Черный год (Данилевский) — ДО

ПИСЬМО КЪ РЕДАКТОРУ.

М. Г. Вуколъ Михайловичъ.

Болѣзнь моя, въ минувшемъ октябрѣ, какъ вамъ извѣстно, задержала окончаніе моего романа, вслѣдствіе чего его рукопись могла быть вамъ доставлена только къ декабрю.

Примите увѣреніе въ моемъ совершенномъ почтеніи и преданности.

Г. Данилевскій.

26 ноября

1888 г.

Черный годъ

Романъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЗОРЕННЫЙ УЛЕЙ.

— «Преданья русскаго семейства, «Да нравы нашей старины!…» Пушкинъ.

— «Черный годъ, — что туча, — не ждёшь, набѣжать!» Народная поюворка.

ОТЪ АВТОРА.

Нѣсколько лѣтъ назадъ, я случайно узналъ, что въ одномъ старомъ домѣ въ Москвѣ, въ переулкѣ, у Чистыхъ-прудовъ, хранится много любопытныхъ бумагъ о двѣнадцатомъ годѣ.

При помощи мѣстныхъ рекомендацій, мнѣ удалось, проѣздомъ черезъ Москву, побывать у владѣлицы названнаго дома, вдовы сенатскаго секретаря NN. Деревянный, въ два этажа, обшитый потемнѣлымъ тесомъ, съ покосившимися окнами и фронтонами, этотъ домъ былъ огороженъ съ переулка высокимъ заборомъ и окруженъ обширнымъ, стариннымъ садомъ. Деревянные, желтые львы, съ открытыми пастями, стояли на его запертыхъ воротахъ. Пройдя въ калитку, я былъ введенъ въ стеклянныя сѣни, оттуда въ большую, съ зеркалами, въ бронзовыхъ рамахъ, и съ фамильными портретами, валу и, черезъ корридоръ, загроможденный шкафами, перинами и другою рухлядью, въ отдаленную комнату хозяйки. Я увидѣлъ передъ собою худенькую, лѣтъ подъ семьдесятъ, но еще бодрую старушку, въ черномъ шерстяномъ капотѣ и въ бѣломъ, съ оборками, чепцѣ. Она приняла меня, сидя на кровати, покрытой зеленымъ, шелковымъ стеганымъ на ватѣ, одѣяломъ. Съ полдюжины мосекъ бросилось на меня съ лаемъ.

Предупрежденная о цѣли моего заѣзда, владѣлица ласково привѣтствовала меня, усадила противъ себя и, потирая въ рукахъ серебряную табакерку, сказала: «Знаю, батюшка, знаю, — ты на счетъ нашествія двѣнадцатаго года… Охъ, старые мои годы! И что тебѣ разсказать о томъ времени? Оно, точно, не токмо французовъ, и ихняго Бонапарта я видѣла тутъ своими глазами. Только что же сказать тебѣ? Памятью совсѣмъ я ослабла… Не мало у меня всякихъ бумагъ, въ комодахъ, баулахъ и по шкафамъ; не знаю, для чего покойный мужъ копилъ. А безъ него трудно рѣшиться, да врядъ ли и что путное найдется. Больше, почитай, служебныя; онъ отъ французовъ много спасъ; нужное сдалъ, кое-что оставилъ. Развѣ вотъ что, — подумавъ, заключила старушка: внуки давно все какого-то вводнаго листа искали; я намедни изъ Горокъ выписала вонъ этотъ сундукъ: кажись, тутъ тоже были какія-то бумаги, да гдѣ мнѣ искать? Я и печатное плохо уже разбираю. Не поможешь ли, развѣ, ты?»

Сундукъ открыли. Онъ былъ полонъ всякою всячиной — мужскими и женскими, старинными платьями, конца XVIII и начала XIX вѣка, париками, башмаками; обрѣзками цвѣтнымъ суконъ и холста, связками музыкальныхъ нотъ и счетныхъ, хозяйственныхъ тетрадей, ревизскихъ сказокъ и другихъ частныхъ документовъ и писемъ. Просматривая эти бумаги, я, между прочимъ, предлагалъ хозяйкѣ вопросы о старинѣ. Она оказалась очень словоохотливою и передала мнѣ нѣсколько нелишенныхъ любопытства подробностей о нашествіи Наполеона, о пожарѣ Москвы и о бѣдствіяхъ плѣнныхъ. Желаннаго листа въ сундукѣ, однако, не оказалось. Я сталъ откланиваться. — «Да ты, родной, не стѣсняйся, — сказала, отпуская меня, старушка: заѣзжай на свободѣ еще; просмотришь и другіе мои спряты и укладки; можетъ, пособишь мнѣ найти и тотъ листъ! Ой, трудно намъ безъ него, трудно; заклюютъ внуковъ лиходѣи». — Я обѣщалъ еще навѣдаться къ старухѣ и сдержалъ слово. Ящики съ бумагами, во второй мой заѣздъ, для удобства ихъ просмотра, переносили мнѣ въ сосѣднюю съ хозяйскою, особую комнату, окнами въ садъ. Здѣсь было свѣтло и особенно привѣтливо. Французскія и англійскія гравюры XVIII вѣка украшали стѣны. Надъ письменнымъ, съ инкрустаціей, бюро висѣлъ потускнѣлый портретъ пожилой, но еще красивой, черноглазой женщины, въ монашескомъ одѣяніи, съ четками въ рукахъ. На канапё лежала, искусно вышитая шелками и бисеромъ, подушка. На полукругломъ, отдѣланномъ бронзой, комодѣ стояло овальное зеркало, въ фарфоровой рамѣ, изъ блѣдно-розовыхъ, съ зеленью, цвѣтовъ. Въ комнатѣ было жарко. Я открылъ окна въ садъ, изъ котораго повѣяло запахомъ цвѣтущихъ розъ и липъ. Усѣвшись въ кресло, я принялся за разборку принесенныхъ бумагъ. Хозяйка дома, не желая мнѣ мѣшать, не покидала своей комнаты. Прислуга ходила мимо моей, притворенной, двери не иначе, какъ на цыпочкахъ. Мосекъ куда-то заперли.

Разсмотрѣвъ принесенныя бумаги, я принялся за послѣднюю связку, вынутую изъ ящика какого-то платянаго шкафа. Здѣсь, между планами, тщетно отыскивая вводный листъ, я нашелъ обернутую въ обрѣзокъ желтаго атласа, объемистую, кое-гдѣ обгрызанную мышами, тетрадь синей, плотной бумаги, съ золотымъ обрѣзомъ, исписанную по-французски мелкимъ, но четкимъ, очевидно, женскимъ почеркомъ, конца прошлаго вѣка. На обрывкѣ заглавной, полуистлѣвшей страницы была надпись: «A ma postérité», — а ниже, другимъ, позднѣйшимъ почеркомъ, было приписано карандашомъ, по-русски: «Совѣты и поученія потомкамъ покойной благодѣтельницы, Марьи Родіоновны Дугановой. Житія ея было шестьдесятъ лѣтъ, дни треволненные, а кончина тихая и праведная, въ саратовской женской пустыни, сего 2 февраля, 1809 года». — «Предисловіе» къ этой тетради было въ двухъ спискахъ. Къ французскому оригиналу кто-то приложилъ, на особомъ почтовомъ листѣ, русскій переводъ.

Вотъ это предисловіе:

«Мои внуки и правнуки и всѣ тѣ, кому попадутся эти страницы! Давно я собиралась изложить, въ поученіе и на память вамъ, видѣнное мною лично и слышанное въ жизни отъ другихъ. Я бралась за перо, приводила въ порядокъ свои мысли и пыталась набрасывать нить необычайныхъ, претерпѣнныхъ мною событій. Воля судьбы, невѣдомымъ путемъ ведущая смертныхъ, всякій разъ устраивала все это, противъ моей воли, иначе. Я оставляла начатое, разрывала или жгла исписанные листы.

«Слушая устные мои разсказы, примѣчательные и почтенные люди стараго забытаго нынѣ времени, — мыслители, сановники и свѣтскіе остроумцы, — говорили обо мнѣ: «Какъ жаль? эта милая Дуганова такъ много испытала на своемъ вѣку, видѣла, напримѣръ, лично Пугачова и такъ занятно, случается, все разсказывавъ, — а не ведетъ своихъ мемуаровъ».

«Сердце женщины, даже пожилой, друзья мои, не камень. Честь, оказанная мнѣ столь уважаемыми людьми, сильно повліяла на мое самолюбіе. А тутъ стали одолѣвать болѣзни и скука одинокой старости, — предѣлъ человѣческой жизни. Девять лѣтъ назадъ, именно въ 1800 году, — на границѣ двухъ вѣковъ, — въ унылый, дождливый, осенній день, въ тихой сельской обители, я впервые взялась за бумагу и перо, потомъ продолжала въ городѣ, а нынѣ, когда судьбой привелось доживать вѣкъ въ иной, еще болѣе уединенной и пустынной обители и я, ослабѣвъ отъ слезъ глазами, плохо вижу, даже въ очкахъ, — я диктую дополненія, и нужныя вставки крестницѣ, дочери моей пріятельницы, непосѣдѣ — Фимочкѣ. Ей семнадцать? мнѣ вскорѣ шестьдесятъ лѣтъ, но память моя еще не ослабѣла и я, грѣшная, люблю, среди молитвъ и приготовленій къ недальней кончинѣ1 переноситься мыслями въ прошлое. О, это прошлое! о, золотые, недолгіе годы молодости, улетѣвшаго счастья!

«Мои дорогія внучки и правнучки! Къ вамъ, въ эти часы, взываю, въ особенности. Ваше сердце мягче, думы отзывчивѣе.

«Склоненіе къ близкой могилѣ сильнѣе всего понудило вашу бабку и прабабку оглянуться на свое прожитое и, безъ утайки, какъ передъ вѣковѣчнымъ Судіей, передать вамъ, сходя въ эту могилу, исповѣдь о своей жизни, о ея въ началѣ тихихъ и свѣтлыхъ радостяхъ и о грозныхъ потомъ испытаніяхъ, когда надъ нами нронесся страшный, кровавый метеоръ, чуть не пресѣкшій бѣдной, давно-истерзанной жизни.

„Кончу ли, нѣтъ ли, свои записки, прочтите, мои дорогія, этотъ разсказъ о нашемъ черномъ годѣ, эту семейную драму, среди которой я нежданно, когда-то, была унесена по иному, гибельному руслу появленіемъ безпощаднаго чудовища, алчнаго тигра, внезапно вставшаго передъ нами. Вы увидите, что я, передавая бумагѣ эти отрывочныя замѣтки и признанія о вашихъ дѣдахъ и прадѣдахъ, старалась объ одномъ — быть правдивой, а иногда, какъ можетъ вамъ показаться. — Даже, въ ущербъ себѣ, и черезчуръ откровенной…“

Занятый въ то время другою эпохой, я не обратилъ было должнаго вниманія на эту находку. Стряхнувъ съ тетради пыль, я прочелъ сперва ея предисловіе, а потомъ и всю рукопись. Безъискусственный разсказъ Дугановой объ испытанномъ ею семейномъ горѣ и другихъ треволненіяхъ невольно перенесъ меня въ далекіе, семидесятые годы прошлаго столѣтія, ознаменованные рядомъ, по истинѣ, тяжелыхъ общественныхъ бѣдствій.

Солнце, ярко свѣтившее въ комнату черезъ верхи старыхъ липъ, давно спряталось за уголъ дома. Въ окно повѣяло прохладой вечера. Стали надвигаться сумерки. Раздался звонъ къ вечернѣ. Я продолжалъ перелистывать тетрадь. Владѣлица дома присылала мнѣ варенья, потомъ фруктовыхъ, собственнаго издѣлія, водянокъ; все это осталось нетронутымъ. — „Барыня возвратились отъ вечерни и просятъ кушать чай“ — послышалось наконецъ за дверью. — „Сейчасъ, сейчасъ“ — отвѣтилъ я, закрывъ дочитанную рукопись. Я всталъ и оглянулся по комнатѣ. Эта мебель, зеркало въ фарфоровой рамѣ, шитая шелкомъ подушка и портретъ монахини стали мнѣ понятны. Я, по стемнѣвшему корридору возвратился въ комнату старушки. — „Что, батюшка, все еще не нашелъ моего листа?“ — спросила NN. — „Нѣтъ, не нашелъ…“ — „Что дѣлать!“ — сказала она, со вздохомъ: „а намъ всѣмъ онъ такъ нуженъ…“ — „За то мнѣ удалось вотъ что найти“, — произнесъ я, указывая на завернутую въ желтый атласъ тетрадь: „знаете ли вы это?“ — Глаза старухи, при взглядѣ на этотъ атласъ и на давно, очевидно, забытую тетрадь, покрылись слезами. — „Богъ мой! гдѣ ты это выкопалъ?“ — вскрикнула она, крестясь и разглядывая тетрадь: „столько лѣтъ считала ее пропавшею, когда еще мы переѣхали изъ Горокъ… Знаю ли? да вѣдь Фимочка, о коей тутъ говорится, — коли ты читалъ, — это я сама… Половина этого мнѣ и диктована!“ — „Не позволите ли воспользоваться, списать это хотя для себя?“ — спросилъ я: „не теперь, ну, позднѣе? Тутъ не мало любопытнаго и все это, притомъ, очевидно, разсказывалось для потомства, а ужъ столько времени прошло; никому не будетъ непріятно, а многихъ, пожалуй, и займетъ?“ — „Эхъ, батюшка, да что же тутъ занятнаго?“ — отвѣтила старуха, завернувъ тетрадь въ тотъ же атласный лоскутъ и засовывая ее подъ подушки, на кровать: „во-первыхъ, въ тѣ поры, хотя всѣ, положимъ, говорили такъ же просто, какъ и теперь, но писали выспренно, подъ-часъ, и витіевато, — еще смѣяться съ насъ будутъ, — а во-вторыхъ — тутъ одни домашнія, никому ненужныя и давно забытыя росказни!“ — „Но здѣсь не одни семейныя событія, здѣсь столько, между прочимъ, и вообще о томъ вѣкѣ приведено!“ — Старуха покачала головой. — „Все это, родной, давно и всѣмъ извѣстно и переизвѣстно… А, впрочемъ, коли ужъ хочешь, — заключила она, помолчавъ и какъ-то особенно глянувъ въ сторону: какъ помру, изволь, — за твое вниманіе ко мнѣ, — бери… я надѣюсь, не осмѣешь дорогой мнѣ старины…“ — „Но отъ кого же я это получу?“ — спросилъ я. — „Душеприкащикомъ по мнѣ будетъ здѣшней церкви, коли знаешь, священникъ; я ему безпремѣнно накажу и онъ все тебѣ, если пожелаешь, отдастъ.“ — „Позволите ли взять, какъ автографъ, хотя приложенный къ рукописи переводъ предисловія?“ — „Его, пожалуй, возьми.“ — „А кто эта монахиня, на портретѣ, въ той комнатѣ?“ — „Благодѣтельница наша, моя крёстная, Марья Родіоновна Дуганова; здѣшній домъ, много хорошихъ вещей и все у насъ, какъ есть, отъ нея…“

Прошло послѣ того около года. Я снова навѣстилъ Москву, гдѣ знакомые старушки мнѣ передали, что она умерла. — Заѣхавъ, по ея кончинѣ, къ священнику ея приходской церкви, я отъ него узналъ, что всѣ бумаги покойной, — какъ въ сундукѣ, такъ и въ шкафахъ и баулахъ, — вскорѣ послѣ ея смерти, — сгорѣли, вмѣстѣ съ ея домомъ, на пожарѣ, истребившемъ чуть не половину переулка, гдѣ она жила.

Въ нижеслѣдующемъ разсказѣ я постарался возстановить все то, что могъ припомнить изъ записокъ Дугановой — какъ о московскихъ, такъ и о иныхъ событіяхъ, за 115 лѣтъ назадъ.

I.

Было лѣто 1772-го года.

Марья Родіоновна Дуганова, урожденная Камынина, за три года передъ тѣмъ, обвѣнчалась, по любви, съ адъютантомъ московскаго главнокомандующаго, графа Салтыкова, Глѣбомъ Андреевичемъ Дугановымъ.

Первую зиму послѣ брака, въ началѣ 1769 года, молодожёны провели въ Москвѣ. Марьѣ Родіоновнѣ тогда исполнилось девятнадцать лѣтъ. Нѣсколько задумчиваго, сосредоточеннаго нрава, она со всѣми была привѣтлива и общительна. Всѣ любовались ея статнымъ ростомъ, граціозною походкой, тонкою таліей и цѣлыми волнами свѣтлопепельныхъ волосъ, падавшихъ на плечи.

Чувствительная сердцемъ, она до безумія любила умнаго, дѣльнаго и добраго мужа. Онъ также въ ней души не чаялъ, — дома не отходилъ отъ нея, а въ гостяхъ, на званыхъ обѣдахъ, вечеринкахъ и во время танцевъ не спускалъ съ нея глазъ. Да и какъ было не любоваться ею? Стройная, съ свѣтло-голубыми, нѣсколько близорукими глазами, она обворожала всѣхъ своимъ обхожденіемъ, ласковою, умною рѣчью и искусствомъ одѣваться къ лицу. Парикмахеры сооружали изъ ея пышной шевелюры цѣлые замки и фортеціи. Знакомые трунили надъ Дурановымъ, говоря, что онъ ревнуетъ жену чуть не къ каждому, кто съ нею заговорить. Въ избыткѣ радостей, Марья Родіоновна, разумѣется, не обращала на эти толки никакого вниманія.

Зима перваго года послѣ брака прошла для Дугановыхъ въ непрерывныхъ развлеченіяхъ, выѣздахъ, вечерахъ. Веселье, въ ту пору, въ Москвѣ било ключемъ. Воспитанная въ небогатой семьѣ служилыхъ самарскихъ дворянъ, Камыниныхъ, Марья Родіоновна хотя отъ души веселилась въ пышной и шумной Москвѣ, куда перенесла ее судьба, но втайнѣ съ любовью вспоминала родную Самару, тихую, широкую Волгу, и думала: „Выѣзжать, развлекаться надо, такъ принято… но когда бы уже скорѣе все это прошло!… Поѣдемъ на югъ, въ Ракитное, къ матери Глѣба“. Увеселенія, сами собою, вскорѣ кончились. Весной и лѣтомъ 1771 года въ Москвѣ нежданно разыгралось страшное бѣдствіе: чума и бунтъ черни, убившей архіепископа Амвросія. Дугановъ успѣлъ, до этихъ смутъ, заблаговременно отправить жену, уже бывшую въ тягости, въ Малороссію, въ изюмское помѣстье своей матери. Оттуда, въ началѣ весны того года, Марья Родіоновна извѣстила его, что у нихъ родился сынъ, Вася. Тамъ она оправилась, окрѣпла на сельскомъ покоѣ и, съ началомъ весны, опять расцвѣла, благодаря совѣтамъ и наблюденію опытнаго врача, котораго ея свекровь вызывала къ ея родамъ въ Ракитное изъ Москвы. Чума въ Москвѣ прекратилась. Новый начальникъ Дуганова, князь Волконскій, какъ и прежній главнокомандующій, также оцѣнилъ и полюбилъ Глѣба, за его усердіе къ службѣ, и обѣщалъ ему отпускъ къ семьѣ. Въ маѣ 1772 года Глѣба Андреевича стали ожидать въ деревню.

Въ трехъ верстахъ отъ Ракитнаго, помѣстья его матери, было многолюдное село изюмскихъ слободскихъ казаковъ, Кабанье. Черезъ него, въ то время, шла большая, почтовая и торговая, харьковская дорога на Изюмъ и Славянскъ. Марья Родіоновна часто, въ экипажѣ и верхомъ, одна или съ племянницей свекрови, Нинетъ Ладыженцевой, выѣзжала на этотъ путь, въ надеждѣ увидѣть пыль завѣтной тройки, услышать почтовый колокольчикъ и встрѣтить тамъ дорогаго гостя. Нинетъ была некрасивая собой и уже немолодая, но умная и начитанная дѣвушка. Худая, съ длинною, какъ у осы, таліей, она и нравомъ своимъ напоминала осу; любя спорить и противорѣчить, она, въ сущности добрая, язвительно цѣплялась за всякое возраженіе и носила между своими прозваніе квакерки, чудачки и пуританки. Увезенная съ дѣтства богатыми родными въ чужіе края, она долго жила въ Швейцаріи, Англіи и Голландіи, откуда, между другими причудами, вывезла благоговѣніе къ простому народу, — хранителю, по ея мнѣнію, истинной нравственности и вѣры, и смѣло ставила его въ образецъ высшимъ классамъ. Когда она, въ спорѣ на эту тему, сердито опускала вѣки и, то краснѣя, то блѣднѣя до синевы губъ, сыпала возраженіями, старуха Дуганова обыкновенно говорила: „Ну, завела, квакерка, проповѣдь! Открой, Нина, свои шторы, а то въ комнатѣ темно!“ Ладыженцева, улыбаясь, поднимала глаза — и въ комнатѣ дѣйствительно становилось какъ бы свѣтлѣе, — такъ, при общей ея некрасивости, были ласковы и привѣтливы ея большіе, сѣрые глаза.

Дни шли за днями. Глѣба Андреевича не было. Коротая свои досуги, Мари съ Нинетъ любила останавливаться у молодаго рослаго дуба, при въѣздѣ въ Кабанье. Здѣсь онѣ давали лошадямъ отдохнуть, а сами садились на землю или рвали цѣлебныя травы и цвѣты. Степи тогдашняго харьковскаго намѣстничества были почти сплошною, вѣковѣчною цѣлиной. Свекровь научила невѣстку собирать и сушить цвѣты. Цѣлые вороха сушеныхъ зелій висѣли у нея въ особой, пахучей свѣтёлкѣ, куда допускали не всѣхъ, но гдѣ, съ нѣкотораго времени, невѣстка стала полною хозяйкой. Добрая ворчунья и хлопотунья свекровь, день деньской суетясь по хозяйству и звеня связкою ключей у пояса, по вечерамъ, когда всѣ собирались съ работой къ чайному столу, съ довѣрчивою важностью преподавала невѣсткѣ заповѣдные способы лѣченія собранными травами, но на-строго запретила ей самой ходить за недужными.

— Можешь, другъ Марьюшка, — говорила она: пользовать всякаго, кого допускаю къ себѣ въ хоромы и кого сама тебѣ укажу; черезъ это дашь помощь и мнѣ. Но, Боже тебя упаси и помилуй, не вздумай сама посѣщать больныхъ. Ты, ма шеръ Мари, неопытна и подчасъ прытка; изъ-подъ пятокъ твоихъ иногда чуть не искры сыплются, когда ходишь. А мало ли какіе бываютъ больные изъ этого чернаго, бѣднаго мужичья? Они, какъ поросята, неопрятны; надо умѣючи. Берегись, Мари! еще заразишься ихъ болячками и въ конецъ погубишь себя…

Однажды Мари пришлось особенно долго замедлиться на большой дорогѣ. Она въ то время выѣхала туда верхомъ одна. Нинетъ осталась дома, дошивать гарусомъ по канвѣ подушку, сюрпризъ Мари Глѣбу. Привязавъ коня къ стволу знакомаго дуба, у крайнихъ дворовъ Кабаньяго, Мари усѣлась на землѣ, въ тѣни дерева, и задумалась.

Ея мысли были все о той же большой дорогѣ. Вѣтви дуба тихонько шелестѣли надъ ея головой. Каждый листикъ, каждая свѣтовая, между вѣтвями, прогалина точно говорили ей: „счастье! счастье! вотъ оно, смотри…“ Она смотрѣла; но по дорогѣ тянулись обозы, шли пѣшеходы, — милаго гостя не было видно. Изъ-за сосѣдняго плетня къ ней незамѣтно подошла старая казачка, съ ближняго хутора.

— Панночка, голубочка! — сказала она ей, низко кланяясь: вы собираете травы, Богъ вамъ помоги, и, мы знаемъ, лѣчите ими бѣдный народъ. Не прогнѣвайтесь, зайдите; у насъ въ хатѣ, сколько времени, гибнетъ, лежитъ безъ ногъ знакомый мужа, добрый человѣкъ.

— Кто, бабуся, твой мужъ и гдѣ живете?

— Осипъ Коровка; онъ вамъ рыбу съ Дона не разъ привозилъ. Вонъ нашъ хуторъ, у огородовъ.

— А кто этотъ знакомый твоего мужа?

— Бѣдный бурлакъ; помогалъ мужу, когда былъ на ногахъ, ѣздилъ съ нимъ весной за рыбой, да захворалъ и съ Пасхи лежитъ, какъ пластъ, а мужа дома нѣтъ.

— Что же у него?

— Были раны, отъ болячки, на груди и на лицѣ, теперь на ногахъ… не ходитъ.

Мари вспомнились слова свекрови о заразѣ. Она испугалась, не рѣшалась идти. Но мысль, что бѣдному рабочему человѣку — лишиться ногъ значило то же, что умереть съ голоду, тронула ее. Она подумала, предложила казачкѣ указать ея дворъ и поѣхала за нею. Казачка привязала лошадь Мари у забора, возлѣ своего крыльца, и ввела гостью въ чистую, прохладную, глиняную горенку, съ завѣшанными отъ мухъ окнами. Мари взглянула вокругъ себя и въ первыя мгновенія, со свѣта, ничего здѣсь не видѣла.

Въ просторной, съ землянымъ поломъ избѣ, налѣво отъ входа, обозначилась бѣлая, съ красными и синими разводами, опрятная печь; рядомъ съ нею — поставецъ съ посудою и окованный желѣзомъ, разрисованный сундукъ; въ переднемъ углу — множество старинныхъ, темныхъ образовъ, съ лампадками передъ ними. Большинство казаковъ села Кабаньяго придерживались, какъ всѣ въ окрестности знали, раскола. На скамьѣ, подъ образами, лежало что-то блѣдное, прикрытое сѣрымъ, рванымъ зипуномъ. На Мари, изъ-подъ зипуна, устремились черные, блестящіе, жалобномолившіе глаза. Старуха приподняла оконную занавѣску.

— Помоги, ласковая боярышня, Богъ тебѣ поможетъ! — сказалъ сиповатымъ, глухимъ голосомъ и безъ украинскаго выговора, больной, очевидно, не здѣшній человѣкъ.

Онъ съ трудомъ приподнялся на скамьѣ, свѣсилъ и сталъ развязывать обвернутыя жалкимъ тряпьемъ, исхудалыя, костлявыя ноги. Съ виду ему было лѣтъ тридцать.

— Какъ это? гдѣ ты, голубчикъ, такъ заболѣлъ? — спросила Мари, подойдя къ больному и съ содроганіемъ осматривая его глубокія, зіяющія раны.

— Батракъ-сирота, бѣдолага! — съ безнадежнымъ вздохомъ, отвѣтилъ больной, перебирая ветхія тряпицы на изможденныхъ голеняхъ: что такому? мучиться въ потѣ лица и, въ неволѣ, добывать хлѣбъ святой. Волка, барышня, ноги кормятъ.

„Бродяга!“ — подумала невольно Мари.

— Какъ тебя звать? — спросила она.

— Ивановъ… по имени Емельянъ…

— Здѣшній?

— Нѣтъ, сударынька, съ Дону… казакъ.,

— Что же, случайно сюда зашелъ?

— Гдѣ только не хожено, не ѣзжено, какого только землепроходнаго вѣтра не пробовано! да вотъ, притулился у добраго человѣка, захворалъ, и аки псу, видно, приходится тутъ задаромъ пропадать. Спаси, будь ласкова; трудно такъ-то. Лежачъ камень мохомъ обростаетъ, стояча вода и та киснетъ…

— Ну, Ивановъ, — сказала Мари, подумавъ: хотя и трудно, а постараюсь тебѣ, сколько могу, пособить. Все твоей хозяйкѣ передамъ…

Выйдя изъ избы, она приказала казачкѣ, промывъ больному раны, обвязать ихъ чистыми холщевыми лоскутьями, и обѣщала доставить лѣкарство. На другой день, въ Кабанье съѣздила Нинетъ; она, по просьбѣ Мари, завезла казачкѣ травъ, объяснила ей, какъ ихъ приготовлять и прикладывать, и сказала, что вскорѣ навѣдается опять, черезъ недѣлю, Мари снова вспомнила о больномъ, и Нинетъ, вторично съѣздивъ въ Кабанье, отвезла туда украдкой новый запасъ травъ и узнала, что больному стало замѣтно легче.

II.

Изъ Москвы, между тѣмъ, пришло письмо Глѣба. Онъ извѣщалъ жену, что его путь замедлился, вслѣдствіе его поѣздки куда-то съ главнокомандующимъ, и что онъ будетъ въ Ракитное — не ближе двухъ недѣль. Какъ прошли эти двѣ недѣли, Мари уже и не помнила. Она не могла ничѣмъ заняться, какъ тѣнь, бродила изъ угла въ уголъ по дому и въ саду, ночи проводила безъ сна и, съ нетерпѣніемъ, считала не только дни, но часы и минуты.

Въ день, когда, по ея разсчету, окончательно долженъ былъ въ Ракитное пріѣхать Глѣбъ, она съ Нинетъ, чуть не на зарѣ, когда въ домѣ всѣ еще спали, выѣхала въ коляскѣ на большую дорогу и, не утерпѣвъ, велѣла кучеру проѣхать далѣе, за Кабанье.

Коляска остановилась на возвышенномъ пригоркѣ. Было чудное, теплое, душистое утро. Съ пригорка, верстъ на пять и болѣе, была видна лента той же харьковской дороги, съ уходящими въ даль, зелеными холмами и перелѣсками, но и тамъ не было видно завѣтной, мчащейся тройки. Слезы душили Мари. Видя ея разстройство, Нинетъ уговорила ее ѣхать обратно. — „Ахъ, вѣдь, нельзя же! — увѣщевала она Мари, по пути: и какая ты, право, странная! ну, онъ не пріѣхалъ утромъ, можетъ пріѣхать послѣ обѣда, къ вечеру… Успокойся!“ — А ужъ до покоя ли тутъ? Мари не отрывала платка отъ глазъ, не слышала того, что ей говорила подруга. Вдругъ коляска остановилась. Путницы оглянулись. Онѣ были среди улицы Кабаньяго.

У передняго колеса экипажа, почему-то пригнувшись къ нему, стоялъ въ бѣлой, посконной рубахѣ, въ синихъ, набойчатыхъ шароварахъ и въ сѣрой дерюгѣ, поверхъ широкихъ, исхудалыхъ плечъ, средняго роста, босой человѣкъ, съ черною бородой. Мари по глазамъ узнала въ немъ недавняго своего паціента, Иванова. Его ноги, выше ступней, были еще обвязаны, но онъ на нихъ держался уже свободно, слегка только опираясь на суковатую палку.

— Что это? почему стали? — спросила кучера Мари.

— Постромку лѣвая заступила, я и кликнулъ его помочь, — отвѣтилъ кучеръ, указывая на мужика.

Мужикъ кланялся, держа шапку въ рукѣ.

— Спасибо вамъ, сударыньки, — сказалъ онъ: за то, что помогли мнѣ, бѣдному, Богъ вамъ пособитъ! только вотъ, лихо, — прибавилъ онъ, шаря за пазухой: сбираюсь въ дорогу, а отблагодарствовать вамъ нечѣмъ…

— Полно, полно, — отвѣтила, вспыхнувъ, Нинетъ: — выздоравливай, Господь съ тобой… ничего намъ не нужно… счастливаго пути…

— Не гоже, сударыня, не гоже, — сказалъ мужикъ, протягивая Нинетъ что-то въ грубой, заскорузлой рукѣ: не обезсудь, — изъ Почаевской лавры… самъ принесъ!

Онъ подалъ мѣдный, на простой, плетенной тесемкѣ, лаврскій крестикъ. Крестъ былъ раскольничій. Нинетъ хотѣла его принять.

— „Не бери“, — сказала ей, по-французски, Мари.

— „Почему же? — спросила ее, на томъ же языкѣ, Нинетъ: — это все твое отвращеніе къ бѣдному простонародью? какъ глупо!“

— „Да нашъ паціентъ не вселяетъ мнѣ довѣрія, — отвѣтила Мари: — съ виду — ну, сущій разбойникъ; не желала бы я встрѣтиться съ нимъ въ дорогѣ, особенно ночью“.

— „Вотъ вздоръ какой, — отвѣтила Нинетъ: по виду онъ, какъ всѣ, и я его не боюсь“.

Казакъ, очевидно, чутьемъ понялъ смыслъ разговора путницъ. Шевельнувъ плечомъ, онъ изъ-подлобья вдругъ, съ такою глубокою ненавистью, взглянулъ на нихъ, что онѣ невольно смутились.

— Изъ Почаева, ты говоришь? — спросила Нинетъ, желая загладить произведенное на него впечатлѣніе: ты былъ и въ Польшѣ?

Казакъ отвѣтилъ не сразу. Онъ тяжело дышалъ.

— Ходилъ на богомолье, — проговорилъ онъ, переминаясь: и гдѣ послѣ того не былъ, а вотъ живъ! не своя воля, — безъ смерти не помрешь, — заключилъ онъ: въ могилу, и въ ту, видно, надо допроситься.

Нинетъ приняла отъ него крестикъ, надѣла его, и путницы поѣхали, разсуждая, не безъ удовольствія, что все-таки вылѣчили бѣднаго больнаго.

Вечеромъ того же дня, Мари заслышала изъ цвѣтника звонъ колокольчика. Надъ вербами, за садомъ, у пруда, поднялась стая галокъ и воронъ. Выше и выше вздымались крылатыя полчища, горластымъ карканьемъ привѣтствуя кого-то, подъѣзжавшаго, въ облавахъ пыли, изъ околицы. Мари замерла. Что съ нею затѣмъ сталось, она уже и не помнила. Бросившись опрометью въ домъ, какъ буря, она промчалась чрезъ рядъ комнатъ, выскочила, уронивъ съ себя косынку и шляпу, въ переднюю и на крыльцо, и черезъ секунду, обезумѣвъ отъ восторга, повисла на груди подъѣхавшаго мужа.

Въ Ракитномъ настали дни радостей и веселья. Дугановы непрерывно принимали родныхъ и знакомыхъ и ѣздили къ нимъ. Тучи галокъ и воронъ то и дѣло кружились надъ садомъ и дворомъ, громкимъ крикомъ, точно торжественнымъ ура, встрѣчая и провожая ракитинскихъ гостей. Глѣба разспрашивали о чумѣ, бывшей въ Москвѣ, о столичныхъ новостяхъ. Среди пріемовъ, званныхъ обѣдовъ и выѣздовъ, Мари, разумѣется, забыла поѣздки къ завѣтному дубу, жену казака Коровки и ихъ постояльца Иванова, котораго ей привелось лѣчить, вопреки предостереженіямъ свекрови. Но какъ часто потомъ, при другомъ, наставшемъ строѣ жизни, она вспоминала и этотъ дубъ, и больнаго казака, и свое тогдашнее, ничѣмъ невозмущаемое, молодое счастье!

Свекровь отъ кого-то, однако, провѣдала таки о лѣчебныхъ экскурсіяхъ Мари и Нинетъ. Спустя недѣлю послѣ пріѣзда сына, она какъ-то, варя въ саду варенье, сказала Мари, при мужѣ: „Ну, лакомка, казачій фершалъ, попробуй пѣнку, — готовы-ли ягоды?“ Мари, не ожидавшая этого разоблаченія, вспыхнула и, отвѣдавъ варенья, объявила, что, по ея мнѣнію, ягоды готовы. А старуха Дуганова, лукаво грозя и улыбаясь на ея растерянность, прибавила: „Впрочемъ, главный гофъ-медикъ, на этотъ разъ, не ты, а вотъ она!“ — и указала на Нинетъ.

Глѣбъ Андреевичъ, во время смутъ въ Москвѣ, такъ усталъ, а въ родной деревнѣ ему было такъ привольно и хорошо, что онъ написалъ къ главнокомандующему въ Москву, куда везти жену еще не рѣшался, и выхлопоталъ себѣ у князя новый, болѣе продолжительный отпускъ. Онъ съ Мари прогостилъ тогда у матери — вплоть до половины октября.

Настала чудная украинская осень. Марьѣ Родіоновнѣ долго были памятны эти тихіе и сухіе, то теплые, какъ въ маѣ, то слегка прохладные, хотя и солнечные дни, съ желтѣющими садами и дубравами и летящими, въ свѣтломъ воздухѣ опустѣлыхъ полей, прядями бѣлой паутины. Хлѣбныя нивы были убраны. Крестьяне праздновали сватанья и свадьбы. Окрестные богатые помѣщики, — Шидловскіе, Донцы-Захаржевскіе и Квитки, — охотились, съ нарядными егерями и безчисленными сворами гончихъ и борзыхъ собакъ, въ лѣсахъ гористаго Донца. Въ дубовыхъ и липовыхъ трущобахъ раздавались звуки охотничьихъ роговъ, а надъ скачущими всадниками плыли, съ звонкими криками, стаи отлетающихъ за море гусей и журавлей. Мари также верхомъ выѣзжала на охоту. По вечерамъ усталые путники собирались у охотниковъ-сосѣдей. Подавался украинскій пуншъ, — душистая, съ пряностями, вишневая варенуха. Молодежь, подъ клавикорды, устраивала танцы. Мари очень не хотѣлось покидать этого простора, этихъ степей и особенно сада, съ полчищами кружившихся, надъ безлистыми уже деревьями, галокъ и воронъ. Въ каждой аллеѣ и въ каждомъ тайникѣ этого сада столько переживала она, съ Глѣбомъ, счастливыхъ мгновеній, тихихъ бесѣдъ, надеждъ и ожиданій.

Съ начала октября, Глѣбъ сталъ думать о возвращеніи въ Москву. Видя, что жена медлитъ со сборами, онъ началъ ее торопить.

— Да куда же, помилуй, ты такъ спѣшишь отъ этихъ прелестей? — спросила его Мари, обжившись въ Ракитномъ и съ смущеніемъ видя, что вскорѣ надо ѣхать: здѣсь такъ еще хорошо?

— Развѣ ты забыла? — отвѣтилъ мужъ: я же тебѣ говорилъ, что братъ Алексѣй рѣшилъ, наконецъ, начало этой зимы провести съ нами въ Москвѣ. У него важное дѣло по жениному имѣнію, и онъ, вѣроятно, пріѣдетъ не одинъ, а съ женой. Болѣе трехъ лѣтъ мы не видѣлись; надо все приготовить къ ихъ пріему, а главное кое-что передѣлать въ домѣ, приспособить для нихъ мезонинъ… Вѣдь, они, разумѣется, остановятся у насъ.

Алексѣй Андреевичъ Дугановъ былъ старшій, единокровный братъ Глѣба, отъ перваго брака ихъ отца. Четыре года назадъ онъ женился въ Москвѣ на круглой сиротѣ, единственной дочери нѣкогда богатаго, но разореннаго передъ кончиной, симбирскаго помѣщика, Серафимѣ Львовнѣ Туровцовой, съ которою Мари вмѣстѣ воспитывалась, съ дѣтства, въ самарскомъ пансіонѣ и была съ тѣхъ поръ очень дружна. По выходѣ изъ пансіона, подруга на нѣкоторое время разстались. Мари въ то время уѣхала къ женатому брату, служившему въ одномъ изъ кавалерійскихъ полковъ, близъ Самары, а Серафиму взяла къ себѣ въ Москву ея тетка, вдова генералъ-аншёфа, Варвара Ивановна Туровцова, бывшая ея опекуншей. Варвара Ивановна терпѣть не могла городской жизни и только на время поселилась въ Москвѣ, въ собственномъ домѣ, съ цѣлью вывозить племянницу и въ надеждѣ, что красивая и обаятельная своею веселостью, находчивая и живая Серафима долго не засидится въ невѣстахъ. Такъ и случилось. Выдавъ, въ 1768 году, племянницу за Алексѣя Дуганова, Туровцова немедленно возвратилась въ свое богатое помѣстье, возлѣ Казани. Да и понятно, — это роскошное, снабженное всякими удобствами, имѣніе, по общимъ отзывамъ, было сущимъ раемъ, въ которомъ старая Туровцова жила, какъ властительная королева.

Вслѣдъ за помолвкой съ Алексѣемъ Андреевичемъ Дугановымъ, Серафима извѣстила подругу о данномъ ею словѣ и пригласила ее на свою свадьбу, въ Москву. Здѣсь-то Мари впервые увидѣла своего будущаго суженаго, младшаго Дуганова, служившаго въ то время на границѣ Польши. Послѣ свадьбы, Алексѣй и Серафима уѣхали изъ Москвы на постоянное жительство въ наслѣдственное, саратовское имѣніе Серафимы, село Горки. Мари, проводивъ ихъ, возвратилась къ брату, въ окрестности Самары.

Дальнѣйшая ея жизнь у брата омрачилась нежданнымъ горемъ. Простудившись на одномъ изъ смотровъ, братъ ея опасно заболѣлъ и вскорѣ послѣ того умеръ. Мари была сражена этою смертью. Искренняя скорбь о преждевременной потерѣ близкаго роднаго, впрочемъ, смягчалась, — Мари изъ Москвы унесла съ собой ободряющую, свѣтлую мечту… Въ ея душу запалъ образъ Глѣба. Хотя, въ бытность на свадьбѣ въ Москвѣ, Глѣбъ не сдѣлалъ ей ни малѣйшаго намека на свои чувства, тайный голосъ шепталъ Мари, что она встрѣтилась съ нимъ не даромъ. Привлекательный и зрѣлый, не по лѣтамъ, умъ младшаго Дуганова, его изящная наружность, красивые большіе, темно-каріе глаза и робкое, невольное предпочтеніе, вездѣ имъ оказываемое Мари, не покидали ея смущенныхъ мыслей…

III.

Единокровные братья, Алексѣй и Глѣбъ Дугановы, представляли совершенную противоположность другъ другу. Рожденный отъ перваго брака родителя, Алексѣй былъ вылитый отецъ: огромнаго роста, сильно-близорукій, съ крупными руками и полными, красиво-очерченными губами, тучный, но молодцоватый, и небрежный въ одеждѣ и прическѣ русыхъ, вьющихся волосъ. Онъ ходилъ твердо, всею тяжелою ступней, лѣниво переваливаясь; говорилъ внушительнымъ, пѣвучимъ басомъ, любилъ деревню, отдыхъ и тихую бесѣду; въ душевномъ волненіи обыкновенно что-либо напѣвалъ, хотя сильно при этомъ фальшивилъ, а слыша что-нибудь смѣшное, заливался гомерическимъ хохотомъ и, обладая громадною физическою силою, былъ нѣженъ и до смѣшнаго робокъ съ женщинами. Рожденный отъ втораго брака отца и всего двумя-тремя годами моложе Алексѣя, Глѣбъ былъ портретомъ матери, — также, какъ и она, невысокъ ростомъ, худощавъ, черноволосъ и съ женоподобными, маленькими руками и ногами. Вертлявый и подвижной съ дѣтства, Глѣбъ ходилъ мягкою, легкою поступью, держался прямо и стройно, всегда щегольски, съ иголочки, одѣтый, и любилъ службу и вообще трудъ. Вспыльчивый отъ природы, онъ, при чемъ-либо непріятномъ, только блѣднѣлъ; что же до женщинъ, то, хотя онъ и нравился имъ болѣе брата, — относился къ нимъ обыкновенно сдержанно и сухо. Усмѣшка рѣдко виднѣлась на его худощавомъ, смугломъ лицѣ, съ тонкими нѣжными губами, изъ которыхъ нижняя нѣсколько, какъ бы презрительно, выдавалась впередъ; а когда онъ улыбался, черты его лица оставались неподвижны и усмѣхались одни его большіе ласковые, черные глаза. За эту-то улыбку его глазъ, добродушную и подъ-часъ дѣтски-кроткую, Мари въ тайнѣ такъ и полюбила Глѣба. Оба брата были питомцами кадетскаго корпуса, но, по окончаніи ученія, разошлись по разнымъ путямъ. Пробывъ нѣкоторое время, какъ и Глѣбъ, въ военной службѣ, Алексѣй вышелъ въ отставку, для помощи отцу въ хозяйствѣ, и поселился у него на югѣ, въ имѣніи второй жены отца, гдѣ старикъ Дугановъ вскорѣ умеръ. Глѣбъ, по желанію матери, не оставлялъ службы. Болѣе, чѣмъ Алексѣй, сибаженный средствами къ жизни, Глѣбъ, въ-началѣ, служилъ въ гвардіи и первый годъ службы ознаменовалъ шумными кутежами съ товарищами, карточною и бильярдною игрой. Особенно онъ въ то время увлекался нѣкіимъ родомъ азартной игры на билльярдѣ, въ три шара. Проводя, дни и ночи, на-пролетъ, въ излюбленныхъ молодежью притонахъ билльярдныхъ схватокъ, онъ однажды, въ какомъ-то загородномъ трактирѣ, проигрался до того, что рѣшилъ поставить на конъ свои часы. Между партіями шли обильныя возліянія. Какъ ни былъ на-веселѣ Глѣбъ, онъ вдругъ случайно замѣтилъ, что его противникъ, очевидно, подкупилъ маркёра и плутовалъ, путая счеты. Глѣбъ тутъ же торжественно уличилъ его и заявилъ о томъ другимъ посѣтителямъ. Вышла бурная сцена. Противникъ, весь красный отъ вина и смущенія, вышелъ изъ себя и, думая напугать Глѣба, вызвалъ его на дуэль, которая тутъ же и должна была состояться, во второмъ этажѣ высокаго, деревяннаго, покосившагося трактира.