а не свои намъ даютъ…

— Карлусъ и Анна тоже крѣпостные? перебилъ полковникъ наивную болтовню.

— Да. Разныхъ господъ,

— Семейные?

— Карлусъ семейный. А сестра Анна совсѣмъ особо… Въ другихъ краяхъ. Была въ польскихъ Лифляндахъ, а нынѣ и не вѣдаю гдѣ. Ея панна злючая и богатая. Она все Михайлу Якимовичева съ женой и дѣтьми изъ одной экономіи своей въ другую переводитъ, и замучиваетъ работой. Аннѣ хуже чѣмъ намъ всѣмъ. Не знаю, жива ли она нынѣ?

— Какъ зовутъ эту барыню?

— Ростовская… Вдова. По мужу старостиха… Это староство было большое, людное, богатое. Онъ важный былъ панъ. Панна и его уходила, въ гробъ свела.

Полковникъ все подробно передалъ государынѣ.

Екатерина все внимательно выслушала, вздохнула и, потупившись, задумалась глубоко.

Затѣмъ, перемолвившись тихо съ старикомъ и помянувъ раза два имя князя Репнина, государыня встала съ своего кресла, достала ларецъ изъ комода и, вынувъ оттуда кошелекъ съ червонцами, отсчитала двадцать штукъ…

Она подошла къ Христинѣ, ласково, но грустно глядя ей въ лицо, и сунула ей горсть червонцевъ въ руки.

Христина, отъ роду не имѣвшая золотыхъ монетъ въ рукахъ и лишь раза три или четыре въ жизни видѣвшая червонецъ издали, обомлѣла, а затѣмъ, судорожно сжавъ монеты въ рукѣ, повалилась въ ноги царицѣ.

— Отпусти меня на свободу! по-польски воскликнула она. Деньги мнѣ не нужны. Мнѣ найти бы мужа и дѣтей… Дѣтей повидать!

— Успокойся! вымолвилъ старикъ. Это само собой будетъ. Завтра же ты будешь выпущена изъ замка на свободу и можешь отправляться домой. Ну, а теперь, встань и слушай. Государыня велитъ тебѣ сказать, чтобы ты сама и всѣ вы, братья и сестры, ждали и надѣялись на перемѣну въ своемъ состояніи. Будете вы освобождены отъ тяжелой работы… Когда — сказать мудрено. Потерпите пока… Но теперь ты повидай братьевъ и, если можно, повидай и Якимовичевыхъ и всѣмъ крѣпко накажи одно: не болтать о себѣ. Не пускать въ народъ соблазнъ. Никогда о царицѣ не говорить даже промежъ себя и даже имени ея не поминать. О тѣхъ всѣхъ обстоятельствахъ, кои вы можете знать, ничего никому не сообщать… Марта Скворощанка, а тамъ Василевская, была на свѣтѣ, но нынѣ ея нѣтъ. А Государыня Екатерина Алексѣевна обѣщаетъ вамъ, что, если вы будете всѣ вести себя тихо, безъ разглашенья о себѣ въ народъ всякаго вранья — то ничего лихого вамъ не будетъ, и въ будущемъ ваше житье устроится лучше. А будете неспокойно себя вести, то приключится вамъ всѣмъ, конечно, — очень худо. Поняла ты?

Христина поклонилась въ ноги царицѣ, поцѣловала ея душистую ручку и смущенная, красная, въ слезахъ отъ избытка волненія, неуклюже ступая босыми ногами, вышла изъ горницы.

Полковникъ довелъ ее до крыльца. И снова подъ конвоемъ офицера и солдатъ двинулась Христина по улицамъ Риги.

Когда они вошли на большой пустырь, съ котораго открывался свободно видъ на портъ, Христина увидѣла вдали, на самомъ берегу рѣки, высокую насыпь въ родѣ кургана. Вокругъ этого кургана двигалось болѣе сотни рабочихъ съ тачками и лопатами. Тутъ, очевидно, были недавно начаты земляныя работы.

На самомъ курганѣ стояла кучка лицъ въ кафтанахъ съ позументами, блестѣвшими въ лучахъ солнца.

Среди кучки, но немного выдвинувшись впередъ, стоялъ одинъ человѣкъ, въ темномъ короткомъ кафтанѣ, въ ботфортахъ и въ плоской шляпѣ о трехъ углахъ, надѣтой на бекрень.. Онъ поднималъ руку надъ рѣкой, переводилъ ее на городъ и, указывая, что-то разъяснялъ… Во всей осанкѣ этого человѣка и въ движеніяхъ этой руки, смѣтливая Христина тотчасъ же увидѣла или почуяла что-то особенное.

— Кто энто стоитъ? робко спросила она у конвойныхъ, указывая на курганъ.

— А ты какъ думаешь? шепнулъ улыбаясь одинъ изъ солдатъ. Это Госуд…

— Молчать! строго крикнулъ офицеръ.

Христина невольно вздрогнула и обернулась на крикъ. Молодой офицеръ сурово глянулъ на нее и на солдата, а затѣмъ перевелъ глаза на тотъ же курганъ.

И въ этомъ взглядѣ его сказалась тоже что-то особенное… тревожная робость, или восторженное почтеніе, или иное что… Онъ глядѣлъ въ сторону кургана, гдѣ отчетливо рисовалась на синевѣ неба статная фигура съ мощно и властно поднятой рукой, какъ сталъ бы онъ глядѣть на какое-либо знаменіе въ небесахъ, видѣнное имъ не разъ, но все же чудесно таинственное и трепетъ внушающее…

IV

Дѣвушка простого, темнаго происхожденія, сирота Марта Сковорощанка, или Василевская, или Глюкъ, которую добрые люди, тетка и пасторъ призрѣваютъ изъ жалости по-очереди, дѣлается вдругъ подругой титана въ исторіи народовъ, а затѣмъ и императрицей!? Какое простое, но вмѣстѣ и странное сочетаніе обстоятельствъ! Простой случай, если скрытый мотивъ его — обыденная прихоть или капризъ царя, нежданно встрѣтившаго и полюбившаго красивую сиротку? Но развѣ онъ мало встрѣчалъ такихъ дѣвушекъ, мало было вокругъ него красивыхъ женщинъ, которыхъ онъ могъ бы полюбить и приблизить къ себѣ, а затѣмъ, въ силу простой привычки, и жениться.

Нѣтъ. Геніальный «чудотворецъ-исполинъ» ничего не дѣлалъ зря, по прихоти… Руководя необъятнымъ титаническимъ дѣломъ, кладя въ него всю свою могучую душу, онъ «владѣлъ» всѣмъ и всѣми, а равно «владѣлъ» и собой. Второе много мудренѣе перваго.

Когда-то онъ любилъ искренно дѣвицу Монсъ, но едва лишь оказалось, что она за свои тайныя, неблаговидныя дѣла достойна наказанія, онъ, скрѣпя сердце, но не колеблясь, — передалъ ее въ руки палача.

Выбрать и взять въ жены русскую, родовитую боярышню, какъ дѣлывали его отецъ, дѣды и прадѣды — было не трудно. Онъ еще отцомъ былъ обвѣнчанъ съ боярышней изъ рода Лопухиныхъ, у него была мать изъ рода Нарышкиныхъ, были сводные братья и сестры — по матери своей — Милославскіе.

И что же явилось послѣдствіемъ этихъ трехъ браковъ? Смута государственная, стрѣлецкіе бунты, междоусобица даже на самыхъ улицахъ Москвы и среди Кремлевскихъ соборовъ. Пороги святыхъ храмовъ Божіихъ, ступени заповѣднаго Краснаго крыльца, паперть усыпальницы царей — даже амвонъ чтимой народомъ обители иноковъ — все обагрилось кровью отъ братоубійственной борьбы за власть!.. Чью? Родичей царевыхъ, а не самого царя… Все это видѣлъ своими проницательными глазами отрока, а затѣмъ понялъ сердцемъ и оцѣнилъ разумомъ мужа тотъ, которому предопредѣлено было стяжать себѣ наименованіе «Великаго» еще отъ современниковъ, не только потомства. Онъ казнилъ люто бунтарей-стрѣльцовъ, на устрашенье крамолы. Онъ постригъ и заточилъ въ дальній монастырь жену изъ рода Лопухиныхъ, и вся ея родня, напуганная пыткой и судомъ Преображенскаго Приказа — притихла. Онъ постригъ и заточилъ въ другой монастырь смѣлую и властолюбивую сестру, боровшуюся съ нимъ за корону и за престолъ, при пособничествѣ цѣлой стаи родичей Милославскихъ… И этотъ буйный лагерь главарей всѣхъ стрѣлецкихъ мятежей — тоже смирился.

Его родня по матери частью погибла въ борьбѣ, частью была при немъ, но, уже боясь играть огнемъ, не увлекалась погоней за властью и за первенствующимъ значеньемъ около особы царственнаго родича.

Неужели же можно ему опять искать жену въ средѣ родовитыхъ и властолюбивыхъ боярскихъ семействъ? Такъ было до сихъ поръ, но больше никогда такъ не будетъ! За московскихъ царей выходили замужъ русскія боярышни, но съ императорами всероссійскими онѣ уже вѣнчаться не будутъ!..

И вотъ царь-императоръ даже и не помышляетъ о второй женитьбѣ. Работа кипитъ кругомъ отъ зари до зари, повседневно и повсемѣстно. Работникъ Петръ Михайловъ, то фейерверкеръ, или рулевой, то плотникъ или землекопъ, то законодатель, то веселый собесѣдникъ, но и грозный исправитель пороковъ своихъ помощниковъ — не находитъ и мгновенія свободнаго, чтобы подумать о новой царицѣ, о подругѣ жизни, о женѣ, о помощницѣ… съ которой бы, въ краткія минуты отдыха, отводить свою душу въ дружеской исповѣди всѣхъ думъ и надеждъ, предпріятій и начинаній…

Но вѣдь она уже есть! она давно около него. Онъ подстерегъ нежданно въ себѣ уже окрѣпшее чувство! Съ какихъ поръ внѣдрилось оно и овладѣло имъ — Богъ вѣсть!

Она круглая сирота и обожаетъ его. У нихъ уже двое дѣтей. Но она не коротаетъ въ сонливой праздности день-деньской у окна терема. Она всюду съ нимъ, не разставаясь ни на мигъ: и товарищемъ въ бурю на утлой шлюпкѣ, и подругой въ лагерной палаткѣ, подъ огнемъ непріятеля, и хозяйкой за столомъ въ веселой пирушкѣ, гдѣ изъ шутокъ-прибаутокъ хозяина и друзей нерѣдко родятся новые великіе подвиги. Она — его тѣнь… Сирота, красавица, умница, со смѣлой душой и нѣжнымъ сердцемъ, участвовавшая во всѣхъ его дѣяніяхъ, и даже мечтахъ о будущихъ дѣлахъ — послана судьбой.... Она и не знала терема, ея разумъ не омраченъ суевѣрными сказаніями и обученіемъ мамушекъ и сѣнныхъ дѣвушекъ. Она все понимаетъ, что онъ хочетъ, къ чему стремится своей мощной душой. Она любитъ все, что онъ любитъ… Такъ, какъ же онъ этой сиротѣ не отдастъ всего себя?!.

V

Черезъ три дня послѣ свиданія съ царицей, Христина Енрихова была уже за нѣсколько десятковъ верстъ отъ Риги.

Медленно, шагомъ, съ остановками, тащилась она по большой дорогѣ на Псковъ, въ маленькой телѣжкѣ, запряженной въ одну лошадь, которая отъ худобы и старости едва двигалась.

Христина ѣхала не одна. Изъ боязни нападенія и потери сестринаго подарка, она выискала себѣ попутчика, пожилого крестьянина, возвращавшагося на родину, родомъ латыша. Чрезвычайно грубоватый на видъ, здоровенный и сильный мужикъ былъ самымъ подходящимъ спутникомъ для Христины, тѣмъ болѣе, что молчалъ всю дорогу, какъ убитый. Хотя Христина и знала порядочно по-латышски, но теперь ей было не до бесѣдъ и разговоровъ. Она сидѣла въ телѣжкѣ около своего попутчика почти такая же задумчивая, какъ и во дни заключенія.

Въ первыя минуты послѣ посѣщенія московской царицы, съ кучкой червонцевъ въ рукахъ, съ радостной надеждой повидаться вскорѣ съ семьей, если всѣ цѣлы и невредимы, Христина чувствовала себя совершенно счастливой. Но затѣмъ, послѣ двухъ сутокъ тихой ѣзды по безконечной столбовой дорогѣ, передумавъ все, вспомнивъ и перебравъ до мельчайшихъ подробностей свое свиданіе съ царицей, смѣтливая женщина сообразила, что ея смутныя надежды и мечтанія теперь почти разрушены. Правда, ее немедленно выпустили на свободу изъ тюрьмы. Царица была съ ней ласкова и подарила ей цѣлую горсть червонцевъ — но и только. Она снова возвращалась въ то-же крѣпостное состояніе, къ своему барину-шляхтичу. Панъ полковникъ сказалъ ей, чтобы она надѣялась со временемъ на улучшеніе ихъ судьбы. Но пока нѣтъ ничего, кромѣ этихъ червонцевъ, которые скоро уйдутъ на возстановленіе разореннаго москалями хозяйства.

Иногда Христина думала и даже бормотала вслухъ на своемъ родномъ языкѣ, котораго не понималъ латышъ:

— Слава Маткѣ Божіей, благодареніе пану Богу, что на свободу выпустили, да денегъ дали. Могла я умереть въ заключеніи и никогда дѣтей не увидать.

Но въ другія мгновенія, та же Христина точно такъ же бормотала:

— А вѣдь царица, если бы захотѣла, могла бы насъ выкупить изъ неволи, сдѣлать вольными, освободить изъ рабскаго состоянія и крѣпости. Ей это ничего бы не стоило. Одно слово царю сказать.

И Христина глубоко вздыхала.

Женщина рѣшила теперь прежде всего заѣхать по дорогѣ къ старшему брату, чтобы повидаться съ нимъ и разузнать о судьбѣ своей семьи. Быть можетъ, узнаетъ она и худое! — Все не такъ страшно услыхать дурныя вѣсти, чѣмъ сразу пріѣхать на пустое мѣсто, гдѣ нѣтъ и слѣда ни дома, ни семьи.

До мѣстечка Вишки, гдѣ жилъ братъ ея Карлусъ, было отъ Риги довольно далеко и Христина только дней черезъ десять пути въѣхала въ большое селеніе, гдѣ жилъ братъ, служа главнымъ лакеемъ въ «віасибасъ намсъ» или въ трактирѣ.

Сестра съ братомъ такъ давно не видались, что въ первую минуту даже не признали другъ друга и, только присмотрѣвшись обоюдно, расцѣловались по родственному.

— Слышалъ ли ты, Карлусъ, что-нибудь объ Янко и о моихъ дѣтяхъ? былъ первый вопросъ Христины, и сердце замерло въ ней отъ боязни услыхать что-нибудь худое.

Вѣсти Карлусъ, по счастію, имѣлъ хотя и не свѣжія, но относительно хорошія. Онъ слышалъ, что она, Христина, была взята въ плѣнъ и угнана русскими войсками, но что ея мужъ и дѣти живутъ невредимыми на мѣстѣ, хотя на пепелищѣ, такъ какъ все было разорено московскими войсками.

— Живы?.. Цѣлы?.. воскликнула Христина.

— Невредимы, отвѣчалъ Карлусъ. Затѣмъ онъ тотчасъ же предложилъ послать за однимъ землякомъ Христины, который за недѣлю передъ тѣмъ явился въ Вишкахъ съ родины и могъ сообщить ей что-либо новое объ ея семьѣ.

Землякъ оказался въ отсутствіи. Онъ случайно выѣхалъ именно въ сосѣдство Дохабена, деревушки, гдѣ жила семья Карлуса. Поэтому братъ съ сестрой тотчасъ же собрались туда же, такъ какъ деревня была въ нѣсколькихъ верстахъ отъ Вишекъ.

Населеніе деревушки Дохабенъ, принадлежащее поляку Лауренцкому, было почти сплошь латышское, за исключеніемъ только десятка литвиновъ и поляковъ. Марья Скворощанка была литвянка, но ея пятеро дѣтей стали латышами отъ окружающей среды. Старшему сыну, Антону, было уже болѣе пятнадцати лѣтъ, среднему, Мартыну — пять, младшему, Ивану — три года, а дочери Софьѣ — четырнадцать, и всѣ они говорили только по-латышски, кромѣ крошки-дѣвочки Анны, еще лепетавшей.