Дело жизни (Тимковский) — ДО

Front matter

Дѣло жизни.

Сцены въ 5-ти дѣйствіяхъ,

Н. И. ТИМКОВСКАГО

I. Кирилловна, Любаша.

Кирилловна. Надо, чтобы все было какъ слѣдоваетъ. Анна Родіоновна праздничный севризъ вынула: этотъ надо назадъ снесть. (Указываетъ на старый приборъ). Гость-то не маленькій: заводчикъ… тысячникъ большой… вотъ бы за кого Танечку выдать, любо-дорого!

Любаша. Ну, баушка, велика радость за старика выходить…

Кирилловна. Это по нашему, по деревенскому, коли сорокъ лѣтъ, такъ и старъ. А по господски онъ въ самой порѣ.

Любаша. Барыня-то, чай, за доктора выдетъ. У нихъ ужъ, чай, давно все слажено.

Кирилловна. Нѣтъ, за Андрея бы Палыча куда бы лучше. Тогда и Глѣбъ Гаврилычъ опять оперуется, а то раззорилъ онъ себя съ этими мужланами.

Любаша. Глѣбъ Гаврилычъ такой для простого народа радѣтель, ужъ это надо къ чести ему приписать.

Кирилловна. Ну да, къ чести… всаживаетъ, всаживаетъ въ нихъ, а они нешто чувствуютъ что? Имъ бы только содрать съ кого. Знамо, мужичьи хари. Вотъ и староста нашъ говоритъ: «мирволитъ, гытъ, баринъ этимъ идоламъ. У меня, гытъ, только что руки связаны, а то бы я ихъ вотъ какъ!». Поди-ка, другой севризъ принеси, да варенья… да полотенце чистое. (Приставляетъ стулья къ столу).

Любаша. (Направляясь съ подносомъ къ столу). Знаю я старосту-то: Севастьянычъ умѣетъ юлить передъ бариномъ, а ужъ такой-то кляузникъ, не приведи Господи!

2. Гаврила Ивановичъ (въ фуражкѣ съ дворянской кокардой, съ цвѣткомъ въ петличкѣ, съ тросточкой въ рукахъ, входитъ изъ парка и, встрѣтясь съ Любашей, хватаетъ ее).

Гаврила Ивановичъ. Стой! Говори: откуда и куда? (Заигрываетъ съ ней).

Любаша. Оставьте, Гаврилъ Иванычъ, — чтой-то, право!

Гаврила Ивановичъ. Говори: много хозяйскаго чаю-сахару воруешь, а?

Любаша. Пустите, а то вотъ подносъ такъ и грохну… сейчасъ умереть, грохну!

Гаврила Ивановичъ. А я изъ жалованья вычту.

Кирилловна. И посмотрю я на васъ, Гаврила Иванычъ. (Тотъ отходитъ отъ Любаши, которая уходитъ въ крыльцо): волосъ на головѣ нѣтъ, а глазъ все коситъ, все коситъ…

Гаврила Ивановичъ. Но — не забываться!

Кирилловна. Эхъ, Гаврила Иванычъ, Гаврила Иванычъ, вѣдь, въ субботу въ обѣдъ будетъ сто лѣтъ.

Гаврила Ивановичъ. Всю жизнь твержу тебѣ, старая кочерыжка, что я не Гаврила, а Гавріилъ!

Кирилловна. Гавріилъ-то, чай, въ писаніи…

Гаврила Ивановичъ. Васъ, сиволапыхъ, хоть въ трехъ щелокахъ вари, все вы будете невѣжды и свиньи. Я всегда говорилъ это. (Любаша возвращается съ новымъ приборомъ на подносѣ, съ вазочкой варенья и чайнымъ полотенцемъ). Впрочемъ, чортъ съ вами, коли вы обращенія не понимаете: съ вами баринъ шутитъ, а вы… (Увидавъ около стола соръ). Это что: соръ? Подмести немедленно: въ 24 часа! Чуть не доглядишь, сейчасъ вездѣ грязь разведутъ. Только срамите меня передъ Андреемъ Павловичемъ. Я вотъ приду: я васъ тогда палкой. (Останавливаясь на верхней ступенькѣ террасы). Живо! Въ 24 часа! (Уходитъ черезъ террасу въ комнаты. Любаша достаетъ изъ-за крыльца вѣникъ и подметаетъ соръ).

Кирилловна. Самого-бы палкой-то. Умѣетъ только денежки по вѣтру пущать, да съ бабами баловаться. (Вынимаетъ изъ вазочки съ вареньемъ ложку, наскоро облизываетъ ее и кладетъ въ полоскательную чашку).

Любаша. Человѣкъ старый, мастистый, а этакъ озорничаетъ. А еще образованный.

Кирилловна. Вотъ погоди: и ты образуешься, — тоже безобразить будешь. (Любаша оставляетъ вѣникъ, украдкой вынимаетъ изъ кармана книжку и разсматриваетъ ее).

Любаша. Отъ ученья-то, баушка, люди великатнѣе дѣлаются.

Кирилловна. Ну да, «великатнѣе!» Вонъ, Домна-то…

Любаша. А что-жъ? изъ мужичекъ, а за учителя вышла. А вѣдь босая бѣгала.

Кирилловна. (Взглянувъ на Любашу). Ты это чегой-то, уткнумши носъ въ книжку, стоишь?

Любаша. Барышня дала сейчасъ. Занятная книжка: какъ все на землѣ устроено, откуда вѣтеръ дуетъ и откуда дождикъ проистекаетъ.

Кирилловна. Брось, брось! Ишь, какая начетница объявилась. Мудрите вы съ барышней больно. Вотъ за это и нѣтъ вамъ второй мѣсяцъ дождя, хоть пополамъ разорвитесь. Ты, Любка, не смѣй у меня учиться вплотную, а то за косы… (Любаша прячетъ книжку въ карманъ).

3. Дворянчиковъ. (Выходитъ изъ комнатъ черезъ террасу).

Дворянчиковъ. Добролюбивые люди, нѣтъ ли здѣсь папиросочки?

Кирилловна. А вы бы, Егоръ Тарасовичъ, свои завели, а то все на господскіе льститесь.

Дворянчиковъ. «Господскія»… Словно я лакей. Ты, Ѳедосья Кирилловна, вообще много позволяешь себѣ — да!

Кирилловна. Ишь вѣдь: невеликъ человѣкъ, а какой гнѣвливый.

Дворянчиковъ. Врешь! я великъ человѣкъ, потому что я служу великому дѣлу. Я — учитель, а не прихлебатель!

Кирилловна. Ну, какъ есть масло на сковородѣ: зашипитъ, забрыжжетъ, а все ни къ чему. (Домна Захаровна останавливается въ дверяхъ на террасѣ). Вонъ, гляди, жена идетъ. (идетъ къ крыльцу).

4. Домна Захаровна.

Домна Захаровна. (Сходитъ съ террасы, подозрительно). Егоръ, ты чего тутъ?

Дворянчиковъ. Хотѣлъ папироску…

Домна Захаровна. (Насмѣшливо и недовѣрчиво). Папироску?

Кирилловна. Любка, уйди отъ грѣха. (Уходитъ въ крыльцо; Любаша за нею).

Дворянчиковъ. Живешь, живешь ты, Домна Захаровна, а все у тебя вентиляція въ головѣ свиститъ.

Домна Захаровна. Ну, ну… Денегъ-то у Глѣба Гаврилыча просилъ?

Дворянчиковъ. Его сейчасъ дома нѣтъ. Да если бы и былъ дома… Какія у него деньги?

Домна Захаровна. Прогорѣлъ, стало-быть, съ мужиками со своими? Какъ же теперь намъ быть то? Вѣдь этакая незадача! Недаромъ я нынче во снѣ все въ банѣ мылась.

Дворянчиковъ. Эхъ, Домна, погрязла ты въ суевѣріи. А еще брала у меня уроки самообразованія!

Домна Захаровна. Ну, ты своей ученостью передо мной не хвастай. Ученье-то идетъ въ прокъ умнымъ — а ты какой добычникъ?

Дворянчиковъ. Домна Захаровна, когда же ты перестанешь шпынять меня? Это наконецъ просто… Живемъ, благодареніе Богу, съ голоду не умираемъ.

Домна Захаровна. А на черный день что у насъ есть? Прямые нигилисты.

Дворянчиковъ. Домна Захаровна, «нигилистъ» — значитъ…

Домна Захаровна. А, поди ты въ бучило! Народилъ дѣтей, а самъ… Тебѣ сказано: надо корову купить. Настасья говоритъ: у Лаптевыхъ по случаю неурожая корова задешево продается… Ты вотъ что: проси у этого заводчика. Слышишь?

Дворянчиковъ. Что ты, что ты! Повернется ли языкъ? Съ какой радости онъ будетъ давать намъ деньги?

Домна Захаровна. Эхъ ты, нескладеха! У него денегъ то, чай, бурунъ цѣльный: онъ — матеріалистъ, а мы съ съ тобой…

Дворянчиковъ. Домна Захаровна, «матеріалистъ» — значитъ…

Домна Захаровна. А еще лучше: просись къ нему на заводъ въ новую школу. Чай, видѣлъ, какое онъ у себя училище взгрохалъ? чета здѣшнему.

Дворянчиковъ. Ну, что ты говоришь, Домаша? Я горжусь, что столько лѣтъ работалъ здѣсь съ Глѣбомъ Гавриловичемъ на родной нивѣ, и вдругъ взять, да перебѣжать на заводъ!

Домна Захаровна. А ты посмотри, какую квартиру тамъ для учителя отдѣлали? Всякому пальчику по чуланчику! по крайности, не въ тѣснотѣ будемъ.

Дворянчиковъ. Да вѣдь мы школу-то здѣшнюю, можно сказать, вмѣстѣ съ Глѣбомъ Гаврилычемъ строили. Вѣдь я тутъ съ самаго основанія завелся… Насъ съ Глѣбомъ Гаврилычемъ идея связываетъ, — какъ ты этого не понимаешь? Да, кромѣ того, сколько онъ намъ съ тобой помогалъ: вѣдь все его попеченіями…

5. Таня (въ малороссійскомъ костюмѣ, сходитъ съ террасы, держа въ рукахъ коробку съ коллекціей и книгу).

Таня (идетъ къ Домнѣ Захаровнѣ). Вотъ вамъ, Домна Захаровна, книгу. Не знаю только, по вкусу ли придется.

Домна Захаровна (беретъ книгу). Благодарствуйте. Мнѣ, коли романъ, такъ, по крайности, какой-нибудь психическій. (Разсматриваетъ книгу, слѣдя ревнивымъ взглядомъ за Таней и мужемъ).

Таня. Хочу похвастать передъ вами, Егоръ Тарасовичъ. (Открываетъ передъ нимъ коробку). Составляю коллекцію для школы.

Дворянчиковъ. (Смотритъ въ коробку). А!.. Жучки… Козявочки… Такъ… такъ. Честь вамъ и слава. Сѣйте разумное, доброе, вѣчное.

(Любаша вноситъ самоваръ, ставитъ его на столъ и уходитъ).

Домна Захаровна (съ скрытымъ раздраженіемъ). Егоръ, пора домой.

Таня. А чаю? (Ставитъ коробку на садовую скамейку и завариваетъ чай).

Домна Захаровна. Нѣтъ, покорно благодарю. (Мужу). Пойдемъ.

Дворянчиковъ. Я бы, Домаша, чепурушечку выпилъ. (Домна Захаровна дѣлаетъ сердитое движеніе. Входитъ черезъ паркъ Корягинъ).

6. Корягинъ.

Корягинъ. Здравствуйте. (Здоровается съ Таней). Вотъ вамъ почта. (Отдаетъ Танѣ газеты и письма). Дайте мнѣ за это чаю.

(Здоровается съ Дворянчиковымъ). Фу, духота какая. (Снимаетъ шляпу, обмахивается ею, потомъ садится къ столу, просматриваетъ газеты).

Таня (наливаетъ Корягину и Дворянчикову, бѣгло просматриваетъ почту, потомъ идетъ къ качелямъ и, стоя, качается на нихъ),

Домна Захаровна (мужу). Ну, выпей, что ли чаю, да приходи… (идетъ).

Дворянчиковъ. Я вотъ тутъ газетинку… (Выбираетъ газету).

Домна Захаровна (Останавливаясь). Докторъ, вы шли — не видали моего индюка?

Корягинъ. Не имѣлъ удовольствія.

Домна Захаровна. Пропалъ, проклятущій; пойтить, поискать. (Идетъ).

Таня. Придете на засѣданіе-то?

Домна Захаровна. Гдѣ ужъ мнѣ… (съ ироніей). У васъ все народъ образованный… Ну, да, коли зовете, такъ вотъ управлюсь — приду послушать умныя рѣчи. (Уходитъ. За сценой слышенъ ея голосъ, зовущій индюка): «Пыря, пыря!»

Дворянчиковъ (выбравъ себѣ газету). А я, пока что, удалюсь въ бесѣдку да почитаю, что на Божьемъ свѣтѣ дѣлается. (Беретъ стаканъ съ чаемъ и уходитъ).

Корягинъ. Что это какъ вы расфрантились? Не для заводчика-ли?

Таня. Обыкновенный малороссійскій костюмъ.

Корягинъ. Этотъ господинъ опять у васъ торчитъ? Я видѣлъ здѣсь его коляску.

Таня. Онъ, должно быть, въ паркѣ съ мамой.

Корягинъ. Чего это онъ повадился?

Таня. Да вѣдь онъ давнишній знакомый и папы и мамы.

Корягинъ. Ну, папа-то не большой охотникъ до него. Не знаю, какъ мама.

Таня. Мнѣ очень непріятно, что онъ все съ мамой.

Корягинъ. А не съ вами?

Таня. Это что еще? Я говорю вамъ про маму. Она какъ-то измѣнилась…

Корягинъ. Къ худшему?

Таня. Да… Впрочемъ, все это глупости: мама не можетъ измѣниться къ худшему. (Задумчиво). Съ ней что-то сдѣлалось еще съ того времени, какъ умеръ Коля…

Корягинъ. Съ тѣхъ поръ прошло больше года: не все же тосковать. (Издали доносятся чуть слышно звуки пастушьяго рожка)

Таня. Она такъ любила Колю… и потомъ все это такъ неожиданно вышло. Я сама, какъ только вспомню своего братишку… (съ глубокимъ чувствомъ) Господи, какой чудный мальчикъ былъ.

Дворянчиковъ (выходитъ изъ бесѣдки, щелкая пальцемъ по газетѣ). Въ Ирландіи то какія дѣла дѣлаются, — а? Молодчага у нихъ этотъ… какъ его? (ставя передъ Таней стаканъ). Позвольте еще стаканчикъ… Еще пишутъ; новая экспедиція къ сѣверному полюсу поѣхала. Я объ этомъ размышляю такъ: ну, откроютъ они полюсъ, — да кому же отъ этого теплѣе станетъ? Димитрій Николаевичъ, одолжите папиросочку.

Корягинъ. Вы знаете, что я не курю.

Дворянчиковъ. Ахъ, вѣдь и правду. А я своихъ не держу, дабы курить поменѣе. (Беретъ налитый Таней стаканъ и идетъ въ бесѣдку). Полюсъ, полюсъ… Что такое полюсъ? Массѣ-то что отъ этого… черному-то народу? Не понимаю… (скрывается въ бесѣдкѣ).

(Влетаетъ изъ парка Марья Платоновна).

7. Марья Платоновна.

Марья Платоновна. Почта, говорятъ, пришла?.. Письма есть?

Таня (радостно). Марья Платоновна! (Бросается обнимать ее).

Марья Платоновна. Да, вѣдь видѣлись утромъ, видѣлись… Смерть устала, а скоро опять бѣжать. Дайте чашечку. (Таня наливаетъ). А, и хлѣбъ есть? Отлично… (Наскоро перебравъ почту). Писемъ мнѣ нѣтъ. А что пишутъ о медицинскихъ курсахъ?

Корягинъ. Ничего.

Марья Платоновна. Не можетъ быть. Такъ о чемъ же они пишутъ? (Наскоро пьетъ чай и ѣстъ хлѣбъ). А гдѣ Глѣбъ Гавриловичъ? Не возвращался еще?

Дворянчиковъ. (Входитъ въ возбужденіи съ газетой). Огуречниковъ то! представьте себѣ: въ инспектора попалъ, — а? Здравствуйте, Марья Платоновна, (здоровается). (Танѣ). Еще стаканчикъ соблаговолите: духотища, сушь, испаряемость страшная… (Таня наливаетъ ему).

Марья Платоновна. Ваша жена сейчасъ забѣгала ко мнѣ въ больницу за своимъ индюкомъ. Зачѣмъ ее индюкъ попадетъ къ намъ? Не лѣчиться же… Про какого Огуречникова вы говорите?

Дворянчиковъ. Мой однокашникъ: вмѣстѣ въ бабки играли… Теперь, изволите видѣть, инспекторомъ народныхъ училищъ задѣлался, фортуну свою завоевалъ. Мы тутъ съ индюками возимся, а онъ вонъ какъ шарахнулъ… чудеса въ рѣшетѣ! (Слышится звукъ подъѣхавшаго экипажа).

Марья Платоновна. Что же вы завидуете?

Дворянчиковъ. Ничего я не завидую, а только диву даюсь. Что такое Огуречниковъ? Не болѣе, какъ Володька Огуречниковъ только и всего. (Звукъ рожка замолкаетъ).

8. Черемисовъ (входитъ, выколачивая съ своею платья вѣткой пыль).

Черемисовъ. (Издали). Ну, наглотался я пыли! Такъ все пересохло: въ полѣ — страшно смотрѣть… Здравствуйте, докторъ. (Здоровается). А Марья Платоновна, моторный человѣкъ! (Протягиваетъ ей руку).

Марья Платоновна (здороваясь съ нимъ). Вотъ модникъ какой: по десяти разъ на дню здоровается.

Черемисовъ (выколачивая съ картуза пыль). Всю дорогу чихалъ отъ пыли. Въ горлѣ першитъ.

Таня (подаетъ ему стаканъ съ чаемъ). Папа, вотъ тебѣ чай.

Черемисовъ. Спасибо, Танюшка… Поцѣловалъ-бы тебя, если бы не былъ похожъ на трубочиста отъ пыли.

Таня (подставляетъ отцу щеку). Ничего, цѣлуй.

Черемисовъ. Ну, ладно, коли такъ. (Цѣлуетъ ее, потомъ обращается къ Марьѣ Платоновнѣ). Дайте-ка папироску: съ утра не курилъ. Эта Кирилловна вѣчно упрячетъ папиросы такъ, что самъ дьяволъ не найдетъ. (Таня уходитъ въ комнаты).

Дворянчиковъ. Оберегаетъ господское добро.

Черемисовъ. Я сегодня изъ-за нея безъ папиросъ уѣхалъ. (Беретъ изъ портъ-сигара Марьи Платоновны папироску и закуриваетъ. Тоже дѣлаетъ Дворянчиковъ. Марья Платоновна также закуриваетъ). Ну, что у васъ новенькаго?

Марья Платоновна. Ничего особеннаго. Попадья восьмого субъекта родила.

Черемисовъ. Ну, ужъ это какъ будто и лишнее.

Марья Платоновна. Ничего не лишнее. Чѣмъ больше людей, тѣмъ лучше.

Черемисовъ. Народилась куча дѣтей — хорошо; перемерли всѣ — еще лучше?.. Молодецъ у меня Марья Платоновна!

Таня (входитъ съ табакомъ и гильзами). Я тебѣ, папа, набью сейчасъ. (набиваетъ папиросы).

Марья Платоновна (Черемисову). Вы скажите лучше, какъ у васъ съ попечительствомъ?.. Я затѣмъ и забѣжала; вѣдь вы по дѣламъ попечительства ѣздили?

Черемисовъ. Да что! Скверно. Марксистъ Тарасовъ не выноситъ народника Лазуринскаго; тотъ, въ свою очередь, не терпитъ Тарасова. Вотъ тутъ и налаживай какое-нибудь общее дѣло.

Марья Платоновна. Я ужъ по вашему лицу вижу, что неладно. (Танѣ). Давайте, я буду набивать: не люблю сидѣть безъ дѣла. (Набиваетъ папиросы).

Таня. Папа, тутъ письмо тебѣ. (Черемисовъ беретъ письмо и читаетъ).

Дворянчиковъ. Чѣмъ бы помочь сообща мужичку въ его бѣдственномъ положеніи, — а они замѣсто того… Вотъ ужъ именно: паны дерутся, а у хлопцевъ чубы трещатъ.

Таня. Какъ имъ не стыдно!

Черемисовъ (кончивъ читать). Духанинъ отказывается участвовать въ попечительствѣ: пишетъ, что ему противно видѣть передъ собой выхоленную физіономію господина Крутогорова.

Марья Платоновна. Ахъ онъ постылый!

Таня. Какъ это гадко!

Корягинъ. Все личные счеты да самолюбія дрянныя…

Дворянчиковъ. Вотъ бы кого привлечь: Крузова. Капиталистъ, связи большія имѣетъ въ Петербургв… да и здѣсь всѣ подъ его дудку пляшутъ.

Черемисовъ. Съ заводчикомъ я не желаю имѣть ничего общаго.

Марья Платоновна. Тоже личные счеты?

Черемисовъ (сурово). У насъ никакихъ счетовъ нѣтъ. Намъ съ нимъ нечего дѣлить; но и дѣлать вмѣстѣ тоже нечего.

Марья Платоновна. Да просто берите съ него на попечительство деньги — и все тутъ. (Слышенъ звукъ подъѣхавшаго экипажа).

Черемисовъ. Деньги, деньги… Что такое деньги? Надо хоть немножко души дать. Надо свой личный трудъ вложить.

Дворянчиковъ. Кто-то подъѣхалъ.

Корягинъ. Ужъ не на засѣданіе ли начинаютъ спозаранку съѣзжаться?

9. Гаврила Ивановичъ (въ дверяхъ на террасѣ).

Гаврила Ивановичъ. Глѣбъ, — Флегонтовъ пріѣхалъ.

Черемисовъ. Какъ? Неужели на засѣданіе? Я не звалъ его.

Гаврила Ивановичъ (многозначителъно). Нѣтъ, онъ по личному дѣлу. Поди къ нему, Глѣбъ.

Черемисовъ (морщится) А, чортъ… (идетъ).

Корягинъ. «По личному дѣлу»… Гм… (Многозначительно переглядывается съ Марьей Платоновной), (Гаврила Ивановичъ и Черемисовъ скрываются въ комнатахъ; Гаврила Ивановичъ шепчетъ что-то Черемисову). (Таня, обезпокоившись, разспрашиваетъ Корягина).

Дворянчиковъ. Третьяго дня встрѣчаюсь съ нимъ у старшины, и сей Флегонтовъ подаетъ мнѣ два своихъ толстыхъ пальца. Каковъ а? я, конечно, проглотилъ эти два пальца изъ любви къ человѣчеству, такъ какъ онъ для попечительства можетъ быть полезенъ. Но въ сущности кто онъ такой? Кулакъ, золотой мѣшокъ — не болѣе. (Изъ парка приближаются Анна Родіоновна и Крузовъ).

10. Анна Родіоновна. Крузовъ.

Анна Родіоновна (издали). Таня, налей намъ чаю, пожалуйста.

Таня. Сейчасъ. (Собирается налить чаю, но, взглянувъ на мать, останавливается).

Дворянчиковъ (идетъ имъ навстрѣчу). Честь имѣю кланяться! (здоровается съ Анной Родіоновной и Крузовымъ).

Таня (видимо, желая сказать что-то другое). Мама, ты устала?

Анна Родіоновна. Нѣтъ, ничего… Жарко… дышать нечѣмъ…

(Крузовъ здоровается съ Корягинымъ и Марьей Платоновной и садится за столъ)

Крузовъ. Зато какое чистое небо! (Разговариваетъ съ Таней).

Таня (наливая чай). Мы всѣ, наконецъ, возненавидѣли это чистое небо: второй мѣсяцъ ни капельки дождя! (Анна Родіоновна, поздоровавшись съ Корягинымъ, вдругъ зажимаетъ носъ платкомъ).

Корягинъ. Что это вы?

Анна Родіоновна. Запахъ карболки.

Корягинъ. Да, вѣдь я сюда изъ амбулаторіи.

Анна Родіоновна (отходитъ отъ него). Мнѣ страшенъ этотъ запахъ съ тѣхъ поръ, какъ… Вы знаете, когда мой мальчикъ…

Корягинъ. Да, да, знаю. Не вспоминайте. (Разговариваетъ съ Марьей Платоновной; Крузовъ вмѣшивается въ ихъ разговоръ).

Анна Родіоновна (Танѣ). Какъ славно игралъ Авдеевскій пастухъ на рожкѣ… Ты слышала? (Увидавъ коробку съ коллекціей, беретъ ее и смотритъ). Что это? Еще жертвы? И этихъ приколешь на булавку? Дала бы имъ пожить: ихъ вѣкъ и такъ коротокъ. Всякому хочется пожить… хоть немножко.

Таня. Ну, хорошо… Вынь ихъ отсюда своими руками и выпусти на волю. (Глядитъ на мать, посмѣиваясь).

Анна Родіоновна. Своими руками? (Стоитъ въ нерѣшительности, потомъ опускаетъ пальцы въ коробку, вздрагиваетъ и отшатывается. Всѣ смѣются). Нѣтъ, не могу! (Оставляетъ коробку, садится на качели и тихонько покачивается).

Таня. Какая, ты мама, трусиха. (Относитъ коробку на перила террасы и возвращается).

Анна Родіоновна. Досадно имѣть такую глупую натуру, какъ у меня. (Таня приноситъ матери чаю; та пьетъ).

Марья Платоновна. Я видѣла, тутъ вамъ письмо есть.

Таня. Ахъ, да. (Беретъ со стола письмо и подаетъ матери). Отъ тети Кати, кажется?..

Анна Родіоновна (вскрываетъ письмо). У меня за послѣднее время такіе несчастные первы стали… (читаетъ письмо).

Крузовъ (продолжая разговоръ съ Корягинымъ). Ну, какъ же идетъ у васъ борьба съ эпидеміей? Успѣшно? (Дворянчиковъ, стоя за стуломъ доктора, внимательно прислушивается къ разговору).

Корягинъ (сурово). Нѣтъ не успѣшно.

Крузовъ. Что такъ?

Корягинъ. Мнѣ, чтобы только объѣхать весь тифозный районъ, нужно недѣлю. Живутъ въ тѣснотѣ, въ грязи, спятъ всѣ вмѣстѣ. Тутъ трудно что-нибудь сдѣлать. (Дворянчиковъ утвердительно и грустно киваетъ головой).

Крузовъ. Такъ изъ-за чего же вы стараетесь, трясетесь по сквернымъ проселочнымъ дорогамъ, ночей не спите? Все равно, пройдетъ эпидемія по всему району и не успокоится до тѣхъ поръ, пока не сдѣлаетъ всего, что сдѣлать можетъ.

(Дворянчиковъ съ грустью киваетъ головой).

Корягинъ (Сурово). Мнѣ некогда объ этомъ думать. Я долженъ лечить и буду лечить.

Крузовъ. Лѣтомъ повальное разстройство животовъ, а крестьяне ѣдятъ огурцы и лукъ съ квасомъ: и взрослые и дѣти…

Таня. Да, это правда.

Крузовъ (Корягину). Какое же врачеванье возможно при такихъ условіяхъ? Вѣдь, въ сущности, вы только зарегистровываете болѣзни, и весь смыслъ вашей дѣятельности сводится въ концѣ-концовъ къ… статистикѣ. (Таня нетерпѣливо протестуетъ противъ этого и хочетъ возразить, но не находитъ словъ).

Марья Платоновна. Такъ, стало быть, по вашему выходитъ: ложись, да помирай? Чушь какая!

Корягинъ (встаетъ и беретъ шляпу), Нѣтъ, по мнѣнію Андрея Павловича, выходитъ, что если что и можно сдѣлать, такъ только у него на заводѣ.

Крузовъ (Корягину). Вамъ у меня, конечно, не пришлось бы скакать за 1000 верстъ и проводить большую часть своей жизни въ тарантасѣ. Здѣсь вы поневолѣ только дѣлаете видъ, что лѣчите, а у меня вы бы дѣйствительно лѣчили людей…

Корялинъ. Для того, чтобы они, вылѣчившись, опять шли къ вамъ на заводъ терять послѣдніе остатки здоровья? Нѣтъ, благодарю покорно: пусть кто хочетъ идетъ къ вамъ, а я не пойду, (надѣвая шляпу). Ну, мнѣ надо въ больницу… До свиданія пока, (уходитъ).

Марья Платоновна. Ахъ, и мнѣ бы надо бѣжать… Ну, да, куда ни шло, еще чашку. (Таня наливаетъ ей).

Дворянчиковъ (задумчиво и грустно). Да, средства, средства… Вотъ у меня недавно лучшаго ученика взяли изъ школы. Вострый мальченка, головастикъ-съ. Отецъ въ трактиръ въ услуженіе отдалъ. Я ему говорю: «дай ты сыну курсъ кончить». А онъ мнѣ на это: «Каждый, говоритъ, старается пропитаніе имѣть». Вотъ и подите! Но и душа много значитъ, Андрей Павловичъ. Вотъ Глѣбъ Гаврилычъ — весьма небогатый человѣкъ, однако выстроилъ и школу и больницу. А теперь вотъ попечительство это… это его идея. Всякому благому начинанію онъ протягиваетъ свою сочувственную десницу…

Крузовъ. Видѣлъ я и больницу вашу и школу: тѣсно, бѣдно…

Дворянчиковъ. Это оттого, Андрей Павловичъ, что земство у насъ бѣдное. Если бы Глѣбъ Гавриловичъ не выстроилъ на свое иждивеніе, такъ, пожалуй, и этого бы не было…

(Голосъ Домны Захаровны за сценой): «Егоръ!»

Дворянчиковъ. Жена зоветъ… До пріятнѣйшаго свиданія, Андрей Павловичъ! (пожимаетъ ему руку). Картузъ то, знать, я въ комнатѣ… (бѣжитъ въ комнаты).

Домна Захаровна (за сценой): «Егоръ!»

Дворянчиковъ (кричитъ). Сейчасъ! (скрывается въ комнатахъ).

Таня (подходитъ къ матери). Хочешь еще чаю?

Анна Родіоновна (въ раздумьѣ послѣ письма). Нѣтъ, мерси.

(Марья Платоновна горячо разговариваетъ о чемъ-то съ Крузовымъ).

Таня (беретъ у матери чашку). Что пишетъ тетя Катя?

Анна Родіоновна. Зоветъ въ Петербургъ.

Таня. Что же — тебѣ хочется поѣхать?

Анна Родіоновна (задумчиво, видимо, волнуясь отъ своихъ мыслей). Мнѣ музыки хочется и картинъ бы хорошихъ посмотрѣть… главное, — музыки, музыки… Катя пишетъ, какіе интересные концерты предполагаются зимой…

11. Гаврила Ивановичъ, Черемисовъ и Дворянчиковъ (съ картузомъ).

Гаврила Ивановичъ (въ дверяхъ). Такъ я свожу Флегонтова, покажу ему бычка: можетъ быть, онъ и размякнетъ… Вѣдь его надо въ нѣкоторомъ родѣ елеемъ смазать.

Черемисовъ (махнувъ энергически рукой). Ну, дѣлайте, какъ знаете. (Гаврила Ивановичъ скрывается въ комнатахъ).

Дворянчиковъ. Да, средства, средства… Такъ до пріятнѣйшаго, господа. (Дѣлаетъ общій поклонъ). Непремѣнно прибѣгу на засѣданіе. (Торопливо уходитъ).

Крузовъ (идя навстрѣчу Черемисову). Здравствуй, дружище. (Жметъ ему руку). Ты разстроенъ чѣмъ-то?

Анна Родіоновна (обеспокоенная, подходитъ къ мужу). Зачѣмъ пріѣхалъ Флегонтовъ?

Черемисовъ (стараясь насмѣшкой маскировать истину). На засѣданіе пожаловалъ.

Анна Родіоновна. Не правда: тутъ не въ засѣданіи дѣло. Ты скрываешь что-то… Впрочемъ, я.и такъ знаю, что тутъ какая-нибудь новая непріятность: здѣсь безъ этого дня не проходитъ. (Опятъ садится на качели и тихонько раскачивается).

Марья Платоновна (подходя къ ней). Охота вамъ представлять все въ траурномъ цвѣтѣ.

Черемисовъ. Ты, Анюта, лучше вотъ что: вели-ка убрать отъ грѣха эти качели: лишнее напоминаніе. Давно прошу тебя объ этомъ.

Марья Платоновна. Разумѣется. Что сердце ворошить?

Анна Родіоновна. Нѣтъ, мнѣ жаль съ ними разстаться: я какъ будто качаю на нихъ своего мальчика… (Таня припадаетъ къ матери).

Черемисовъ. Полно, Анюта, уйми ретивое.

Крузовъ. Смотрю я на всѣхъ васъ… Жалко мнѣ васъ, господа.

Черемисовъ. Что такое?

Крузовъ. Надрываетесь вы здѣсь, а все кругомъ остается по старому.

Марья Платоновна. Какъ это «все»?

Крузовъ. Да такъ. Та же нужда, та же грязь, та же темнота.

Анна Родіоновна. Да, темнота, темнота…

Крузовъ. Цѣлыя деревни побираются, въ семьяхъ вражда, разладъ, дѣти растутъ, какъ щенки. Вездѣ безпомощность, безпросвѣтность…

Черемисовъ. Ну, что же изъ этого? Мы отлично знаемъ, что нашъ уѣздъ — самый злополучный: почва бѣдная, народъ темный, изъ года въ годъ неурожаи, раззореніе хозяйствъ… Мы знаемъ, что здѣсь нужно бороться съ бѣдой, какъ на пожарѣ, чтобы хоть что-нибудь отстоять. Ну, и будемъ бороться!

Таня (горячо). Да, папа, ты правду говоришь. Ты это такъ хорошо сказалъ! (порывисто обнимаетъ отца).

Анна Родіоновна. Бороться? изъ-за чего? Зачѣмъ?

Черемисовъ. Затѣмъ, что стыдно, безчестно сидѣть сложа руки, когда у твоего сосѣда горитъ домъ!

Марья Платоновна. Вотъ это вѣрно. Дайте вашу лапку! (Крѣпко жметъ руку Черемисову) Эхъ, не хочется, а надо бѣжать: попадья ждетъ. (Идетъ, но, заслышавъ слова Крузова, останавливается).

Крузовъ. Васъ послушать, такъ кажется, что вы можете дождь съ неба свести.

Черемисовъ. Никто не приглашаетъ тебя распоряжаться на небѣ: и на землѣ можно много сдѣлать.

Марья Платоновна (подходитъ). И сдѣлаемъ!

Крузовъ. Ну, что же, кормите, лечите, поддерживайте десятки, сотни выброшенныхъ за бортъ людей, а въ это время желѣзные законы жизни раздавятъ васъ самихъ вмѣстѣ съ тысячами и милліонами другихъ…

Марья Платоновна (садится, скрестивъ руки). Такъ что же, позвольте васъ спросить, лучше: плюнуть на все и набивать собственные карманы?

Крузовъ. Какъ не хотите понять вы, наивные люди, что только упрямый самообманъ заставляетъ васъ биться головами объ стѣну? (Черемисову). То, что ты называешь «дѣломъ своей жизни», во имя чего тратишь послѣднія средства и силы, есть ни болѣе. ни менѣе, какъ совершенно безполезное самоистязаніе.

Марья Платоновна. Лучше чугунъ лить по вашему примѣру?

Крузовъ. Да, лучше чугунъ лить, чѣмъ носить воду рѣшетомъ. (Черемисову). Ты, повидимому, не желаешь признавать никакихъ экономическихъ и соціальныхъ законовъ?

Черемисовъ. А ты, кажется, признаешь одни свои «чугунные»… или желѣзные, какъ ты ихъ называешь?

Крузовъ. Да, — тѣ, которые насильно заставятъ признать себя, хочешь ты этого или не хочешь.

Черемисовъ. Чортъ бы побралъ тебя съ твоими законами, заводами, машинами, свистками, капиталами и со всей твоей чугунно-литейной моралью!

Анна Родіоновна (морщась съ мучительнымъ выраженіемъ). Перестань, Глѣбъ.

Таня (обнимая отца). Не волнуйся, папа, не волнуйся.

Анна Родіоновна (мужу). Когда ты раздражаешься, мнѣ всю душу коробитъ. Это такъ больно, что… (Сдерживается и не договариваетъ).

Крузовъ (Черемисову). Ты сердишься какъ ребенокъ, который ударится обо что-нибудь и начинаетъ въ сердцахъ колотить первый попавшійся предметъ…

12. Кирилловна.

Кирилловна. Марья Платоновна, тамъ за вами изъ больницы прислали: отъ доктора.

Марья Платоновна (вскакивая). Батюшки, что же я тутъ постылая, разсѣлась! Бѣгу, бѣгу! (убѣгаетъ).

Черемисовъ. Что тамъ такое?

Кирилловна. Ребенка, слышь, телѣгой переѣхало.

Таня. Господи!

Анна Родіоновна (потрясенная, хватается за сердце). (Крузовъ успокаиваетъ ее).

Кирилловна. Гусева, говорятъ, мальченку… мать-то реветъ!

Таня. Папинъ крестникъ! Папинъ крестникъ! Какая жалость! (Накидываетъ на голову платокъ, готовясь идти). Мама, твой любимецъ! . .

Черемисовъ. Мальчишка-то какой славный… Эхъ, бѣда за бѣдой на этихъ Гусевыхъ! (Надѣваетъ картузъ); Надо сбѣгать въ больницу. (Таня и Черемисовъ идутъ. Кирилловна за ними).

Таня. Вася! Васенька! Какая жалость!

Кирилловна. Да сказываютъ, не очень чтобы… Руку — ногу повредило ему, Да голову маленько. Можетъ, еще какъ-никакъ отдышится. Вотъ только крови, слышь, больно много вышло. (Черемисовъ,Таня и Кирилловна скрываются).

Анна Родіоновна. Ребенка телѣгой… изувѣчило… раздавило… какъ червяка. И каждый день здѣсь что-нибудь ужасное… каждый день!.. Проклятая деревня! Давитъ, губитъ, терзаетъ!.. Вотъ и моего мальчика… И все это такъ жестоко, такъ безсмысленно!

Крузовъ. Зачѣмъ же вы живете въ этой «проклятой», по вашему выраженію, деревнѣ? Въ сотый разъ спрашиваю васъ — и все не могу добиться отвѣта.

Анна Родіоновна. Вы знаете, что я не могу покинуть мужа, который родился здѣсь и приросъ къ своей деревнѣ.

Крузовъ. Но вы-то не приросли къ ней? Вы живете здѣсь, стиснувъ зубы. Что заставляетъ васъ? Любовь къ мужу? Желаніе раздѣлить съ нимъ трудъ?

Анна Родіоновна. Да, да! Вы отлично знаете это…

Крузовъ. Полноте. Я знаю, что было время, когда мы оба съ вами увлекались народническими идеями Глѣба Черемисова, но это время прошло, и вы не вѣрите въ нихъ, такъ же какъ и я. Васъ удерживаетъ здѣсь просто на просто… малодушіе…

Анна Родіоновна. Малодушіе?

Крузовъ. Да, простая боязнь признаться себѣ самой, что вы ошиблись и истратили лучшіе годы своей жизни на погоню за миражемъ. Просто трусость.

Анна Родіоновна. Вы думаете?

Крузовъ. Будь вы поискреннѣе, посмѣлѣе, вы бы давно бросили это толченіе воды въ ступѣ.

Анна Родіоновна. И ушла бы отъ мужа? Да?

Крузовъ. И ушли бы — вмѣсто того, чтобы заниматься дѣломъ, въ которомъ сами не видите смысла.

Анна Родіоновна. Нѣтъ, Андрей Павловичъ, въ чемъ другомъ, а въ этомъ я не труслива. Вѣдь не побоялась же я порвать съ вами, когда вы…

Крузовъ. Когда я бросилъ донкихотствовать во вкусѣ Глѣба?

Анна Родіоновна. Да… и поставили себѣ цѣлью — наживу.

Крузовъ. Наживу — какъ средство…

Анна Родіоновна. Вамъ хотѣлось богатѣть, чтобы властвовать?… Знаю.

Крузовъ. Не только властвовать…

Анна Родіоновна. Но наслаждаться жизнью? Тоже знаю.

Крузовъ. Не только наслаждаться, но и вліять на жизнь.

Анна Родіоновна. Можетъ быть… Во всякомъ случаѣ я не побоялась бы объявить вамъ тогда прямо, что я отнюдь не намѣрена идти съ вами къ достиженію вашей благородной цѣли…

Крузовъ. И предпочли Глѣба съ его проповѣдью о «меньшемъ братѣ?» Да, да, знаю, что это звучало у него тогда очень красиво, а вы такъ чутки ко всему красивому… Только — увы! на дѣлѣ-то это оказалось вовсе не такъ красиво…

Анна Родіоновна (съ невольной горечью). Намъ здѣсь не до красоты.

Крузовъ. А главное, — безплодно. Вышло нѣчто неожиданное: Глѣбъ, всю жизнь любившій этого «меньшого брата», всю жизнь сгоравшій желаніемъ помочь ему, оказался совершенно безсильнымъ сдѣлать для него что-нибудь существенное; а, я, который, по вашимъ словамъ, хотѣлъ «только богатѣть и властвовать», я, никогда не питавшій къ этому меньшому брату нѣжныхъ чувствъ, — я-то какъ разъ и получилъ возможность дать людямъ то, что для нихъ прежде всего нужно и полезно…

Анна Родіоновна. Поздравляю васъ. Только вы едва ли соблазните меня своими «полезными» дѣлами. (Беретъ лейку и поливаетъ цвѣты въ цвѣтникѣ).

Крузовъ. Я знаю это… потому что, если говорить положа руку на сердце, — такъ ни мнѣ, ни вамъ въ сущности нѣтъ никакого дѣла до этого пресловутаго «брата».

Анна Родіоновна (поворачивается къ нему и говоритъ серьезно, съ оттѣнкомъ горечи). Если это такъ, то и мнѣ и вамъ должно быть очень стыдно. (Поливаетъ цвѣты).

Крузовъ. Что же подѣлаешь, если мы съ вами отъ природы такіе? (Смотритъ на цвѣты). Мало у васъ цвѣтовъ… Я пришлю вамъ изъ своего цвѣтника.

Анна Родіоновна. Мерси.

Крузовъ. Навѣрно, вы вотъ эти цвѣточки любите больше, чѣмъ своего довольно-таки невзрачнаго и нечистоплотнаго меньшого брата?..

Анна Родіоновна. Мнѣ кажется, достаточно объ этомъ.

Крузовъ. Скажите: вы такъ-таки и забросили свою музыку?

Анна Родіоновна. Такъ-таки и забросила.

Крузовъ. А какой удивительной піанисткой были.

Анна Родіоновна. Зачѣмъ вы заговорили объ этомъ?

Крузовъ. У васъ здѣсь прескверное фортепьяно: ему, вѣроятно, лѣтъ полтораста.

Анна Родіоновна. Зачѣмъ вы… Вѣдь вы знаете, что это мое больное мѣсто?

Крузовъ. Неужели Глѣбъ не въ состояніи выписать для васъ новый рояль?

Анна Родіоновна. Я сама не хочу этого.

Крузовъ. Вы? Такая страстная музыкантша?

Анна Родіоновна. Есть не мало болѣе дѣйствительныхъ нуждъ.

Крузовъ. Позвольте мнѣ подарить вамъ..

Анна Родіоновна. Нѣтъ, не позволю.

Крузовъ. Принять отъ стараго друга подарокъ?

Анна Родіоновна. Не желаю.

Крузовъ. Это упрямство. Вы могли бы возобновить свою музыку.

Анна Родіоновна (съ горечью). Намъ здѣсь не до музыки.

Крузовъ. Помните, какъ вы прежде упивались? Шопенъ, Бехтовенъ… и общій нашъ любимецъ Шуманъ — гдѣ они теперь? А Шубертъ? а Чайковскій?

Анна Родіоновна. Перестаньте объ этомъ, прошу васъ. Когда кругомъ нужда, грязь болѣзни, тогда не до Шумана.

Крузовъ. Послушайте, — что вы съ собой дѣлаете? Такая ли жизнь нужна вамъ? Вы такъ тонко чувствуете красоту, — а кругомъ васъ грубые мужики, нескладныя бабы, ребятишки съ вздутыми животами. Вашъ слухъ ищетъ прекрасныхъ мелодичныхъ звуковъ, — а вамъ съ утра до вечера приходится внимать разговорамъ о неурожаѣ, объ удобреніи, о недоимкахъ, о потравахъ и порубкахъ, о плутняхъ разныхъ кулаковъ и міроѣдовъ… Вы любите природу, но и природой здѣсь нельзя наслаждаться, потому что здѣсь все отравлено вопросомъ: будетъ дождь, или не будетъ? Все поневолѣ разсматривается съ точки зрѣнія посѣвовъ и всходовъ, косьбы и уборки сѣна, соломы, телятъ, поросятъ…

Анна Родіоновна (оборачиваясь къ нему). Скажите: вы долго еще проживете здѣсь?

Крузовъ (озадаченный). Не знаю… а что?

Анна Родіоновна. Я все стараюсь сдѣлаться машиной, въ родѣ тѣхъ, которыя такъ правильно и аккуратно работаютъ у васъ на заводѣ, — а вы мѣшаете мнѣ въ этомъ… Зачѣмъ вамъ это нужно?

Крузовъ. Зачѣмъ?.. Видите ли… я чувствую, что, возясь всю жизнь съ машинами, съ разсчетами и отчетами, съ чугуномъ и желѣзомъ, я въ недалекомъ будущемъ тоже могу превратиться въ машину. Васъ эта перспектива прельщаетъ, а меня страшитъ.

Анна Родіоновна. Ну, вамъ-то нечего бояться. Если вы имѣете возможность давать людямъ то, что для нихъ «прежде всего полезно и нужно», если вы сами хвалитесь этимъ…

Крузовъ. Ахъ, это вы насчетъ общественной дѣятельности? Увы, ужъ я давно утратилъ вѣру въ эту иллюзію.

Анна Родіоновна. Такъ какъ же вы говорите… А еще мечтаете «вліять на жизнь!»

Крузовъ. Прежде мечталъ, а теперь… «Общественная дѣятельность» — гм!.. Акушерка и могильщикъ — это я еще понимаю: помочь человѣку выйти на сцену, а потомъ помочь ему удалиться съ нее… «принять» и «убрать» — просто, ясно, дѣльно. А все остальное…

Анна Родіоновна. Я не узнаю васъ… Прежде вы не такъ говорили.

Крузовъ (поглощенный своей мыслью). Ужъ сколько вѣковъ лучшіе люди стараются сдѣлать человѣческую жизнь разумной, здоровой, счастливой, а она попрежнему неразумна, нездорова и несчастна. Безпощадное колесо жизни вертится по какимъ-то своимъ стихійнымъ законамъ, калѣчитъ равнодушно свои жертвы, и никто не въ силахъ остановить его.

Анна Родіоновна. Полноте, Андрей Павловичъ. Мы просто лукавимъ передъ собой, чтобы оправдать въ собственныхъ глазахъ наше равнодушіе къ человѣку. Вотъ Глѣбъ не скажетъ этого: и онъ, и докторъ, и учитель хотятъ работать для блага людей — и работаютъ; а у насъ съ вами, должно быть, нѣтъ этой потребности.

Крузовъ. Потому что мы съ вами зрячіе, а они слѣпые. Имъ въ ихъ слѣпотѣ кажется, что они работаютъ, а въ сущности они вертятся въ колесѣ, какъ и я, и вы, и всѣ другіе. Люди должны думать только о томъ, какъ бы ихъ самихъ не исковеркало колесо, — а гдѣ ужъ имъ спасать другихъ!

Анна Родіоновна. Постойте… Если вы не вѣрите ни въ какое дѣло жизни, такъ зачѣмъ же вы хлопочете надъ своимъ заводомъ, расширяете дѣло, устраиваете то одно, то другое?