Трагедия с «Короско» (Дойль; Энквист) — ДО

I.

Публика, вѣроятно, немало удивлялась тому, что ей ничего неизвѣстно объ участи пассажировъ «Короско». Въ наше время — универсальныхъ корреспондентовъ и гласности кажется положительно невѣроятнымъ, чтобы такого рода происшествіе, имѣвшее международный интересъ, осталось безъ отклика въ печати. Очевидно, на то были весьма серьезныя основанія, какъ чисто личнаго, такъ и политическаго характера. Самые факты, конечно, были хорошо извѣстны въ свое время нѣкоторому числу людей и даже какъ-то проскользнули въ провинціальной печати, но были встрѣчены съ недовѣріемъ.

Настоящій разсказъ написанъ на основаніи клятвенныхъ показаній полковника Кочрэнь-Кочрэнь и собственноручныхъ писемъ миссъ Адамсъ, уроженки города Бостона, въ штатѣ Массачузетсъ, дополненныхъ со словъ очевидца, капитана Арчера, состоящаго въ Египетскомъ кавалерійскомъ корпусѣ, и съ показаній, данныхъ имъ на секретномъ допросѣ правительства въ Каирѣ. Мистеръ Джемсъ Стефенсъ отказался добавить что-либо отъ себя, но такъ какъ въ представленныхъ ему показаніяхъ не нашелъ нужнымъ сдѣлать никакихъ измѣненій, то надо полагать, что и онъ не усмотрѣлъ въ нихъ никакихъ отступленій отъ истины.

13-го февраля 1895 г. небольшой винтовой пароходъ «Короско» вышелъ изъ Шеллаля, близъ первыхъ пороговъ Нила, держа рейсъ на Вади-Хальфу. У меня случайно сохранися списокъ его пассажировъ, который я и привожу здѣсь:

«Короско» 13-го февраля 1895 г. — Пассажиры: Полковникъ Кочрэнь-Кочрэнь, изъ Лондона. Мистеръ Сесиль Броунъ, изъ Лондона. Джонъ Харри-Хидинглей, изъ Бостона, Соед. Шт. Миссъ С. Адамсъ, изъ Бостона, С. А. С.-Шт. Миссъ С. Адамсъ, изъ Ворчестера, Массачузетсъ, C.-А.-Ш. Monsieur Фардэ, изъ Парижа. Мистеръ и мистриссъ Бельмонтъ, изъ Дублина. Джэмсъ Стефенсъ, изъ Манчестера. Джонъ Стюартъ, изъ Бирмингама и мистриссъ Шлезнигеръ съ нянькой и ребенкомъ изъ Флоренціи.

Таково было маленькое общество пассажировъ въ моментъ отправленія «Короско» изъ Шеллаля. Отсюда «Короско» долженъ былъ идти вверхъ по теченію нубійскаго Нила на протяженіи 200 миль, т. е. отъ первыхъ пороговъ Нила до вторыхъ.

Вся Нубія — страна въ высшей степени своеобразная, мѣстами широко раскинувшаяся, мѣстами стиснутая до размѣровъ узкой береговой полосы.

Подъ этимъ именемъ разумѣется только плодородная полоса земли, тянущаяся вдоль Нила по обѣ стороны этой, кофейнаго цвѣта, рѣки. Далѣе простираются уже безпредѣльные, безплодные пески Ливійской пустыни, захватывающіе чуть не всю ширину африканскаго материка, съ одной стороны, и уходящіе въ Красное море, — съ другой. И среди этихъ песковъ и пустынь, словно гигантскій дождевой червь, тянется извилистой полосой Нубія. Повсюду, на каждомъ шагу, попадаются слѣды погибшей расы и потонувшей въ глубинѣ вѣковъ древней цивилизаціи. Ряды могилъ и могильныхъ памятниковъ тянутся длинной вереницей, и тамъ, и сямъ передъ вами всплываютъ развалины древняго города; вы узнаете, что онъ былъ построенъ римлянами или египтянами, а чаще всего слышите, что даже и самая память о томъ, какъ онъ нѣкогда назывался, утеряна. Пусть такъ, но вы невольно удивляетесь, зачѣмъ здѣсь, среди пустыни, стоялъ нѣкогда городъ, и только порывшись въ историческихъ источникахъ, узнаете, что цѣлый рядъ такихъ городовъ былъ построенъ исключительно для того, чтобы служить оплотомъ противъ набѣговъ дикихъ степныхъ племенъ, этихъ хищниковъ, являвшихся сюда съ юга.

Туристы равнодушнымъ взглядомъ скользятъ по нѣсколько однообразнымъ ландшафтамъ этой страны смерти, далекихъ сѣдыхъ воспоминаній, безпечно курятъ, болтаютъ и флиртируютъ между собой.

Пассажиры «Короско» представлялъ собою очень милое, дружное общество. Большинство совершили вмѣстѣ путешествіе изъ Каира въ Ассуанъ и успѣли познакомиться и сблизиться за это время. Даже прославленная англо-саксонская холодность и чопорность таяли подъ горячими лучами солнца на Нилѣ. Судьбѣ было угодно, чтобы въ числѣ пассажировъ «Короско» не оказалось ни одной непріятной личности, присутствія которой на этихъ маленькихъ пароходикахъ бываетъ достаточно, чтобы отравить удовольствіе всего маленькаго общества. На суднѣ, которое немногимъ больше большого пароваго катера, всѣ поневолѣ постоянно сталкиваются другъ съ другомъ, и отношенія, такія или иныя, завязываются между пассажирами. Полковникъ Кочрэнь-Кочрэнь былъ одинъ изъ тѣхъ бравыхъ англійскихъ офицеровъ, которыхъ британское правительство, нормируя сроки служебной дѣятельности своихъ гражданъ, объявляетъ неспособными къ дальнѣйшей службѣ, только по достиженіи ими предѣльнаго возраста.

Полковникъ Кочрэнь-Кочрэнь былъ высокій, сухой, горбоносый мужчина, прямой, какъ палка, съ изысканно-почтительнымъ и любезнымъ обращеніемъ и зоркимъ, наблюдательнымъ взглядомъ. Въ высшей степени опрятный и аккуратный въ своихъ вкусахъ, привычкахъ и одеждѣ, корректный до мелочей, онъ былъ настоящимъ джентльменомъ до кончиковъ ногтей. Изъ чисто англо-саксонской нетерпимости ко всякаго рода экспансивности, онъ усвоилъ себя строгую сдержанность въ манерахъ, которую съ перваго взгляда можно было принять за чопорность, но близко знавшіе его люди были увѣрены, что ему стоило не мало труда постоянно скрывать въ себѣ искренніе порывы своего добраго, чувствительнаго сердца. Онъ скорѣе внушалъ къ себѣ уваженіе, чѣмъ любовь, такъ какъ почему-то невольно чувствовалось, что знакомство съ нимъ не легко перейдетъ въ дружбу, но, съ другой стороны, можно было безошибочно сказать, что эта дружба, разъ вамъ удалось вызвать ее въ немъ, сдѣлалась-бы частью его существа.

Мистеръ Сесиль Броунъ, — слѣдуя случайному порядку, въ какомъ имена пассажировъ стояли въ пассажирскомъ спискѣ, — былъ молодой дипломатъ, состоявшій при одномъ изъ европейскихъ посольствъ, носилъ на себѣ отпечатокъ воспитанниковъ Оксфордскаго университета, т. е. былъ нѣсколько неестественно натянутъ въ обращеніи, но весьма интересенъ, какъ собесѣдникъ, и вообще человѣкъ развитой. У него было нѣсколько печальное и скучающее, но красивое молодое лицо, съ закрученными небольшими усиками, тихій голосъ и неслышная походка; но что придавало ему особенную пріятность, такъ это его способность вдругъ оживиться и просіять прелестной улыбкой, если что-либо приходилось ему по душѣ.

Однако, какой-то напускной цинизмъ совершенно затмѣвалъ его природный, юный энтузіазмъ, и временами онъ высказывалъ мысли тривіальныя и вмѣстѣ нездоровыя.

Цѣлые дни сидѣлъ онъ на палубѣ, подъ навѣсомъ, съ книгой или альбомомъ набросковъ, не заговаривая ни съ кѣмъ изъ чувства собственнаго достоинства, но всегда готовый отвѣтить въ высшей степени любезно каждому, кто къ нему обратится.

Американцы держались отдѣльной группой: молодой Джонъ Харри Хидинглей, окончившій съ ученой степенью Хорвардскій университетъ и теперь довершавшій свое образованіе кругосвѣтнымъ путешествіемъ, представлялъ собою образцовый типъ молодого американца: живой, наблюдательный, въ высшей степени любознательный и желающій всему научиться и все себѣ уяснить, свободный отъ всякаго рода предразсудковъ, серьезный и вмѣстѣ веселый, какъ всякій сильный и здоровый человѣкъ въ молодые годы. У него было въ манерѣ и наружности меньше внѣшняго лоска, но больше истинной культурности, чѣмъ у молодого Оксфордскаго дипломата.

Миссъ Адамсъ и миссъ Сади Адамсъ были тетушка и племянница; первая изъ нихъ была небольшого роста, энергичная особа, съ рѣзкими, не совсѣмъ красивыми чертами и громаднымъ запасомъ и даже излишкомъ никому не понадобившейся нѣжности и любви. До сего времени она никогда не выѣзжала изъ Бостона и теперь усердствовала изо всѣхъ силъ, трудясь надъ неблагодарной задачей привить Востоку благоустройство ея родного Массачузетса. Едва она ступила на почву Египта, какъ тотчасъ же пришла къ убѣжденію, что все здѣсь требуетъ упорядоченія, и съ этого момента у нея было хлопотъ выше головы. И стертыя сѣдлами спины муловъ, и голодныя бездомныя собаки, и мухи, кучами сидѣвшія на глазахъ грязныхъ ребятишекъ, и неопрятныя, въ лохмотьяхъ женщины, — все это взывало къ ея чувству чистоты и порядка, — и она съ первыхъ шаговъ мужественно и самоотверженно принялась за дѣло. Но такъ какъ она не знала ни одного слова изъ мѣстнаго нарѣчія и вслѣдствіе этого не могла быть понята никѣмъ изъ туземцевъ, то ея старанія не оставили замѣтнаго слѣда на порядкахъ Египта, но зато доставили не мало удовольствія и увеселенія ея спутникамъ. Никого ея усилія такъ не забавляли, какъ ея племянницу Сади, которая вмѣстѣ съ мистриссъ Бельмонтъ была наиболѣе популярной личностью на «Короско». Сади была совсѣмъ молоденькая дѣвушка, прямо со школьной скамьи, и, какъ всѣ американки въ этомъ возрастѣ, еще на половину ребенокъ, откровенная, дѣтски довѣрчивая и прямодушная, всегда веселая и довольная, болтливая, живая, но недостаточно почтительная и уважающая старшихъ. Впрочемъ, даже самые недостатки забавляли ея спутниковъ и нравились имъ. Несмотря на то, что миссъ Сади сохранила всѣ эти чисто дѣтскія черты характера, это не мѣшало ей быть высокой, стройной, красивой дѣвушкой, выглядѣвшей даже нѣсколько старше своихъ лѣтъ, благодаря модной прическѣ, пышному бюсту и значительной округлости формъ. Шелестъ юбки, ея громкій, звонкій голосъ и заразительный дѣтскій смѣхъ были привычными и желанными звуками для пассажировъ «Короско». Даже чопорный полковникъ Кочрэнь замѣтно смягчался, а безупречно выдрессированный въ Оксфордѣ молодой дипломатъ забывалъ быть неестественнымъ въ обществѣ миссъ Сади.

Объ остальныхъ пассажирахъ «Короско» можно упомянуть въ нѣсколькихъ словахъ: Monsieur Фардэ былъ добродушный, словоохотливый резонеръ, имѣвшій рѣзко опредѣленные взгляды на коварныя махинаціи Англіи и нелегальность занимаемаго ею въ Египтѣ положенія. Мистеръ Бельмонтъ, круглый, рослый господинъ, съ сильной просѣдью, типичный ирландецъ, славился, какъ лучшій стрѣлокъ на дальнее разстояніе, бравшій всѣ призы на состязаніяхъ стрѣлковъ и охотниковъ въ Вимбледонѣ и Бислей. Его жена, прелестная, изящная женщина, чрезвычайно игривая и привѣтливая, нравилась рѣшительно всѣмъ. Мистриссъ Шлезингеръ, среднихъ лѣтъ вдова, всецѣло поглощенная заботами о своемъ шести-лѣтнемъ ребенкѣ, была почти незамѣтной личностью среди пассажировъ. Высоко-почтенный сэръ Джонъ Стюартъ, пресвитеріанскій священникъ, или конгрегаціоналистъ, былъ человѣкъ чрезвычайно тучный, неподвижный и сонливый, но одаренный изрядной долей добродушнаго юмора.

Наконецъ, упомянемъ еще мистера Джемса Стефенса, стряпчаго изъ Манчестера, младшаго компаньона товарищескаго бюро Хиксонъ, Вардъ и Стефенсъ. Онъ путешествовалъ теперь, по- предписанію врачей, для поправленія здоровья и возстановленія силъ послѣ жестокой инфлуэнцы. Этотъ Стефенсъ, за тридцать лѣть свой жизни, самъ, собственными силами выбился въ люди; начавъ съ того, что протиралъ окна въ помѣщеніи этой самой конторы, онъ въ настоящее время завѣдывалъ всѣми ея дѣлами и состоялъ младшимъ компаньономъ товарищества. Въ теченіе почти всего этого времени онъ положительно зарылся въ сухую техническую работу, жилъ только для того, чтобы удовлетворять старыхъ и пріобрѣтать новыхъ кліентовъ; въ концѣ концовъ, самый умъ и даже самая душа его стали точными и пунктуальными, какъ тѣ статьи законовъ, съ которыми онъ постоянно возился. Его работа превратилась для него въ настоящую потребность, и такъ какъ онъ былъ холостъ, то въ жизни его не было никакого иного интереса, который-бы отвлекалъ его отъ этой работы. Постепенно эта работа засасывала, замуравлявала все его существо, какъ замуравливали заживо погребенную монахиню въ средніе вѣка. Но вотъ пришла болѣзнь и, вырвавъ его изъ этой могилы, выбросила его на широкую дорогу, залитую солнцемъ, бросила его въ круговоротъ жизни, далеко отъ озабоченнаго, дѣловаго Манчестера, отъ его заставленной полками и тяжелой громоздкой мебелью конторы, гдѣ на него со всѣхъ сторонъ смотрѣли мрачные кожаные переплеты сводовъ законовъ. Сначала ему было очень тяжело, и все казалось и глупо, и пусто, и тривіально, въ сравненіи съ его привычной милой рутиной, но затѣмъ, мало по малу, онъ начиналъ прозрѣвать, и ему уже начинало смутно представляться, какъ скучна и тривіальна была его работа въ сравненіи съ этимъ обширнымъ, разнообразнымъ міромъ, который до сихъ поръ былъ для него совершенно непонятенъ, и котораго онъ вовсе не зналъ. Временами ему даже начинало казаться, что этотъ перерывъ въ его дѣловой карьерѣ былъ важнѣе самой карьеры, всякаго рода новые живые интересы начинали овладѣвать его душой, и теперь этотъ человѣкъ среднихъ лѣтъ начиналъ ощущать въ себѣ пробужденіе той молодости чувствъ и впечатлѣній, которыхъ онъ не зналъ въ молодые годы, проведенные въ трудѣ и безпрерывной дѣловой заботѣ. Конечно, характеръ его уже слишкомъ сложился для того, чтобы онъ могъ перестать быть сухимъ педантомъ въ своихъ привычкахъ и разговорѣ, но теперь онъ уже интересовался жизнью, читалъ, наблюдалъ, изучалъ свой «Бэдекеръ», подчеркивалъ въ немъ, отмѣчалъ на поляхъ извѣстныя мѣста, какъ человѣкъ, находящій удовольствіе въ своемъ путешествіи и желающій поучаться. За время рейса отъ Каира онъ успѣлъ особенно сойтись съ миссъ Адамсъ и ея молоденькой племянницей; ея молодость, смѣлость, живость, ея неумолчный говоръ и жизнерадостность нравились ему; она же, въ свою очередь, чувствовала нѣкоторое уваженіе къ его серьезнымъ знаніямъ, его уравновѣшенной натурѣ и жалость къ его узкому кругозору, къ ете замкнутости въ какомъ-то заколдованномъ кругу, лишавшей его возможности широкаго полета мысли, широкихъ кругозоровъ и свободныхъ размаховъ фантазіи, т. е. всего того, что въ ея глазахъ было такъ необходимо. И когда они сошлись и сдружились, и прочіе, глядя на нихъ, когда они, сидя рядомъ, склонялись надъ путеводителемъ, невольно улыбались, смотря на его холодное, нѣсколько сумрачное лицо рядомъ съ цвѣтущимъ, молодымъ, полнымъ жизни личикомъ дѣвушки.

Маленькій «Короско» шипѣлъ, пыхтѣлъ, шумѣлъ, взбивая пѣну за кормой, медленно подвигаясь впередъ по рѣкѣ и производя больше шума ради своихъ пяти узловъ въ часъ, чѣмъ самое большое Атлантическое линейное судно на призовомъ рейсѣ.

Ряды развалинъ возставали по обѣ стороны рѣки, но, по мѣрѣ того, какъ наши пассажиры подвигались впередъ, эти развалины пріобрѣтали иной характеръ; нѣкоторыя изъ нихъ были едва-ли старше христіанской эры. Туристы равнодушно смотрѣли на полу-греческіе барельефы храмовъ, взбирались на холмъ Короско, откуда можно было видѣть выходящее надъ безплодной пустыней востока солнце, и только передъ великимъ святилищемъ Абу-Симбель переходили въ невольное удивленіе передъ этимъ гигантскимъ подвигомъ давно забытой расы, изрывшей самыя нѣдра каменной горы, какъ будто то былъ кусокъ сыра.

Подъ вечеръ, на четвертыя сутки своего путешествія, пассажиры «Короско» прибыли въ Вади-Хальфу съ небольшимъ опозданіемъ вслѣдствіе какого-то незначительнаго поврежденія въ машинѣ; на слѣдующее утро предполагалась общая экскурсія на скалу Абукиръ, съ которой открывается великолѣпный видъ на вторые пороги Нила. Въ половинѣ 9-го, когда всѣ пассажиры находились на палубѣ, среди нихъ появился Мансуръ, драгоманъ и проводникъ въ одно и то же время, полу-коптъ, полу-сиріецъ, и громко, торжественно, какъ онъ это дѣлалъ каждый вечеръ, — объявилъ присутствующимъ программу на завтрашній день. На время тихій говоръ, царившій въ разныхъ углахъ палубы, стихъ, но когда Мансуръ окончилъ и, словно кукла въ театрѣ маріонетокъ, исчезъ въ отверстіи трапа, и его темная юбка, европейскаго покроя куртка и красный тарбушъ потонули во мракѣ, въ отдѣльныхъ группахъ снова завязались прерванные разговоры.

— Такъ я разсчитываю на васъ, мистеръ Стефенсъ, — проговорила миссъ Сади Адамсъ, — что вы разскажете мнѣ все объ этой скалѣ Абукиръ. Я люблю знать, на что смотрю, а не глядѣть на что-то такое, чего не понимаешь, и потомъ, цѣлыхъ шесть часовъ спустя, получать разъясненія, сидя въ своей каютѣ. Я не могу себѣ ясно представить ни Абу-Симбель, ни этихъ стѣнъ, хотя ихъ видѣла только вчера!

— А я такъ и не надѣюсь угоняться за всѣмъ этимъ, — заявила ея тетка, — а вотъ, когда вернусь къ себѣ въ Коммонвельсъ-авеню, гдѣ никакой драгоманъ не будетъ смущать и теребить меня, успѣю прочитать о всемъ этомъ на свободѣ, и тогда только, надѣюсь, начну восхищаться тѣмъ, что здѣсь видѣла; и тогда мнѣ захочется опять вернуться сюда. Впрочемъ, это въ высшей степени мило и любезно съ вашей стороны, мистеръ Стефенсъ, что вы стараетесь освѣдомлять насъ о всемъ!

— Я полагалъ, что вы пожелаете получить точныя свѣдѣнія объ этой мѣстности, миссъ, и потому уже заранѣе приготовилъ маленькій конспектъ по этому поводу! — отвѣчалъ Стефенсъ, передавая миссъ Сади листочекъ бумаги. Она взглянула на этотъ листокъ и весело засмѣялась тихимъ дѣтскимъ смѣхомъ.

— «Re Абукиръ», прочла она. — Скажите, пожалуйста, что означаютъ у васъ эти двѣ буквы. Прошлый разъ вы такъ-же написали на замѣткѣ о Рамзесѣ, "Re Рамзесъ II ч.

— Это дѣловая привычка, миссъ Сади, когда представляютъ кому-нибудь «memo», люди моей профессіи всегда ставятъ «Re».

— Представляютъ что? — переспросила молодая дѣвушка.

— Memo, т. е. memoraidum или, иначе говоря, записку для памяти, и мы ставимъ «Re», т. е. «refaring» (касательно, относительно).

— Это, вѣроятно, очень удобное сокращеніе въ дѣловыхъ бумагахъ, но признайтесь, что оно кажется забавнымъ при описаніи мѣстности или когда рѣчь идетъ о древнихъ египетскихъ царяхъ, не правда ли?

— Нѣтъ, я этого не вижу!.. — сказалъ Стефенсъ.

— Не знаю, правда-ли, что англичане не одарены такимъ юморомъ, какъ американцы, или же это другого рода юморъ!.. — разсуждала Сади такимъ тономъ, какъ будто она размышляла вслухъ. — Мнѣ почему-то казалось, что у нихъ меньше юмора, а между тѣмъ, когда почитаешь Диккенса, Тэккерея, Барри и другихъ юмористовъ, которыми всѣ мы восхищаемся, то начинаешь сознавать, что ошибалась. Кромѣ того, я никогда не слыхала нигдѣ такого искренняго, душевнаго смѣха, какъ въ Лондонскомъ театрѣ. Этотъ господинъ сидѣлъ за спиной моей тети, и каждый разъ, когда онъ начиналъ смѣяться, тетя оглядывалась, полагая, что гдѣ-нибудь отворилась дверь такое сильное движеніе воздуха производилъ его смѣхъ.

— Я желала-бы видѣть законы этой страны, — вставила миссъ Адамсъ старшая тѣмъ рѣзкимъ, металлическимъ голосомъ, которымъ она старалась замаскировывать чувствительность своего сердца. — Я желала-бы внести въ это законодательство свой билль объ обязательномъ промываніи глазъ у дѣтей и объ уничтоженіи этихъ отвратительныхъ яшмаковъ, которые превращаютъ женщину въ тюкъ бумажной ткани, изъ котораго выглядываютъ два черныхъ глаза!

— Я сама никогда не могла понять, зачѣмъ онѣ носятъ ихъ, — говорила Сади, — но однажды я увидала одну изъ этихъ женщинъ безъ яшмака и поняла, почему онѣ его носятъ.

— Ахъ, какъ мнѣ надоѣли .эти женщины! — воскликнула миссъ Адамсъ. — Повѣрите ли, съ такимъ же успѣхомъ можно было бы говорить объ обязанностяхъ, чистотѣ и приличіяхъ ряду камней, какъ этимъ женщинамъ. Это было вчера, въ Абу-Симбель; я проходила мимо одного изъ ихъ домовъ, если можно назвать домомъ этотъ комъ грязи; у дверей сидѣли двое ребятишекъ съ обычной кучей мухъ вокругъ глазъ и громадными прорѣхами въ ихъ жалкой грязной одеждѣ. Я слѣзла съ своего мула, засучила рукава и своимъ носовымъ платкомъ хорошенечко умыла имъ личики, а затѣмъ, доставъ изъ своего мѣшечка иголку съ ниткой и наперстокъ, зашила ихъ прорѣхи. Въ этой дикой странѣ я никогда не съѣзжала на берегъ безъ своего рабочаго мѣшка точно такъ же, какъ безъ бѣлаго зонтика. Умывъ и убравъ ребятишекъ, я вошла въ домъ. Ну, ужъ жилище! Полагаю, что въ свинарникѣ, въ порядочномъ хозяйствѣ, много чище. Сердце мое не выдержало, и я, выгнавъ всѣхъ обитателей изъ этой мурьи, принялась все чистить, мыть и прибирать, какъ наемная поломойка. Я такъ и не видала вашего храма Абу-Симбель, но зато, видѣла столько пыли и грязи, что трудно себѣ представить чтобы такое жилье, величиной съ сорочье гнѣздо, могло вмѣщать все это. Правда, я провозилась въ ихъ мурьѣ часа полтора, но за то, когда покончила съ приборкой, эта хижина была чиста, какъ новенькій деревянный ящичекъ. У меня былъ съ собой No «New-Jork Herald» (Нью-Іоркскій Герольдъ), и я выложила имъ ихъ полки, на которыя въ добромъ порядкѣ разставила ихъ горшки. Когда все было кончено, я вышла на дворъ, чтобы умыть лицо и руки, ставшія темно-кофейнаго цвѣта отъ пыли и грязи, и когда, умывшись, снова проходила черезъ домъ, на порогѣ сидѣли ребята, опять такіе-же мазаные и грязные, съ кучей мухъ вокругъ глазъ и новыми прорѣхами на рубашенкахъ, только на головѣ у каждаго изъ нихъ было по бумажному колпаку, сдѣланному изъ моей газеты… Однако, Сади, уже скоро 10 часовъ, а завтра надо рано встать…

— О, но этотъ пурпурный горизонтъ и свѣтлыя, точно ceребряныя звѣзды такъ прекрасны, что съ ними жаль разстаться! — воскликнула дѣвушка. — Посмотрите только на эту тихую, безмолвную пустыню и эти темные силуэты холмовъ тамъ, вдали… Гдядя на нихъ, какъ-то невольно становится жутко, и если подумать, что мы теперь находимся на самомъ краю цивилизованнаго міра, и что тамъ, за гранью этой свѣтлой полосы, уже нѣтъ ничего, кромѣ дикихъ, кровожадныхъ побужденій, то начинаетъ казаться, будто стоишь на краю великолѣпнаго, дѣйствующаго вулкана… и хорошо, и страшно, и какъ-то торжественно на душѣ!

— Шшъ, Сади, не говори такъ, дитя мое! У меня мурашки по спинѣ бѣгутъ, когда я тебя слушаю… — сказала миссъ Адамсъ старшая.

— Но взгляните только на эту безпредѣльную пустыню которая уходитъ вдаль, насколько только можетъ хватить глазъ, прислушайтесь къ этому унылому напѣву вѣтра, несущагося надъ ней, онъ какъ будто оплакиваетъ что-то, какъ будто ропщетъ… Право, я никогда въ жизни не испытывала столь таинственнаго и торжемтвеннаго настроенія…

Въ это время вдругъ откуда-то изъ-за холмовъ, утопавшихъ въ сумракѣ по ту сторону рѣки, раздался рѣзкій, жалобный, постепенно расплывающійся вой, перешедшій въ протяжный замирающій вопль.

— Боже правый! Что это? — вся измѣнившись въ лицѣ воскликнула миссъ Адамсъ, вскочивъ съ своего мѣста.

— Это просто шакалъ, миссъ Адамсъ, — поспѣшилъ ее успокоить Стефенсъ. — Я слышалъ ихъ крикъ, когда мы ходили смотрѣть сфинксовъ при лунномъ свѣтѣ!

— Будь моя воля, — сказала старая миссъ, — я бы ни за что не поѣхала дальше Ассуана, — я положительно не понимаю, что меня толкнуло везти тебя, моя дѣвочка, на этотъ край свѣта… Твоя мать подумаетъ, что я совсѣмъ потеряла разсудокъ, и я никогда не посмѣю взглянуть ей въ глаза, если съ тобой что-нибудь случится… Я уже всего здѣсь вдоволь насмотрѣлась и хочу теперь только одного, это скорѣе вернуться въ Каиръ!

— Что съ вами, тетя? Съ чего вы вдругъ такъ встревожились? Это совсѣмъ не похоже на васъ, я никогда не видала васъ малодушной!

— Я и сама не знаю, что со мною, Сади, но чувствую себя не совсѣмъ хорошо, а этотъ вой шакала какъ-то особенно разотроилъ меня… Я утѣшаюсь только тѣмъ, что уже завтра послѣ того, какъ мы посмотримъ этотъ храмъ, или скалу, мы отправимся въ обратный путь; я по горло сыта этими храмами, скалами и холмами, мистеръ Стефенсъ! Вѣрьте мнѣ! Ну, пойдемъ, Сади… Спокойной ночи, мистеръ Стефенсъ… Завтра надо рано вставать!

Съ этими словами обѣ дамы удалилась въ свою каюту.

Между тѣмъ monsieur Фардэ воодушевленно, по обыкновенію, бесѣдовалъ съ молодымъ Хидинглей.

— Дервишей никакихъ не существуетъ, мистеръ Хидинглей! — говорилъ онъ на прекрасномъ англійскомъ языкѣ, но растягивая нѣкоторые слоги во французской манерѣ. — Ихъ нѣтъ, они вовсе не существуютъ, говорю вамъ!

— Хмъ, а я полагалъ, что всѣ лѣса кишатъ ими! — возразилъ молодой американецъ.

Monsieur Фардэ взглянулъ по направленію, гдѣ горѣлъ красненькій огонекъ сигары полковника Кочрэнь, и продолжалъ нѣсколько понизивъ голосъ:

— Вы — американецъ и не любите англичанъ, мы въ Европѣ всѣ это отлично знаемъ!

— Ну, я этого не скажу! Мы, конечно, имѣемъ свой претензіи противъ нихъ, и нѣкоторые изъ насъ, преимущественно ирландскаго происхожденія, дѣйствительно не терпятъ англичанъ, но большинство ихъ любовно относится къ своей прежней, старой родинѣ; многое въ англичанахъ возмущаетъ и раздражаетъ насъ порою, но, въ сущности, все же это родственный намъ народъ!

— Eh bien! — сказалъ французъ. — Во всякомъ случаѣ, я могу вамъ сказать то, чего не могъ бы сказать англичанину, не обидѣвъ его, а потому могу сказать, что эти дервиши были выдуманы лордомъ Кромеромъ въ 1885 г., объ этомъ писали и «La Patrie», и другія изъ нашихъ хорошо освѣдомленныхъ газетъ и журналовъ!

— Но это что-то невѣроятное! Неужели вы хотите сказать, monsieur Фардэ, что и осада Хартума, и смерть Гордона, все это было не что иное, какъ грандіозный обманъ, комедія!?

— Я не стану отрицать, что тогда было небольшое возмущеніе, но оно было чисто мѣстное, и о немъ давно уже забыли, а съ того времени въ Суданѣ царили безусловный миръ и спокойствіе!

— Но я слышалъ даже въ послѣднее время о набѣгахъ, читалъ о стычкахъ въ ту пору, когда арабы старались захватить Египетъ. Два дня тому назадъ мы проѣзжали Тоски, и драгоманъ сообщилъ намъ, что тамъ была битва, или сраженіе, неужели и это все обманъ?

— Баа, другъ мой, вы не знаете англичанъ! Вы смотрите на нихъ, на ихъ самодовольныя лица и говорите себѣ: «это славные, добродушные люди, которые никому не желаютъ зла» — но вы ошибаетесь: они все время слѣдятъ, высматриваютъ и стараются нигдѣ не пропуститъ своей выгоды. «Египеть слабъ, не будемъ зѣвать!» — говорятъ они и, словно туча морскихъ чаекъ, налетѣли они на страну. «Вы не имѣете на Египеть никакихъ правъ, убирайтесь вонъ оттуда», — говорятъ имъ, но Англія уже начала все подчищать, прибирать, приводить въ порядокъ, точь въ точь, какъ наша милая миссъ Адамсъ въ хижинѣ арабовъ."Убирайтесь вонъ", — говорятъ имъ. — «Конечно, конечно», отвѣчаетъ Англія, — «подождите только минутку, пока я всего не приведу въ надлежащій порядокъ». И свѣтъ ждетъ годъ и полтора, затѣмъ ей снова говорятъ: «Да убирайтесь-же вонъ»! — «Погодите всего еще одну минутку, видите, въ Харгумѣ безпорядки и смуты; какъ только я съ этимъ покончу, то буду рада уйти отсюда». И опять ждутъ, пока все уладится, и тогда опять говорятъ имъ: «Да уберетесь-ли, наконецъ»?! — «Какъ могу я уйти отсюда», — возражаетъ Англія, — «когда здѣсь все еще продолжаются набѣги и стычки. Если мы очистимъ Египетъ, то онъ безъ насъ погибнетъ, его сотрутъ съ лица земли». «Но теперь нѣтъ уже никакихъ стычекъ и набѣговъ», — возражаютъ ей. — «Нѣтъ? Развѣ нѣтъ набѣговъ»? — спрашиваетъ Англія, — и смотришь, спустя какую-нибудь недѣлю, а то и меньше, газеты уже съ шумомъ оповѣщаютъ цѣлый міръ о новомъ набѣгѣ дервишей. О, мы не такъ слѣпы, какъ они думаютъ! Нѣтъ, мистеръ Хидинглей, мы отлично понимаемъ какъ подобныя штуки устраиваются: нѣсколько десятковъ бедуиновъ, небольшой бакшишъ, нѣсколько десятковъ холостыхъ патроновъ, — и вотъ вамъ набѣгъ!

— Все это прекрасно, и и очень доволенъ, что узналъ, какъ это на самомъ дѣлѣ дѣлается, такъ какъ я не рѣдко положительно недоумѣвалъ. Но, скажите мнѣ, какая отъ всего этого выгода для Англіи?

— Какая выгода? Она владѣетъ фактически страной!

— А-а, понимаю, она находитъ прекрасный рынокъ для сбыта англійскихъ товаровъ!

— И этого мало. Она отдаетъ всѣ выгоднѣйшія концессіи англичанамъ; хотя-бы взять для примѣра желѣзную дорогу, идущую вдоль теченія Нила черезъ всю страну. Это было-бы весьма выгодное для Англіи предпріятіе, какъ вы полагаете?

— Безъ сомнѣнія! Кромѣ того, Египетъ, вѣроятно, долженъ содержатъ всѣхъ этихъ красно-мундирщиковъ?

— Египетъ, нѣтъ, monsieur; имъ платитъ и ихъ содержитъ Англія!

— Но, въ такомъ случаѣ, мнѣ кажется, что англичане тратятъ здѣсь много денегъ и труда и взамѣнъ всего этого получаютъ не Богъ вѣсть какую прибыль, но они, конечно, лучше меня знаютъ свое дѣло, и если имъ не надоѣло постоянно поддерживать порядокъ въ странѣ, охранять границы отъ набѣговъ дервишей, то я, право, не вижу, зачѣмъ другимъ протестовать противъ этого. А, вѣдь, никто, полагаю, не можетъ отрицать, что благоденствіе страны значительно увеличилось съ тѣхъ поръ, какъ англичане пришли сюда, и, какъ слышу, бѣднѣйшее населеніе страны теперь легче можетъ добиться справедливости, чѣмъ раньше!

— Пусть такъ! — воскликнулъ французъ. — Но, скажите мнѣ на милость, что они тутъ дѣлаютъ? Кто ихъ звалъ сюда? Пусть они торчатъ у себя, на своемъ островѣ! Не можемъ-же мы допустить, чтобы они разбрелись рѣшительно по всему свѣту!

— Да, конечно, мы, американцы, живемъ у себя и въ другія страны не лѣземъ, но это потому, что у насъ пока земли въ волю. Ну, а если-бы мы расплодились настолько, что стали-бы сталкивать другъ друга въ море, то и мы были-бы принуждены присоединить себѣ чужія земли. Въ настоящее же время хозяйничаютъ здѣсь, въ Абиссиніи, — итальянцы, въ Египтѣ — англичане, въ Алжирѣ — французы!

— Французы! — воскликнулъ monsieur Фардэ. — Алжиръ принадлежитъ Франціи, monsieur, вы, вѣроятно, изволите смѣяться! Честь имѣю пожелать вамъ покойной ночи! — съ этими словами онъ довольно порывисто всталъ и удалился, съ видимымъ чувствомъ оскорбленнаго патріотизма, въ свою каюту.

II.

Молодой американецъ стоялъ съ минуту въ нерѣшимости, идти-ли ему внизъ и занести въ свой путевой дневникъ впечатлѣнія дня, какъ онъ то дѣлалъ ежедневно, по просьбѣ сестры, оставшейся дома, или-же присоединиться къ полковнику Кочрэнь и Сесилю Броунъ, огоньки сигаръ которыхъ свѣтились въ дальнемъ концѣ палубы.

— Идите сюда, Хидинглей! — крикнулъ полковникъ, подвигая ему складной стулъ. — Идите, я вижу, что Фарде начинилъ васъ политикой, мы здѣсь полечимъ васъ отъ его болѣзни!

— Мнѣ подобные разговоры о политикѣ кажутся настоящимъ преступленіемъ въ такую ночь, какъ эта, — сказалъ молодой денди дипломатъ. Какой дивный ноктюрнъ въ голубыхъ тонахъ! Точное воплощеніе одной изъ дивныхъ пѣсенъ Мендельсона, гдѣ всѣ тѣ тончайшіе оттѣнки ощущеній, которыхъ мы не можемъ выразить въ словахъ, передаются нѣжной гармоніей звуковъ!

— Сегодня пустыня и весь этотъ пейзажъ какъ-то особенно суровы и мрачны! — сказалъ американецъ. — Они производятъ на меня то-же впечатлѣніе безпощадной силы и мощи всесокрушающаго Атлантическаго океана въ холодный и пасмурный зимній день. Быть можетъ, это впечатлѣніе получается вслѣдствіе того, что мы знаемъ, что находимся на рубежѣ цивилизованнаго міра, и что за этимъ рубежомъ не существуетъ никакихъ правъ и законовъ. Не знаете-ли, полковникъ, далеко-ли мы сейчасъ отъ дервишей?

— Хмъ, на арабской сторонѣ, — сказалъ полковникъ Кочрэнь, — мы имѣемъ египетскій укрѣпленный лагерь Сарра, въ 40 миляхъ къ югу отсюда, за которымъ на протяженіи 60 миль раскинулась совершенно дикая мѣстность; за предѣлами ея находится дервишскій постъ Акашехъ; по сю-же сторону насъ ничто отъ дервишей не отдѣляетъ, здѣсь они считаютъ себя хозяевами!

— А Абукиръ, кажется, на этой сторонѣ?

— Да, вслѣдствіе этого въ послѣдніе годы воспрещалось туристамъ предпринимать экскурсіи къ скалѣ Абукиръ, но теперь здѣсь гораздо спокоинѣе!

— Что же, собственно говоря, мѣшаетъ имъ являться сюда? — спросилъ Хидинглей,

— Рѣшительно ничего! — отвѣтилъ Сесиль Броунъ.

— Ничего, кромѣ чувства, страха и опасенія, что имъ не удастся вернуться въ свою кочевку. Это не такъ-то легко сдѣлать, когда ихъ верблюды будутъ истощены длиннымъ переходомъ черезъ пустыню, а животныя гарнизона Хальфы, свѣжіе и въ отличномъ состояніи, будутъ преслѣдовать ихъ по пятамъ!

— Ну, на ихъ чувство страха, мнѣ кажется, не слишкомъ можно полагаться! — своимъ обычнымъ, небрежно сонливымъ тономъ замѣтилъ молодой дипломатъ. — Многіе изъ нихъ не только не боятся, а даже ищутъ смерти и больше всего полагаются на волю судьбы. Всѣ они безпредѣльные фаталисты, это не подлежитъ сомнѣнію!

— Такъ вы полагаете, что эти дервиши серьезная опасность для Египта? — спросилъ Хидинглей, Monsieur Фардэ, напримѣръ, полагаетъ, что эта опасность не столь велика!

— Я не богатый человѣкъ, мистеръ Хидинглей, — сказалъ полковникъ Кочрэнь-Кочрэнь, — но готовъ поставить на карту все, что имѣю, за то, что не позднѣе, какъ черезъ три года послѣ того, какъ англичане очистятъ Египетъ и предоставятъ его своимъ собственнымъ силамъ, дервиши будутъ на побережьи Средиземнаго моря, и тогда, прощай, вся современная и древняя цивилизація Египта! Прощайте, всѣ сотни милліоновъ, потраченныхъ на эту страну! Прощай, всѣ тѣ великіе памятники древности, которые такъ драгоцѣнны теперь въ нашихъ глазахъ!

— Однако, полковникъ, — смѣясь, возразилъ молодой американецъ, — вы, конечно, не думаете, что они разрушатъ пирамиды?

— Трудно сказать, что они могутъ сдѣлать. Вѣдъ, въ свой послѣдній набѣгъ на эту страну они сожгли библіотеку Александріи. Вы знаете, что, согласно Корану, всякое изображеніе или подобіе человѣка есть грѣховный предметъ, на этомъ основаніи они должны разрушить сфинксовъ и колосовъ, и статуи Абу-Симбеля!

— Ну, предположимъ, что все это такъ, тѣмъ не менѣе, я не могу понять, какой интересъ, какая выгода англичанамъ тратить столько средствъ и силъ и заботъ на эту страну; какое преимущество имѣетъ она отъ этого передъ Франціей и Германіей, напримѣръ, которыя не тратятъ на Египетъ ни цента?

— Это самое спрашиваютъ себя и многіе англичане, — замѣтилъ Сесиль Браунъ, — я того мнѣнія, что мы уже достаточно долго несли обязанности всемірной полиціи. Мы очищали моря отъ пиратовъ и работорговцевъ, теперь мы освобождаемъ и очищаемъ эту страну отъ дервишей и разбойниковъ и постоянно, вездѣ и всюду стоимъ на стражѣ интересовъ цивилизаціи. И всѣ къ этому до того привыкли, что, что-бы не случилось на этой планетѣ, весь свѣтъ въ одинъ голосъ восклицаетъ: что же смотритъ Англія! Возстанутъ ли Курды въ малой Азіи, или разразится военный бунтъ въ Египтѣ, или походъ въ Суданъ, — все это спрашивается съ Англіи. И за всѣ свои хлопоты и труды, какъ это всегда бываетъ, получаемъ только брань и пинки, какъ настоящіе наши мэны, когда они арестуютъ какого-нибудь негодяя. И зачѣмъ только мы это дѣлаемъ? Пусть Европа сама блюдетъ свои интересы и дѣлаетъ для себя свою грязную работу!

— Такъ-съ! — сказалъ полковникъ Кочрэнь-Кочрэнь, скрестивъ свои вытянутыя ноги и откидываясь на спинку своего стула, какъ человѣкъ, собирающійся высказать свое строго установившееся мнѣніе. — Я долженъ вамъ сказать, Браунъ, что совершенно не согласенъ съ вами! Вы высказали крайне узкій взглядъ на наши національные и общечеловѣческія обязанности. Я полагаю, что, превыше всякой дипломатіи и часто національныхъ интересовъ, есть великая, правящая міромъ и судьбами людей и народовъ сила, извлекающая изъ каждаго народа все, что онъ можетъ дать лучшаго, и отдающая все это на общее благо всего человѣчества. Какъ только какой-нибудь народъ перестаетъ быть пригоднымъ для этой цѣли, онъ тотчасъ-же отчисляется въ запасъ изъ дѣйствующей арміи на нѣсколько вѣковъ, пока не вернетъ себѣ прежнія силы и доблести. Это мы видѣли на Греціи, Римѣ, Испаніи. Я глубоко убѣжденъ, что ни одинъ человѣкъ, ни одинъ народъ не существуетъ на землѣ для того только, чтобы дѣлать то, что пріятно и что выгодно, и часто бываетъ призванъ дѣлать именно то, что ему и непріятно, и не выгодно, — но что должно послужить ко всеобщему благу, и никто не вправѣ отказываться отъ своей миссіи!