Женская обитель (Немирович-Данченко) — ДО

Наши монастыри

Очерки и разсказы

C.-Пeтербургъ.

Изданіе П. П. Сойкина.

1904

ЖЕНСКАЯ ОБИТЕЛЬ.

I. Тихая пристань

II. У затворницы Меланіи

III. Въ рисовальной школѣ. — Мать Эсѳирь. — Дѣвицы изъ благородныхъ. — Въ соборѣ и на колокольнѣ

IV. По кельямъ

I. Тихая пристань.

— Въ монастырь къ намъ желаете? — обернулся ко мнѣ кучеръ, похлестывая пару сытенькихъ коней, неохотно взбиравшихся въ гору.

— Да, обитель посмотрѣть!

— Обитель у насъ, господинъ, необыкновенная. Истинное умиленіе! — разомъ разчувствовался онъ.

Нужно прибавить, что, несмотря на свою чрезвычайную мордастость, кучеръ мой говорилъ самымъ тонкимъ фальцетомъ.

— Почему это?

— Эти самыя, которыя, значитъ, монахини, житія ужъ очень благочестиваго… Съ самой затворницы Меланіи ведется это. Господа пріѣзжали — хвалили. Одно слово — тишина!

— Не бывало грѣха, значитъ?

— Какой грѣхъ? Есть одинъ грѣхъ, есть и другой грѣхъ. Грѣхъ грѣху рознь. Случается, повздорятъ старушки. Съ бобылями, что на старой землѣ поселились, свару заведутъ. Это бываетъ, но чтобы женскаго грѣха, соблазну — ни-ни! Не пообѣдаешь!.. Отъ самой затворницы, отъ Меланіи строгость такая заведена. Настоящіе ангелы, только что въ человѣческомъ видѣ! — совсѣмъ размякъ кучеръ.

Этихъ-то ангеловъ повидать и съ ними познакомиться ѣхалъ я на такъ называемую Каменную гору, гдѣ на краю Ельца стоитъ Знаменскій дѣвичій монастырь. Видъ монастыря издали замѣчательно красивъ. По горѣ по песку идетъ террасами громадная каменная лѣстница. Вверху, за стѣнами, видны купола храмовъ. Кругомъ лѣпится по откосамъ жалкая слободка, гдѣ поселились обижающіе монахинь бобыли. По наружному виду ожидаешь отъ обители чего-нибудь грандіознаго: красивыхъ келій въ нѣсколько этажей, окруженныхъ садомъ — благо сторона кругомъ фруктовая, богатая на всякій плодъ и цвѣтъ, роскошной расписной трапезной, отдѣльнаго дома для настоятельницы, думаешь увидѣть самихъ монахинь на «улицѣ» передъ келіями въ шелковыхъ платьяхъ, хотя и чернаго цвѣта — и изумляешься, встрѣтивъ совершенно противоположное Ворота монастырской стѣны настежь раскрыты. Лампадка теплится передъ вдѣланнымъ въ стѣну образомъ; намъ на встрѣчу, стоя на полозьяхъ, ѣдетъ крестьянская баба въ полушубкѣ и въ монашескомъ головномъ уборѣ. Бочка за нею совсѣмъ оледенѣла, въ сосулькахъ вся. Мой кучеръ живо сорвалъ шапку.

— Матери Апемподистѣ!

Баба кивнула ему головой.

— Монахиня! — шопотомъ пояснилъ онъ. — Какъ трудится, какъ трудится! То есть — до бѣла! Иной мужикъ столько не сробитъ!

— Воду возитъ?

— На черной работѣ… Барыней была прежде. Своихъ рабовъ имѣла, какъ величалась — фу-ты, ну-ты! Но только сама пожелала на черную работу чтобы! Господу-Богу старается. Никому другому…

Громадный и пустынный дворъ. Ни одной живой души на немъ. Точно вымерло все, ни большихъ зданій, ни великолѣпныхъ церквей. Все скромно и убого. Зимнее солнце ярко искрится ма бѣломъ снѣгу. Вдали къ самымъ стѣнамъ прислонились сотни маленькихъ домиковъ. Какой-то микроскопическій городокъ тѣсно сдвинулся. Стѣна къ стѣнѣ — безъ промежутковъ. Въ крошечныхъ хижинкахъ, кажется, могутъ жить только гномы, а но люди. И живописенъ этотъ полуфантастическій городокъ удивительно. Каждый домъ строили не по общему плану, не на одинъ разъ для всѣхъ утвержденному рисунку, а какъ хотѣлось его хозяйкѣ. То узенькій, въ два этажа, по два, по три окна въ каждомъ, то низенькій и длинный, то съ высокими, острыми, то пологими крышами. И всякая клѣтушка чувствуетъ свою сосѣдку локтемъ. Постарѣвшіе осѣсть, покривиться не могутъ — рядомъ стоящій крѣпко держитъ ихъ подъ руки. Каждый домикъ въ свою краску росписанъ: голубые, зеленые, красные, сѣрые, бревенчатые, тесомъ обшитые — но всѣ съ крылечками въ наружу то подъ пестрымъ навѣсомъ, то совсѣмъ простенькій. Между ними нѣсколько побольше и пощеголеватѣе, желѣзомъ крытые съ рядами оконъ, закрывшихъ свои ставни, точно заснувшихъ, низко опустивъ вѣки. Передъ нѣкоторыми полисадники. Голыя вѣтви точно отъ холода вздрагиваютъ на морозѣ. Зеленые и желтые заборы — сквозили совсѣмъ полузасыпанные снѣгомъ… И — никого. Кажется, что на кладбище попалъ, только скрипятъ полозья моихъ саней да звонко въ облежавшійся снѣгъ бьютъ копытами усталыя лошади. Ни звука не слышно изъ-за этихъ дверей, оконъ и ставень.

— Не дай Богъ — пожара… Тѣснота какая!

— Тутъ пожару не бывать! — улыбается кучеръ.

— Почему — попадетъ огонь, и кончено?

— И огню не попасть. Образованные господа, а этого не понимаютъ. За этимъ, можетъ, сколько ангеловъ приставлены. Ходютъ, смотрютъ. Какому-же тутъ пожару быть? Намъ мірскимъ, отъ пожару — кишка нужна, а онѣ здѣсь и безъ кишки чудесно обходятся. Ангелы-то почище нашихъ пожарныхъ Иродовъ будутъ. Ангелы-то по скулѣ не дадутъ. Будьте покойны!

— А развѣ влетало?

— По скулѣ? У нихъ, у фараоновъ, скула первымъ дѣломъ. Сейчасъ ты со всѣмъ усердіемъ, а они, замѣсто того, по скулѣ — рразъ, и готово, въ свое удовольствіе!

— Гдѣ-же монахини сами?

— По кельямъ сидятъ, работаютъ. Не какъ иныхъ прочихъ. Шляющихъ тутъ нѣтъ. Вамъ куда теперь, къ матушкѣ игуменьѣ, что-ли? — И кучеръ — видимо, богомольный человѣкъ — держа шапку въ рукахъ, поѣхалъ вдоль крошечныхъ домиковъ.

Снѣгъ опять заскрипѣлъ подъ полозьями саней.

Каменная гора, на которой стоитъ монастырь этотъ, чрезвычайно живописна. На югѣ, весной, какъ вскроется ледъ, зажужжитъ рѣка Ельникъ, съ другихъ сторонъ, точно провалъ, темнѣетъ глубоко оврагъ Сухой-лучекъ. Во времена оны здѣсь, на склонахъ, росъ тѣнистый лѣсъ, въ прохладномъ царствѣ котораго — селились «вольные монахи», поближе къ студеному ключу, бьющему изъ сырыхъ скалъ. «Вольные монахи» были люди, возлюбившіе мати зеленую пустыню и изъ городскаго шума ушедшіе сюда спасаться, не принимая формально иноческаго званія. Такъ шло до 1675 года, когда здѣсь поставили монастырь Курской иконы Божіей Матери. Монахи жили здѣсь въ тѣсныхъ кельяхъ, какъ черви въ орѣхѣ, по картинному выраженію одного елецкаго старожила.

— Зато въ тѣ поры монахинямъ было жутко!

— А что?

— Скитались. Мѣста для нихъ не оказывалось. Гдѣ день, гдѣ ночь. Сами посудите, каково это дамамъ! Но и онѣ нашли себѣ защиту. Ужь очень благочестіемъ своимъ прославился за нихъ и вступился нынѣ въ святыхъ чудотворецъ Митрофанъ. Это какія, другъ ты мой, времена-то были. Три царя Русью правило. Во какъ, и орелъ у насъ трехглавый былъ!

— Вотъ тебѣ и на! — засмѣялся я.

— Самъ считай, цари Іоаннъ да Петръ Алексѣевича, да царица Софія. Ну-ко — прикинь на пальцахъ. Анъ, три и выйдетъ!

— Орелъ-то какъ же?

— Орла не видалъ самъ такого. Не знаю. Старики сказывали. Св. Митрофанъ сейчасъ къ царямъ: такъ и такъ. Судъ, братъ, тогда правѣе былъ. Сейчасъ всѣхъ иноковъ въ Елецъ, въ мужской монастырь — онъ и до сихъ у насъ стоитъ, а монахинь съ игуменіей Іулитой на ихъ мѣсто. Молись! Ну, тогда эта самая Елисавета и прославилась!

— Какая Елисавета?

— Монахиня. Богатая прежде была. Жемчугу одного бочки у нея стояли, золота сколько. Но только она на все наплевала и въ лѣсъ ушла. Мірское богатство, говоритъ, чорту вѣнецъ, пропадай прахомъ. Поставила она себѣ въ лѣсу келію убогую, а лѣсъ былъ дремучій, темень несосвѣтимая. Тутъ къ ней они и повадились!

— Кто они?

— Бѣглые, которые. Извѣстное дѣло, гдѣ лѣсъ, тамъ и бѣглецы. Солдаты разные, крестьяне. Но только она, Елисавета, была добрая, бродягъ не гоняла и нисколечко ихъ не страшилась. Мнѣ, говоритъ, все равно — у Бога паспортовъ не показано. Кормила ихъ овощами, хлѣбомъ. Разъ на нее начальство набросилось за это за самое. Но и она тоже ихъ отчехвостила чудесно!

— Какъ-же именно?

— То-есть, въ лучшемъ видѣ. Вышла это съ Евангеліемъ, развернула да и показываетъ Матѳія 5,42. Что написано? спрашиваетъ. «Просящему у тебя — дай». Ну, и убирайтсь вы, говоритъ, съ празднымъ вопросомъ своимъ. Такъ ихъ смутила схимница наша, такъ смутила!

Странное начальство, дѣйствительно, было въ то время! Теперь оно Евангелія-бы не испугалось. Благоденствіе и изобиліе обители продолжалось до 12-го апрѣля 1769 года, когда громадный пожаръ уничтожилъ весь Елецъ, со всѣми его храмами и монастырями. Женскій тоже не уцѣлѣлъ.

— И настало тогда уничиженіе наше! — вздыхаютъ монахи о тѣхъ временахъ. — Безъ крова, аки звѣри, скитались мы. Безъ храма Божьяго, безъ устава благовиднаго!..

Преемникъ святителя Тихона Задонскаго (самъ-то святитель — на покоѣ жилъ) — Тихонъ Второй переселилъ ихъ въ воронежскій монастырь, но двѣ «боголіобивыя старицы» — 60-ти лѣтняя Ксенія и 80-лѣтняя Агапія — отказались отъ этого и остались подъ открытымъ небомъ.

— Какь-же это онѣ?

— Такъ ихъ Христосъ вооружилъ твердостью — не покидать возлюбленнаго уединенія своего, ихъ и гнали неподобно, и страшили страхами разными, но онѣ на своемъ стояли! Сгонятъ на сегодня, а завтра онѣ опять назадъ, на погорѣлое мѣсто. Вырыли онѣ потомъ себѣ землянку малую и стали пребывать въ оной, въ родѣ какъ въ погребѣ.

— Долго ихъ преслѣдовали такъ?

— Пока святитель Тихонъ не послалъ къ нимъ схимника одного съ утѣшеніемъ… Ну, тогда точно оставили въ покоѣ. Не смѣли трогать. Купцы, боголюбивые купцы тогда были, шкурой-то да щетиной не обросли еще, хотѣли помочь схимникамъ, храмъ воздвигнутъ, но и сами еще отъ пожара оправиться не могли. Только хлѣбомъ и помогали. Тутъ съ ними чудо и случилось. Вышла разъ Ксенія изъ-подъ земли помолиться на то самое мѣсто, гдѣ прежде церковь стояла. А ночь темная, темная — ни эти не видно. На небѣ обложникъ — всѣ звѣзды попрятались… И давай старица плакать — плакала-плакала, и вдругъ словно молонья во мракѣ свѣтъ передъ ней. Пала ницъ она и только поднялась опять изъ свѣта, какъ передъ нею всадникъ, осіянный весь. Золотыя латы на немъ… Шеломъ — точно на образахъ пишутъ. Перепугалась и вострепетала мать Ксенія. А онъ, всадникъ то этотъ, благословилъ ее и говоритъ: буди имя Господне благословенно на мѣстѣ семъ отнынѣ и до вѣка!.. Кто ты? — спрашиваетъ монахиня… «Я, говоритъ, Іоаннъ-войнъ — вотъ кто я!»… И точно вдругъ вовсе и не было его. Опять тьма кругомъ. Проступила въ пой и пропала… Тутъ наша обитель и стала вновь исправляться. Сначала Тихонъ Задонскій послалъ сюда дѣвицу Матрену Сонцеву. Пришла Сонцева и видитъ — дыра въ землѣ дубовыми вѣтвями покрыта. Крикнула — кто тутъ живой есть? Оттуда и отозвалась она, Ксенія. Одна осталась на семъ мѣстѣ — Агапія померла уже. Увидѣла Матрена скорбное житье Ксеніи и смутилась. А тутъ еще — мужички пришли и давай пугать. Они на монастырской землѣ поселились и хотѣли отшельницу совсѣмъ выгнать отсюда. «Мы, говорятъ, тебя, какъ лису изъ норы, коломъ выжжемъ», а она имъ «живъ Богъ — живъ, душа моя!» Они ей — «мы твой погребъ этотъ водой зальемъ», а она имъ. «Да воскреснетъ Богъ, и расточатся врази Его», — Они ей — «зашибемъ мы тебя, старушка Божья, потому не на своемъ мѣстѣ ты сѣла», а она имъ «не единаго волоса безъ воли Его»!.. Такъ они столковаться и не могли Что ты тутъ подѣлаешь? Испугалась Матрена и домой. А дома болѣть стала, «дотоль болѣла, пока не пришла сюда на каменную гору и не поселилась въ кельѣ».

— Какъ въ кельѣ?

— Къ тому времени, господинъ милостивый мой, елецкіе нахлѣбники наши опять въ силу входить начали, ну, и поставили тутъ коліи. Одну Ксеніи, а другую Матренѣ съ ея подругой… И сейчасъ же, что пчела, налетѣла на это самое святое мѣсто наша сестра. Все-то обиженныя, всѣ-то убогія, всѣ-то измученныя! Въ иную обитель на даровые хлѣба идутъ, а сюда, другъ ты мой, на нищету, да на работишку непосильную. Потому окромѣ животовъ — ничего тогда у инокинь здѣшнихъ не было. Да и теперь, правду сказать, мало!.. Потомъ нашъ елецкій гражданинъ Иванъ Шапошниковъ пожертвовалъ 12,000 руб. на монастырь и исходатайствовалъ ему третій классъ у Александра Благословеннаго!

— Это что-же за третій классъ?

— Монастырь каждый въ своемъ классѣ утверждается. Ну, вотъ, нашъ въ шестомъ стоитъ… Извѣстно, начальство утвердило, значитъ, помогать можно!

— Народъ, вѣдь, и самъ здѣсь бѣденъ.

— А тогда и еще бѣднѣй были. Сапогъ не носили и чаю не пили, а обителямъ помогали. Потому сказано — «рука дающаго не оскудѣваетъ» и еще въ посланіи къ коринфянамъ — «доброхотна бо дателя любитъ Богъ». Какъ ты объ этомъ понимаешь? Намѣстничество орловское обижать стало обитель; но за оную, какъ за овцу сирую, тотъ же св. Тиконъ вступился и отогналъ волковъ. Бывало, только налетитъ какой чиновникъ, потому тишина наша уже очень противна была, съ тишины взять-то нечего, а его сейчасъ же по хвосту. Онъ его подожметъ да и прочь… Анна Ивановна Хлусова 18,000 пожертвовала, сугубая и ипостасная помѣщица была, мы на эти деньги храмъ поставили, но не безъ преткновеній!

— И въ этомъ преткновенія были?

— Потому какъ деньгами запахло, сейчасъ же и мздоимцы проявились. Одинъ такой и даже, сказываютъ, будто въ генеральскомъ чинѣ, съ форсомъ разлетѣлся было къ намъ, но мать Досиѳея — инокиня такая была, изъ простыхъ она, этого самаго кочета обернула да собственноручно по тѣлу и наказала, такъ онъ замѣсто форсу и отошелъ въ миромъ. И были мы послѣ сего подвига спокойны и благополучны. Смиренная и кроткая нравомъ мать Глафира скромную трапезу нашу воздвигла, и при умной и бдительной игуменьѣ Паулинѣ и каменная ограда сооружена!.. Вотъ какъ Господь насъ изъ ничего вознесъ!..

Все это мнѣ сообщили уже потомъ, а пока до келіи игуменьи, по дорогѣ, я не могъ оторваться отъ этихъ маленькихъ домиковъ, словно испуганное стадо, прижавшихся къ каменной стѣнѣ монастыря, одинъ наивнѣе другого — и всѣ одинаково мертвы, одинаково безжизненны. Напрасно я пристально всматривался въ окна — за ихъ стеклами не мелькало ни одного лица… Разъ, вдали, показалась черная фигура, но, увидѣвъ насъ, спряталась.

— Чего онѣ бѣгаютъ?

— Какъ отъ насъ, отъ козловъ, и не бѣгать? — сокрушался кучеръ, тоже тоненькимъ фальцетомъ.

— Да почему же?

— Мірскіе мы, отъ насъ псой пахнетъ, опять же — вы господинъ, а они господскаго мудрованія страсть боятся!..

— Развѣ обижали ихъ?

— Какъ мудрили еще!.. Она что, она баба пуганая, а тотъ, какъ воронъ, налетитъ и клюнетъ. Обругаетъ и прочь. Ему, подлецу, ничего, а ей обидно, потому она Божья. Бобыли теперь. На монастыря землю сѣли и сидятъ. А замѣсто почету отъ него баловство только. Станетъ бобыль передъ обителью и давай зѣвать… Нешто это хорошо. Такое развѣ это мѣсто? Тутъ, можетъ, сколько наплакано, да намолено. Понять тоже это надо… Господи, Господи, и все то грѣхъ, и все то грѣхъ!

Чистое крылечко игуменьи. Я постучался къ ней. За дверями послышался шорохъ и замеръ… Я постучалъ еще… Выглянуло въ окно какое-то блѣдное лицо… Молоденькая дѣвушка. Даже странно было видѣть на ней черную шапку монахини.

— Вамъ чего?

— Мать игуменью…

— Вы отъ кого?

— Отъ самаго себя…

Головка спряталась, черезъ минуту ключъ повернулся въ замкѣ, и дверь отворилась.

Мать Клеопатра — радушно встрѣтила меня и пригласила въ пріемную. На стѣнахъ — портреты архіерея. Въ окнахъ герань. Пахнетъ ладономъ. Мебель жесткая — не очень-то засидишься на ней… Нѣсколько черныхъ монахинь, закутанныя. Только лица, блѣдныя и безкровныя, съ какими-то уже слишкомъ спокойными глазами, видны. Ни любопытства, ни вопроса… Тишина такая, что шорохъ мухи, бьющейся въ стекла, наполняетъ всю комнату…

— Къ намъ пожаловали?.. — начала игуменья.

Я поклонился.

— Милости просимъ. Писать будете?.. Сказывали намъ про васъ… Что же, мы рады…

Та же молоденькая послушница неслышно внесла чай, отдала всѣмъ уставной низкій поклонъ и такъ же беззвучно исчезла въ переднюю… Еще нѣсколько совсѣмъ иконописныхъ монахинь стали въ дверяхъ… Я всмотрѣлся въ нихъ. Эти, видимо, пережили уже жизненныя тревоги. Молчатъ могучіе инстинкты, замерло все, что мучило и волновало когда-то. Въ лицахъ нѣкоторая строгость, движенія истовы, медленны… Только раннія морщины, блѣдность да впалыя груди выдаютъ, что не даромъ досталась имъ эта побѣда надъ собою. Цѣною тяжелой борьбы, безмолвныхъ страданій, никому не переданныхъ разочарованій и утраченныхъ надеждъ. Сукно монашескихъ платій грубо и тяжело, въ покроѣ головныхъ уборовъ — ни малѣйшаго изящества, все разсчитано на то, чтобы эти и безъ того безкровныя лица сдѣлать еще постнѣе и еще некрасивѣе…

Я попросилъ позволенія осмотрѣть монастырь.

— А, вотъ, мать Варлаама все покажетъ вамъ!

Вся въ хлопотахъ, видимо, большая работница на обитель, мать Варлаама явилась получить благословеніе сопровождать меня по монастырю.

— Мало любопытнаго у насъ. Убого все, тѣсно! Сами увидите! — напутствовала меня монахиня, прощаясь.

II. У затворницы Меланіи.

— Что вамъ прежде всего показать? — заторопилась мать Варлаама.

— Я не знакомъ съ вашимъ монастыремъ. Предоставляю вамъ выбрать!

— Не угодно-ли вамъ посѣтить могилу затворницы Меланіи… Большая подвижница была покойная и многими благодѣяніями себя нынче оказываетъ. Къ намъ кто ни пріѣдетъ — сейчасъ къ ней. Сначала ей поклонится, а потомъ уже монастырь осматривать!

Вымирающіеся типы нашихъ обитателей заслуживаютъ большаго вниманія. Можетъ быть, нигдѣ не обрисовываются настолько выпукло характеры, какъ здѣсь. Я не мало перевидалъ на своемъ вѣку, но, несомнѣнно, самые крупные люди по внутренней силѣ, неустанной энергіи, упорству въ достиженіи цѣлей — мнѣ попадались, именно, за стѣнами монастырей. Борьба въ одинокой кельѣ достается не легко, и подъ черной рясою человѣкъ переживаетъ много драмъ, прежде чѣмъ онъ отвердѣетъ въ извѣстную традиціонную форму. Потому-то я съ такимъ любопытствомъ всегда заглядывалъ въ это само въ себя замкнувшееся царство. Въ Соловкахъ, на Валаамѣ и въ Святыхъ горахъ, куда меня ни заносило — передо мною проходили цѣлые ряды въ высшей степени оригинальныхъ сильныхъ натуръ, для усмиренія и успокоенія которыхъ нужны были строгіе внѣшніе уставы, вѣчный трудъ, наконецъ, затворничество, схима, обѣты молчанія, вериги, бичеваніе, голодъ. Люди стремились побѣдить себя, въ силу раздѣляемаго нами или нѣтъ, но, все-таки, принципа — раздавить въ себѣ собственное «я», уничтожить его, принести въ жертву идеѣ. Это имъ удавалось, но ранѣе торжества, въ безсонныя ночи и трудные дни, они исходили кровью и слезами.

Одною изъ такихъ самоотверженныхъ была и подвижница Каменногорской дѣвичьей обители мать Меланія.

Она очень рано осталась сиротою. Красавица, она чувствовала ненависть къ жизни, которая, напротивъ, должна была бы улыбаться ей. Трудясь у себя дома, она приросла сердцемъ къ идеаламъ аскетизма. На ея рукахъ оставалась маленькая сестренка, нужно было жить въ мірѣ ради нея, а тутъ, какъ нарочно, въ одну изъ самыхъ тяжелыхъ минутъ борьбы, точно откровеніе свыше, ей прозвучало въ церкви:

— Иже любишь отца или матерь, паче Мене, несть Меня достоинъ; и иже не пріимешь креста своего и вслѣдъ Мене не грядешь, несть Меня достоинъ.

Меланія стала думать и плакать, плакать и думать. Время было во второй половинѣ прошлаго вѣка, вовсе не подходящее для проявленій личной воли, да еще у дѣвушки и при старшемъ братѣ. Этотъ послѣдній задумалъ окончательно сломить упорство сестры, выдавъ ее замужъ. Жениха такой красавицѣ пріискать было не трудно. Какъ она не возставала противъ, а ей былъ объявленъ день помолвки. Въ тѣ времена мало любопытствовали, согласна ли невѣста. Въ назначенный день — Меланія исчезла. Искали, искали ее, нѣтъ нигдѣ. Впослѣдствіи оказалось, что она спряталась у сосѣдей.

— Сосѣди противъ брата пошли?

— Потому они богобоязненные люди были, поняли, что отроковица убѣгаетъ отъ брака, ибо возлюбила Жениха Небеснаго, а не земнаго!..

Когда она вернулась — начались всякія тиранства. Въ темномъ царствѣ тогдашней русской семьи это было дѣло обычное. Но что съ Меланіей не творили, она ни на волосъ не отступила отъ своего намѣренія.

— Сколь одного бою было! Жестокое время, слава Богу, что прошло!

Скоро и бить устали. Опять назначили день для новой помолвки — невѣста вновь изъ-подъ замка бѣжала. Всячески ее изводили. Но она все свое. Наконецъ, братъ ея понялъ, что дѣло не спроста, что однимъ боемъ тутъ ничего не добьешься, и умѣрилъ свою воинственность. Даже «сердцемъ умилился» и самъ отпустилъ сестру — но въ томъ, въ чемъ она была. Ни вещей, ни денегъ, не далъ.

— Несмотря на это, наша матушка незабвенная проникла къ намъ въ обитель, какъ жаждущій елень на источники водные…

Дѣла Каменногорскаго монастыря были не блестящи. Густой лѣсъ росъ кругомъ; убогія келейки, изъ него срубленыя, стояли посреди бора. Обстановка, испугавшая-бы всякую другую натуру — этой пришлась какъ разъ по душѣ. Меланія начала въ монастырѣ трудиться, не складывая рукъ.

— И работала какъ!.. Соблюдая въ тайнѣ постоянную молитву и молчаніе устъ.

Замкнувшись сама въ себя, молодая инокиня проводила цѣлые часы въ лѣсу на молитвѣ. Кудрявыя березы передъ нею золотились изумруднымъ блескомъ, ручьи съ звонкимъ говоромъ сбѣгали внизъ, птицы пѣли — все звало къ жизни, къ сегодняшнему, именно, счастію, но красавицѣ-монахинѣ во всѣхъ этихъ звукахъ слышалось совершенно другое. Они говорили ей о далекомъ грядущемъ въ ея пониманіи они являлись призывомъ къ подвигу, къ новымъ и еще болѣе труднымъ послушаніямъ. Важный торжественный шумъ лѣсныхъ вершинъ, это царство вѣковыхъ сосенъ — настраивало ее на благоговѣйный ладъ. Она, наконецъ, захотѣла окончательно умертвитъ плоть свою, стала питаться исключительно водою и хлѣбомъ: недовольствуясь этимъ, послѣ цѣлаго дня самаго утомительнаго труда — вставала съ полуночи, шла пѣшкомъ верстъ за тридцать въ Задонскъ, выслушать тамъ обѣдню, принять благословеніе отъ святителя Тихона, и также пѣшкомъ возвращалась назадъ въ монастырь. Меланія была безграмотна. Черезъ нѣсколько времени къ ней въ монастырь перешла совсѣмъ и сестра ея Екатерина. Онѣ зажили въ одной кельѣ. Захотѣли обѣ учиться читать, просили на это благословенія у Тихона.

— Да что вамъ учиться по книгамъ? Васъ благодать Божія свыше научитъ, и довольны будете!

Онѣ сократили свои потребности до невозможности. Кувшинъ съ водою и сухари — вотъ и все, что у нихъ было въ келіи. Бросили всякую мірскую работу, даже рукодѣліемъ перестали заниматься.

— Что же онѣ дѣлали?

— Плакали.

— То есть какъ же это?

— Плакали цѣлые дни о грѣхахъ своихъ неутѣшно. Это и называется. Петровымъ исповѣданіемъ!

При этомъ и обстановку для жизни создали онѣ себѣ необычную. Келью свою по зимамъ не топили вовсе, Часто отворяли окна при этомъ, чтобы еще больше стужи было. Выходить изъ извѣстныхъ рамокъ — нигдѣ не обходится даромъ: полная самоистязаній и лишеній жизнь Меланіи навлекла и на нее гоненіе.

Игуменья Олимпіада вообразила, что монахиня ея обители спекулируетъ этимъ добровольнымъ мученичествомъ.

— Это ты нарочно дѣлаешь, чтобы тебѣ больше подавали милостыни. Смотри, не собираешь-ли ты тлѣннаго богатства?

Меланія не оправдывалась, падала на колѣни, просила прощенія и потомъ опять уходила къ себѣ молчать и плакать. Холодъ, голодъ, отдыхъ ночью на голой доскѣ — все болѣе воодушевляли затворницу. Дошло до того, что малѣйшія уклоненія отъ этого съуженнаго порядка жизни казались чуть не преступленіями. Монахиня Еваргія приноситъ имъ гостинецъ — свѣжихъ огурцовъ. Сестра Меланія разрѣзала одинъ и хотѣла, было, ѣсть.

— Екатерина, что ты дѣлаешь? — съ ужасомъ указываетъ ей старшая.

— Какъ что?

— Огурецъ-то, огурецъ! Вѣдь это плотоугодіе, брось!

— Прости, матушка сестрица! — и огурецъ былъ брошенъ.

Когда Екатерина умерла, то оказалось невозможнымъ снять съ ея тѣла власяницу, узкая и грубая, она приросла къ ней.

Однимъ изъ подвиговъ монашескихъ считается добровольное юродство. Люди надъ этимъ смѣются — инокъ молчитъ терпитъ, въ этомъ — заслуга. Типъ Меланіи, какъ заправской монахини, былъ бы не полонъ безъ юродства, и вотъ, по смерти своей сестры, она облекаетъ себя въ упомянутую переходную къ схимѣ форму. Она притворно сердится, когда ей подаютъ милостыню:

— Ты мало даешь, ну, что тутъ? Видѣть нечего!..

А когда «благодѣтель» уйдетъ — она милостыню «полагала на дровахъ».

— Зачѣмъ?

— Съѣдобное уносили птицы, а деньги и вещи брали нищіе, постоянно обшаривавшіе всѣ мѣста вокругъ ея келіи!

Цѣлыя ночи она стояла на молитвѣ надъ могилою своей сестры. Плакала такъ, что вопли ея слышались за монастырской оградой. Разъ діаконъ Георгій Преображенскій раньше пришелъ къ утрени, чѣмъ слѣдовало, и споткнулся о лежащую ницъ Меланію.

— Юродивая! Зачѣмъ ты здѣсь валяешься? — И онъ ударилъ ее палкой.

— Богъ тебя прости! — кротко, сквозь слезы, взглянула на него монахиня. — Тебѣ больнѣе будетъ, когда тебя бить станутъ!

Черезъ нѣсколько дней почтеннаго діакона, возвращающагося ночью домой изъ-за р. Сосны, изловили какіе-то «шатающіе» и вздули его такъ, что онъ зачахъ и умеръ. Меланія терпѣть не могла прислужницъ и «угождательницъ». Когда такія являлись изъ иноческой среды, она старалась довести ихъ капризами до раздраженія и заставить ее бросить. Подарили ей самоваръ, и чай приносилъ молчальницѣ пользу. Вдругъ ей показалось это грѣхомъ. Она унесла самоваръ въ лѣсъ и бросила тамъ. Но скоро вышла радость ея «душевредной». Постъ безъ смиренія невозможенъ, и на Меланію «возстали помыслы», по-просту чай былъ необходимъ для ея истощеннаго организма. Она мучилась, мучилась и, наконецъ, загадала:

— Если самоваръ цѣлъ, значитъ, Богу угодно, чтобы я пила чай…

Самоваръ оказался цѣлъ.

Постоянное одиночество, вѣчное напряженіе фантазіи, поиски грядущаго града, безсонныя ночи создали вокругъ монахини другой міръ, міръ призраковъ, существовавшихъ посреди самой неприглядной, полной лишеній и самоистязаній дѣйствительности. Въ одну ночь Меланія, долго молившаяся и плакавшая, забылась и сѣла у дверей кельи. Мракъ былъ густой. Ни луны, ни звѣздъ. Деревья во тьмѣ принимали чудовищныя формы. Вдругъ вдали показалось сіяніе. Ближе и ярче. Меланія всматривается… Не успѣла еще сообразить, чтобы это могло быть, какъ ослѣпительная огненная колесница, съ крылатыми конями, опустилась передъ нею.

— Приди, о возлюбленная Богомъ… — воспріими мзду отъ трудовъ двоихъ! — Смотритъ монахиня — юноша въ бѣлой одеждѣ передъ нею.

— Богъ послалъ меня, ангела своего, возвести тебя вт райскія селенія… Тамъ ждетъ тебя сестра Екатерина!

Меланія, услышавъ о сестрѣ, обрадовалась, позабыла перекреститься и взошла на колесницу.

Крылатые кони взвились на недосягаемую высь и понеслись по ней къ великолѣпному бѣлому дому. Но тутъ Меланія перекрестилась, и все исчезло передъ нею, вдали послышался злорадный хохотъ. Она увидала себя на краю моста. Еше шагъ, и монахиня утонула бы въ рѣкѣ, глубокой, протекающей здѣсь далеко внизу, въ темной балкѣ. Рабочіе изъ ближайшей мельницы выскочили на ея крикъ и полумертвую достанили ее въ монастырь. Меланія славилась твоею правдивостію. Она никогда не лгала, да и случай такого рода возвеличить ее не могъ, если-бы мы заподозрили смиренную инокиню въ излишней пылкости воображенія. Во всемъ настоящемъ очеркѣ мы не освѣщаемъ данныхъ изъ разсказовъ нашихъ монахинь Каменногооскаго монастыря. Мы не желали объяснить ихъ ни съ мистической стороны, ни съ точки зрѣнія психіатровъ, наша роль — роль простого повѣствователя, сообщающаго читателямъ, не мудрствуя лукаво, о своихъ встрѣчахъ и впечатлѣніяхъ. На гранитномъ утесѣ одного изъ острововъ Валаамскихъ, въ уединенную келью молчальника и затворника Іоанна, вмѣстѣ съ бурею, нѣсколько лѣтъ стучались духи, составлявшіе для него дѣйствительность несомнѣнную. Онъ изгонялъ ихъ молитвою и заклинаніями, и потомъ, когда ему от. Дамаскинъ вернулъ право «слова», т. е. приказалъ говорить, онъ въ чрезвычайно поэтической формѣ разсказалъ о своихъ видѣніяхъ.

Борьба съ помыслами у Меланіи не кончилась этимъ, Она напрасно морила себя на непосильномъ трудѣ — видѣнія и соблазны вставали кругомъ въ душной атмосферѣ одинокой кельи. Лѣтомъ, въ жаркое время, въ разгоряченномъ воздухѣ скользили призраки смятеннаго ума, которымъ формальная вѣра давала опредѣленное значеніе искушеній. Странный міръ, и исходы изъ странныхъ положеній находитъ странные. Такъ отшельница металась и мучилась до тѣхъ поръ, пока совершенно неожиданно не взошелъ къ ней о. Иларіонъ-затворникъ.

— Егдабо не моществую, тогда силенъ семь!.. — привѣтствовалъ онъ ее.

Меланія зарыдала и «пала ему въ ноги». Оказалось, что и Илларіонъ испытывалъ тогда «гоненіе» и явился въ Елецъ «дать мѣсто гнѣву».

Въ Ельцѣ тогда славился прозорливой «Христа ради юродивый» Каменевъ. Онъ вскорѣ послѣ тоже пришелъ къ монахинѣ вмѣстѣ съ о. Илларіономъ.

— Оставь юродство, сиди въ келіи въ совершенномъ безмолвіи… — убѣждалъ онъ ее.

— Не могу понести сего! — отговаривалась Меланія.

О. Илларіонъ присоединился къ Каменеву. Въ концѣ-концовъ, Меланія рѣшилась на послѣдній подвигъ монашескаго поприща — замкнуться въ добровольное заключеніе навсегда. Стѣны ея кельи были ветхи. Печь зимою никогда не закрывалась, также какъ и труба. Мохъ, забитый между бревнами, осыпался, стужа проникала насквозь, съ наружи все обледенѣло, лампада у образа одна тускло свѣтила затворницѣ. Многіе начали заглядывать къ ней въ окно. Это стекло теперь было ея единственною связью съ міромъ. Она и его заколотила.

— Зачѣмъ это? — спрашивала ее игуменья.

— Дабы любопытное око не увидало моей худости!

По мѣрѣ того, какъ росъ авторитетъ затворницы, ея сила на подругъ по монастырскому заключенію оказываетъ чудесное вліяніе. Живущая до сихъ поръ въ Каменногорской обители монахиня Іулита была тогда молодою, здоровою и красивою дѣвушкою. Обѣты аскетизма въ этомъ возрастѣ дать легко, но выполнить ихъ трудно. Жизнь требуетъ своего неодолимо. Такимъ образомъ и на Іулиту возстала «естественная брань». Но достаточно было дѣвушкѣ прилечь на постель Меланіи, чтобы все отъ нея, какъ рукой, сняло. Такова сила вѣры. Нервы наши въ этомъ отношеніи — большую власть имѣютъ надъ тѣломъ.

— Что ты тутъ дѣлаешь?.. — подошла къ ней Меланія. — Я сама не могу избавиться отъ скверныхъ мыслей… Чуешь… Молчи!.. Да и молчи!.. — несвязно окончила она. Затворничество для нея оказалось на первыхъ порахъ невыносимо. Она воспользовалась первымъ случаемъ пойти въ городъ. Но ей навстрѣчу попался юродивый Каменевъ.

— Ты зачѣмъ? — началъ онъ кричать на нее.

— Надо у благодѣтелей взять кусокъ хлѣба!

— Не малодушествуй… пошла, пошла назадъ въ келью… Хлѣбъ самъ придетъ къ тебѣ!

— Голодна я…

— Не о хлѣбѣ единомъ живъ человѣкъ. Ищи прежде царствія небеснаго, остальное все приложится тебѣ!

И Каменевъ силою погналъ ее обратно до самой кельи.

— Помни часъ смертный! — пригрозилъ онъ затворницѣ.

Каменевъ тоже типъ любопытный. Годомъ изъ дворянъ — былъ въ провинціальной канцеляріи повытчикомъ, а потомъ вдругъ бросилъ все и сталъ юродствовать до конца дней своихъ. Характера былъ не изъ мелкихъ. Св. Тихонъ Задонскій самъ его называлъ своимъ «врачемъ отъ помысловъ высокоумія».

Меланія долго послѣ того еще боролась, по, наконецъ, рѣшилась окончательно.

6-го августа 1839 года пріобщилась и, закрывъ глаза платкомъ, попросила довести ее до келіи. Въ дверяхъ простилась съ монахинями и, затворясь, пробыла въ затворѣ восемнадцать лѣтъ, до своей кончины!.. Восемнадцать лѣтъ жизни въ могилѣ, одной, только со своими призраками.

У истиннаго монаха должно быть три главныхъ врага, съ которыми онъ непрестанно борется: міръ, плоть и дьяволъ. Эти три врага не оставляли въ покоѣ и затворницу Меланію, когда она окончательно оградилась отъ всего живаго обледенѣвшими стѣнами своей убогой келья. Но тутъ уже она была гораздо сильнѣе вооружена противъ нихъ, прежнихъ слабостей не было, міръ «прелестный» въ ней умеръ навсегда. Ей не такъ трудно оказалось выдержать вѣчное молчаніе грязнаго и холоднаго угла, заброшеннаго въ дикую глушь темнаго лѣса. Ей приносили, случалось, богатыя подаянія — она никого не оскорбляла отказомъ, брала ихъ, но затѣмъ немедленно, завязавъ деньги въ разныя тряпки, бросала ихъ далеко отъ своей кельи по тропѣ, по которой ходили нищіе. Бѣдныя послушницы (монастырь этотъ не кормитъ никого, всякая живетъ тѣмъ, что у нея есть или что она заработаетъ. Общежитія не заведено), приносившія къ дверямъ ея кельи воду въ ведрахъ, видѣли изъ-за деревьевъ, какъ она, выходя и сливъ воду къ себѣ, выставляла ведра обратно, бросая туда деньги. Сплетничество и пересуды въ монастыряхъ «свирѣпствуютъ» болѣе еще, чѣмъ гдѣ-нибудь въ иной средѣ. Отъ нихъ доставалось часто Меланіи, но, какъ истинная монахиня, она при этомъ радовалась «духомъ». Говорили, что она затворилась потому, что лѣнится ходить въ церковь и не хочетъ работать. Когда какая-либо инокиня, стоя у ея замкнутаго окна, выкрикивала ей такого рода новости, затворница старалась молчать, если же силъ у нея на это не хватало — то изъ нутри душной кельи слышалось.

— Ты еси терпѣніе мое, Господи, Господи упованіе мое отъ юности моея!

Такого рода недоступность, прежде всего, стала озлоблять инокинь.

Зависти здѣсь не початой уголъ, и какъ чиновничья душа не прощаетъ другу Станислава на шею, такъ и здѣсь низменные инстинкты не мирятся съ «подвигами» болѣе крупныхъ въ иноческомъ значеніи натуръ.

Особенная зависть бѣсовская волновала монахиню Ельпидифору, ближе другихъ жившую къ затворницѣ. Какъ-же, въ самомъ дѣлѣ, благодѣтели и поклонники, минуя ея келью, идутъ къ Меланіи? Дошло до того, что она, въ виду ихъ, выскакивала, въ чемъ была, и «неистово» поносила соперницу.

Измученная молчальница — едва заснетъ, въ окно ея камнями начинаетъ бросать зловредная Ельпидифора и выкрикивать ругательство одно злѣе другого. Всего пуще гнѣвало ее, что на всѣ эти обиды Меланія не отвѣчала ни слова, и, какъ подобаетъ инокинѣ «по заповѣди Господней», молилась о своей обидчицѣ. Изобрѣтательность Ельпидифоры пошла дальше. Привезли къ ней больную родственницу, все время громко кричавшую и бившуюся. Она на все лѣтнее время устроила ей ложе подъ окнами затворвицы. Когда стало холодно, и больную внесли въ келью, Ельпидифора поймала козу и привязала ее къ тому-же самому мѣсту, но такъ, что бѣдное животное все время блеяло. Это, наконецъ, задѣло Меланію. Она вышла изъ затвора и сломала загородку, освободивъ козу. Того только и ждала монахиня Ельпидифора вмѣстѣ съ другими, караулившими около, съ воплями бросились на старуху и давай ее бить. Уже въ безпамятствѣ швырнули ее въ келью, а сами ужъ чисто по одиночкѣ забѣгали къ игуменьѣ.