Кама (Немирович-Данченко) — ДО

Кама и Уралъ (очерки и впечатлѣнія).

С.-Петербургь

Изданіе П. П. Сойкина

Книжный Складь

Стремянная, 12

Книжный Магазинъ

Невскій, 96

Я былъ на Уралѣ въ 1875 году. Послѣ того, какъ слышно, тамъ измѣнилось не многое. Провели желѣзную дорогу, строившуюся при мнѣ, но она не улучшила быта рабочихъ и положенія заводовъ. Напротивъ, все, что приходилось читать объ этомъ краѣ за послѣднія десять лѣтъ, являлось для меня знакомымъ. Это тѣ же впечатлѣнія, тѣ же печальныя картины народной мощи, скованной невозможными экономическими условіями, исторически развившимися въ подземномъ царствѣ рудниковъ и копей. Русская литература съ тѣхъ поръ обогатилась прекрасными сочиненіями объ Уралѣ г. Мамина (Д. Сибиряка) и др. Смѣю думать, что и мои записки, въ свое время благосклонно принятыя критикою и читателями, — не устарѣли. Онѣ печатались въ «Дѣлѣ», «Историческомъ Вѣстникѣ», «Русской Рѣчи» и «Русскихъ Вѣдомостяхъ» — и теперь впервые являются собранными вмѣстѣ.

Авторъ.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Предисловіе

I. Лоцманъ Терентій

II. Бичъ лѣсовъ

III. Старательница

IV. Вѣчный лѣсовикъ

V. Въ виду Лаишева

VI. Опять лѣса

VII. За Елабугой

VIII. Челны и Пьяный-Боръ. — Крестьянскій ворогъ. — Удѣлъ. — Прикамскія пустыни. — Рѣка Икъ и иковцы. — Преданіе о Ермакѣ

IX. Прикамская пустыня. — Устье Бѣлой. — Опять Ермакъ, — Каракулино. — Одинъ изъ Кулибиныхъ

X. Казенный заводъ въ приданое. — Заказы въ Германіи. — Воткинскій милліонеръ. — Истребители лѣсовъ. — Арестантскіе пароходы

XI. Судьба грамотнаго рабочаго. — Земскіе дѣятели. — Сѣверная ночь. — Какъ турку невѣрную купецъ окрестилъ

XII. Пермь. — Козій Загонъ. — Жертвоприношеніе Богу. — Въ театрѣ. — Купецъ I гильдіи въ роли медвѣдя и пермскій первобытный человѣкъ

XIII. Вверхъ по Камѣ. — Пароходы Житкова. — Мотовилиха. — Бабья кавалерія. — Мѣловыя столбища. — Какъ министръ знакомился съ мѣстными нуждами. — Камнетесы и медвѣди. — Мѣстный кредитъ. — Опять лѣсоистребленіе

XIV. Послѣдніе бурлаки, — Крестьянская бѣда. — Разореный край

XV. Усолье. — Дроворубы. — Люди на скотской работѣ. — Любимовское заведеніе. — Газовыя и дровяныя солеварни. — Графы Шуваловы и Строгановы. — Договорныя книжки. — Какъ кулаки обходятъ рабочаго человѣка. — Озвѣрѣвшіе люди

XVI. Общія работы солеваренія. — Рабочія цѣны. — Соляная баба. — Грузильщицы и лямщицы. — Шуваловскія солеварни

XVII. По захолустью. — Картины Закамья. — Свинья съ бакенбардами. — Романово. — Яйва. — Почему баба дешева стала. — Глухіе поселки. — Уралъ

I. Лоцманъ Терентій.

Жарко такъ, что капитанская собака давно растянулась у рубки лапами кверху и языкъ высунула. Чуть глядитъ и то какъ-то въ полглаза! Палуба пуста. Народъ точно смело. Кто подъ тентомъ корчится на узенькихъ скамейкахъ, заваленныхъ узлами, заставленныхъ сундуками, пестрыми ветлужскими ларчиками, какимъ-то кульемъ. Кто сползъ въ трюмъ и отводитъ душу въ прохладѣ, не смущаясь сосѣдствомъ бочекъ съ нефтью и какихъ-то затѣйливыхъ посудинъ съ ворванью, кто къ матросамъ въ каюту забрался. Только двое татаръ подставляютъ солнцу свои, расшитыя золотомъ, тюбетейки, да красноуфимскій мулла засидѣлся на кормѣ, точно наблюдая, какіе узоры бѣлой пѣны разводятъ на водѣ колеса быстро бѣгущаго парохода. Татаръ, видимо, проняло. Потъ такъ и льетъ, лица раскраснѣлись, глаза жмурятся. Рубаха на груди растегнулась, ноги босы. Затылки, должно быть, подъ солнцемъ накалились, какъ мѣдныя кострюли на очагѣ.

Вообще паритъ такъ, что даже матросы словно замерли. Едва ноги передвигаютъ, на что ужъ народъ привычный.

— Жара, точно въ Якутскѣ! — замѣчаетъ капитанъ.

Это высокій парень съ громадными лапищами и горломъ, кажется, только для того и созданнымъ, чтобы до смерти оглушать остальное человѣчество. Другой такой экземпляръ развѣ между архіерейскими протодьяконами найдешь. Грудь — колесомъ, глаза выкатились, точно треснуть хотятъ, борода и волосы, должно быть, гребенки не вѣдали и не вѣдаютъ. Лицо — изъ самаго прочнаго выростка.

— Экъ вы хватили, — въ Якутскѣ! — лѣниво замѣчаетъ кто-то.

— А вы думали сѣверъ, Сибирь? Да тамъ лѣтомъ такое тепло, что народъ по ночамъ сѣно коситъ. Я тамъ двѣнадцать лѣтъ пробылъ, — мнѣ-ли не знать?

На рубкѣ подъ тентомъ попрохладнѣе; къ тому-же наверху: отъ движенія парохода вѣтромъ обвѣваетъ. А все-таки жарко.

— Чортъ этихъ дамъ носитъ сюда! — негодуетъ капитанъ.

— А что?

— Разоблачился-бы по простотѣ души, да и только. Въ одномъ бѣльѣ — расчудесное дѣло. Вы думаете, легко съ утра выстоять?

Я полагаю, что и дама, бывшая на верху, рада-бы разоблачиться. Раскисла вся, безпомощно переводитъ глаза съ одного на другого, даже пальцы врозь разставила — авось попрохладнѣй будетъ. По образу и подобію толстыхъ коровъ фараоновыхъ сложена. Изъ плеча — окорокъ выкроишь, шея — точно у здоровеннаго ребенка, вся складками, щеки — будто флюсомъ раздуло.

— Вы-бы, сударыня, внизъ сошли! — убѣждаетъ ее капитанъ. — Въ каютѣ теперь чудесно!

— Душно тамъ… моченьки моей нѣтъ… Опять же и офицеръ.

— Какой офицеръ?

— Да Богъ его знаетъ, откуда такой безстрашный появился. Пужаетъ. Только у него и разговору, что о скоропостижной кончинѣ. И то я ему графинъ водки выпоила.

Такъ ее и оставили въ покоѣ.

На небѣ ни единаго облачка. Серебряныя искры чаекъ тонутъ въ яркой синевѣ. Волга стелется такою-же синью, по которой звѣздятся и рѣжутъ глаза солнечные блики. Устаешь смотрѣть. Соломенныя кровли деревушекъ на правомъ берегу — точно золотыя стоятъ. Церкви такъ и вырѣзаются на верхушкахъ холмовъ. Зеленыя облака яблочныхъ садовъ къ самой водѣ сползли и смотрятъ въ ея прозрачную поверхность.

На перерѣзъ бѣжитъ пароходишко, — облѣзлый, ошмарканный.

— Тоже пароходомъ зовется. Поросенокъ!

— А что?

— Ни кожи, ни рожи… А капитаномъ тамъ клоунъ служитъ. Того и гляди — утопитъ!

— Кто-же опредѣлилъ такого?

— У нихъ въ обществѣ все такъ. Наборщики есть… Богомазъ суздальскій, отставной трубачъ… А этотъ прежде въ циркѣ Морозова состоялъ — не понравилось, пошелъ на пароходъ капитаномъ. Тоже командуетъ! Начальство увеселяетъ. Съ рубки внизъ турманомъ порхнетъ и на-лету перекувырнется. А то голову между ногами просунетъ и ходитъ такъ по палубѣ. Ремесло свое забыть не хочетъ — все хлѣбъ на случай. Кто дѣло знаетъ — прочь отъ нихъ бѣжитъ. Эдакаго командира навяжутъ!

— А у васъ такого нѣтъ? — вступается дама.

— Клоуна-то? Господь хранилъ!

— Жаль… Я-бы посмотрѣла. Все пассажирамъ удовольствіе. У насъ мировой посредникъ одинъ — шпаги глотаетъ — первый гость! Всѣ его за это уважаютъ, а и человѣкъ-то пьяница!

Волга передъ Камой не особенно широка. Устье близко. То и дѣло на насъ надвигаются караваны съ желѣзомъ изъ Лаишева, куда оно сплавляется на ярмарку съ верховьевъ Камы. Изъ Лаишева спускаютъ желѣзо по теченію на баркахъ, которыя у устья ждутъ кабестанныхъ пароходовъ, доставляющихъ вверхъ по Волгѣ эти грузы на Макарьевскую…

Вонъ одно такое громадное чудовище, съ двумя забѣжками, ползетъ прямо на насъ. Черное все, точно изъ трубы сейчасъ, грязное. Два маленькихъ пароходика-забѣжки, точно собаченки, снуютъ передъ нимъ. То одинъ завезетъ канатъ впередъ съ якоремъ. Сброситъ его — другой конецъ каната на кабестанѣ. Паровая машина, что неистово пыхтитъ тамъ, наматываетъ его на валъ или воротъ — надвигается, такимъ образомъ, кабестанъ на якорь; другая собаченка-забѣжка уже вытянула впередъ второй канатъ съ якоремъ… Такимъ образомъ, медленно ползетъ впередъ это черное чудище, влача за собою десять, либо двѣнадцать пузатыхъ барокъ съ какими-то пестрыми пѣтушками на коротенькихъ штокахъ. На палубахъ барокъ сѣрый людъ толпится кучками.

— Нѣтъ бѣднѣй этого народа.

— Почему?

— А вотъ до ярмарки дойдетъ — домой пѣшкомъ, христовымъ именемъ питаясь, вернется и, въ концѣ-концовъ, еще хозяину долженъ останется. Зимой опять хлѣбъ понадобится: коли хозяинъ не дастъ — помирай… Кабала! Самое это рукомесло подлое!

Чѣмъ ближе къ устью, тѣмъ безобразныя массы кабестановъ чаще и чаще попадаются на встрѣчу. А у самаго берега — баржи съ солью привалили и стоятъ, — пароходовъ ждутъ.

— Соль-пермячка! Поди, любимовская?

— Кокоревъ попъ тамъ орудуетъ; всѣ заводы подъ свою руку съ Губонинымъ они забрали!

— Ничего, на ярманку все свалятъ.

Рубка мало-по-малу пустѣла.

Убралась внизъ дама, напуганная офицеромъ, убрался и капитанъ, благо фарватеръ здѣсь извѣстный.

— А это про народъ они правду говорятъ!

Оглядываюсь. Оказывается, безсловесный, до сихъ поръ, лоцманъ заговорилъ.

— А что?

— Да голѣе этихъ судовщиковъ, поди, и татарскаго байгуша (нищій) не найдешь. Точно, что мрутъ.

— Что же, другого дѣла нѣтъ у нихъ?

— Какъ не бывать — есть! Сторона у нихъ заводская, привольная… Да они по Чусовой живутъ!

— Такъ что-жъ изъ этого?

— У нихъ такъ: кто на какой рѣкѣ осѣлъ, у того и промыселъ такой. На Чусовой — всѣ судовщики, ну, эти и питаются отъ барки! Которые изъ нихъ настоящіе хозяева, кондовые, тѣ сами строютъ, а эти въ бурлакахъ бѣгаютъ.

— Хлѣба цѣльнаго не видятъ! — замѣтилъ- лоцманскій ученикъ, стоявшій по другую сторону рулеваго колеса.

Я только теперь обратилъ вниманіе на нашего вожака.

Такъ себѣ, небольшого роста, невзрачный мужиченко… Лицо сѣрое и самъ сѣрый весь… подслѣповатымъ кажется даже. Только потомъ замѣчаешь, какъ неотступно и зорко высматриваетъ онъ впередъ. На близкое разстояніе и не глядитъ — это привычка у него. Заговорите съ нимъ со стороны, онъ повернетъ къ вамъ лицо, а самъ все-таки черезъ вашу голову или мимо вдаль смотритъ, куда-то въ синь, въ воздухъ. И все глаза прищурены… Большею частью молчитъ, но если и разболтается — слово само собою, а глаза и руки свое дѣло дѣлаютъ.

— На свѣтѣ нужи много! — А рука повертываетъ колесо, и брови хмурятся: видимо, измѣненіе фарватера замѣтилъ.

— Не избыть ея! — Колесо въ противоположную сторону. — Кому это въ диковину, а нашему брату, рабочему человѣку, сплошь таково-то живется!

И опять прищурился прямо въ ослѣпительно-сверкающую солнечнымъ блескомъ излучину. Трудно даже уловить цвѣтъ его глазъ, хоть и блестятъ они сквозь полусомкнутыя рѣсницы.

Ночью или днемъ — онъ одинаковъ. Волга каждый годъ мѣняетъ свой фарватеръ, Кама еще капризнѣе; а лоцманъ идетъ увѣренно, почти не ошибаясь — тутъ нужна чуткость дикаря американскихъ пустынь. Гдѣ сегодня пароходъ прошелъ свободно, въ слѣдующій рейсъ — песчаный перевалъ подъ водой, обмелѣетъ любое судно. Лоцманъ все замѣчаетъ, по цвѣту воды, по зыби на ней, по желтоватымъ пятнамъ. Все ему сообразить надо: какіе вѣтра за это время дули, куда воду несли, сколько воды было, и какъ она падаетъ. Началась мель — слѣди за ней каждый разъ: на сколько она наростетъ, въ какія стороны забрасываетъ свои песчаные языки, а если косой прямо въ русло выѣхала — какъ далеко остріе этой косы легло и въ какомъ направленіи. Новое теченіе себѣ рѣка прорываетъ — никому это невѣдомо, а лоцмана не обманетъ. Дно — онъ, точно ладонь свою, видитъ, всѣ выпуклины, гребни, морщинки на немъ ясны ему до того, что, умѣй онъ взять въ руки карандашъ, начертилъ бы вамъ безошибочно. Нынче вонъ подъ берегомъ словно быстрѣе рѣка бѣжитъ — онъ уже высматриваетъ это теченіе, опредѣляетъ его предѣлы, силу… Значитъ, къ серединѣ мель будетъ, если вода сюда такъ яро ударила. Между двумя желтоватыми пятнами на водѣ голубая лента, извилистая; слѣди за ней, это — фарватеръ. А то и все вода синяя однообразно, да подъ самымъ носомъ парохода морщинки на водѣ чего-то трепещутся. Опасность — тутъ мелко, нужно мѣнять ходъ. Знай, какой колоритъ въ туманные и солнечные дни! Да днемъ-то ему еще съ полагоря. А вотъ ночь придетъ, да еще безлунная, беззвѣздная… Зорко онъ оглядываетъ берега.

— Они инстинктомъ берутъ! — серьезно сообщилъ мнѣ старикъ, лѣтъ сорокъ плавающій по Волгѣ. — Удивительно, какъ чутье развито у нихъ. Бывали такія ночи на Камѣ: вверху и внизу черпеть хоть глазъ выколи. А мели вездѣ новыя, потому засуха, вода быстро падаетъ; самъ знаешь, что поперекъ рѣки перекаты. Что-жъ бы вы думали — ничего не задѣнетъ, цѣлъ пройдетъ.

— Терентій! Ты, должно быть, чорту душу продалъ! — попробовалъ было пошутить пассажиръ одинъ съ нашимъ лоцманомъ.

— Экъ у тебя, точно почтовый колоколецъ, языкъ невѣсть, что мелетъ!.. Развѣ можно лоцману про чорта поминать, а какъ онъ меня сомущать начнетъ? Васъ же напорю на перекатъ. Уйди ты, Христа ради. А то за капитаномъ пошлю, чтобы онъ тебя внизъ уволокъ. Нашего дѣла не знаешь. Тутъ не во-время глазомъ мигнулъ — и пропало судно. Мелево несуразное!.. — обидѣлся онъ.

— Ты думаешь, мы такъ, на-уру, полземъ? — уже потомъ, успокоившись, объяснялъ онъ. — Сами глядимъ да примѣчаемъ, да постоянно у Господа Бога про себя откровенія просимъ, чтобы Онъ, Всемогущій, ангела своего послалъ — народъ да хозяйскую посудину эту въ цѣлости соблюсти. Это, братъ, дѣло святое. На этотъ промыселъ идти нужно съ молитвой, а ты про чорта бухнулъ!

Прибавьте, какую память нужно имѣть лоцману, чтобы за зиму не забыть двухъ или трехсотъ опасныхъ мѣстъ, да не только самыя мѣста, но и очертанія ихъ, и береговыя выпуклины, всякое угодье, по которому нужно сообразить о дальности или близости опаснаго пункта. Въ большинствѣ случаевъ (по крайней мѣрѣ камскіе лоцманы) лоцманъ не грамотенъ, записывать ему некогда, да и не можетъ; все само должно уложиться въ головѣ. Какое напряженіе вниманія!

— Тутъ ничего нельзя забыть. Вонъ этотъ рубчикъ, — взмахнулъ онъ головой на полоску лѣса по одному изъ береговыхъ склоновъ, — пропустилъ — и на перекатъ напоролся. А въ верстѣ отсюда дерево есть, грозой его попортило, тамъ тоже мель, махонькая самая. А вонъ тамъ большой камень у воды — тоже примѣта наша.

Чуть только что-нибудь сомнительное, лоцманъ пріостанавливаетъ ходъ. Пароходъ начинаетъ идти тише и тише, пока впереди матросы шестомъ мѣряютъ воду. Но вотъ дно все глубже и глубже, опасность прошла.

— Скорый ходъ! — командуетъ капитанъ сквозь трубу, проведенную въ машину.

И лоцманъ опять впивается въ даль, высматривая тамъ новыя опасности.

— Наша жизнь самая скучная, самая неприглядная. Намъ лѣтомъ даже водки выпить нельзя.

— Такъ и не пьете?

— Такъ и не пьемъ. Потому — въ ней бѣсъ. Зимой за то отводимъ душу. Мы больше изъ Работокъ. Такве село на Волгѣ есть, слыхалъ-ли?

— Какъ-же, былъ тамъ.

— Лѣтомъ?

— Да.

— Это что! Ты къ намъ зимой пріѣзжай, тогда весело. Лѣтомъ однѣ бабы у насъ, да малыя дѣти. Кто въ судовщикахъ, кто въ лоцманахъ, кто на пароходахъ матросомъ. Всѣ врозь. А зимой съ деньгами ворочаются, зимой пиры въ Работкахъ. Баба — и та пьяная ходитъ!

— Неужели у васъ бабы пьютъ?

— А для ча ей не пить? Дѣвка — и та веселѣй съ вина, а баба должна съ мужемъ въ согласіи жить. Мужъ пьетъ — и она пей. А лѣтомъ намъ не разгуляться. Одно слово, женатъ, а по пяти мѣсяцевъ бабы своей не видишь.

— За то другіе теперь около нея! — пошутилъ кто-то.

Лоцманъ только усмѣхнулся.

— Нѣшто она не человѣкъ? — пояснилъ онъ, немного погодя; — Ей тоже требуется. Главное дѣло — зимой, чтобы хвостомъ не виляла. А лѣтомъ — сколько хошь; мы за это не въ обидѣ, тоже люди вѣдь!

— А какъ дѣтей нанесетъ?

— Еще и того лучше, все работники въ домъ. Дѣти по матери вѣдь. Давай Богъ поболѣ такихъ батрачковъ. Выкормить у насъ есть чѣмъ, хватитъ, а выростетъ — насъ кормить станетъ. На это мы добры. У насъ бабѣ лѣтомъ слободно. Въ Работкахъ бабу за ехидство бьютъ, ну, а за это — николи!

— А безъ битья нельзя?

— Обычай такой держится. И то хорошіе хозяева не бьютъ. А которые бѣдные, тѣмъ одна утѣха.

Терентій съ собою постоянно таскаетъ сына.

— Къ своему рукомеслу пріучаю.

Я присматривался къ этому пріучиванью — и не разъ изумлялся. Дѣло въ томъ, что отецъ ничего не объясняетъ мальчику. Тотъ только по-собачьи въ глаза смотритъ Терентію, да когда лоцманъ повернетъ колесо, мальчуганъ слѣдитъ, на что въ данную минуту обращено вниманіе отца. Берега примѣчаетъ, запоминаетъ ихъ очертанія, съ рѣкою роднится.

— Само ему въ голову вложится. Разовъ сотню пройдетъ, — и готовъ лоцманъ!

Оно такъ и выходитъ, — само вкладывается.

Лоцманъ превосходно знаетъ все, что находится у самаго берега. Деревушка ли высыпала къ водѣ, хуторъ ли чей, заводъ, или просто лѣсная усадьба. Онъ и назоветъ вамъ ихъ, и оцѣнитъ, и разскажетъ. Но чуть подальше отъ берега, хотя оно и на виду, — его не спрашивайте, навѣрное, не знаетъ. Такъ, напримѣръ, мерещутся у «крайводы» двѣ избенки, — соломенныя кровли, лодка на песчаную понизь вытащена, даже дворовъ нѣтъ.

— Вонъ онъ, Мальчухинскій поселокъ стоитъ! Рыбкой народъ промышляетъ, стерлядей ловятъ… Бѣдно живутъ.

— А это что? — спустя нѣсколько минутъ, указываю я на сверкающее глазами многочисленныхъ церквей своихъ большое село, верстахъ въ шести отъ берега.

— Это?.. А и впрямь село! — Точно онъ въ первый разъ увидѣлъ его. — Этого не знаю.

Какъ копируетъ своего отца мальчонко; даже смотрѣть учится также, какъ тотъ. Щурится, черезъ головы глядитъ, все вдаль наровитъ разсмотрѣть. И важность напускаетъ на себя до смѣшного. Не улыбнется, а о шалостяхъ, разумѣется, и не подумаетъ.

— Ишь, какой лоцманокъ у меня! — хвастается отецъ.

А тому это даже и не лестно. Серьезнѣйшимъ образомъ слѣдитъ онъ за ходомъ судна. Развѣ только замѣтитъ порой:

— Анюткинъ воложекъ правѣй нонѣ сталъ!

Всматривается отецъ.

— И то правѣй… Ишь сколько земли навашло!

— Допрежь вонъ у того дерева шелъ.

— Вѣрно… А теперь у дерева песокъ… Льдомъ другей берегъ прорѣзало, туда и пошло… Мягче.

И опять молчаніе. Главное, никакихъ указаній. Примѣръ отца передъ глазами. Всматривайся и самъ соображай, почему онъ дѣлаетъ то и другое. Въ шестнадцать лѣтъ этого мальчугана уже на рѣчное судно парусное поставятъ въ помощники лоцману, а года черезъ три изъ него заправскій лоцманъ выйдетъ. Нѣкоторые, наиболѣе осторожные лоцманы изъ молодыхъ, первый рейсъ по Камѣ или Волгѣ каждый годъ «шестомъ проходятъ», т. е. пароходъ на каждомъ шагу мѣряетъ воду и подвигается медленно. Но и эти всѣ измѣренія запомнить такъ, чтобы уже не прибѣгать къ шестамъ, — дѣло трудное и для насъ невозможное.

— Эка Волга пустынная теперь какая, что значитъ ярмарка далека, ни одного судна не видать! — замѣчаю какъ-то я.

— Какъ не видать! Вонъ Колчинскій пароходъ бѣжитъ, да три баржи за нимъ, а позади и еще — Самолетскій попыхиваетъ.

Всматриваюсь и прихожу къ убѣжденію, что Терентій просто-на-просто мистифицируетъ. Волга чиста, ни клубка дыму на ней, ни черточки какого-нибудь судна.

— Ничего нѣтъ! — увѣренно подтверждаю я… Еще бы не подтверждать, когда прозрачно синій горизонтъ такъ ясенъ.

— Да, вонъ… Чего вы, гляньте!

Спустя минутъ пять дѣйствительно, вдали замерещилось что-то, точно запятая, приближающаяся къ намъ хвостомъ вверхъ. Это и оказывается Колчинскимъ пароходомъ со струей чернаго дыма, выбрасываемой имъ, а потомъ Самолетскій пароходъ показывается въ видѣ второй запятой на прозрачномъ небосклонѣ. Подбѣжалъ ближе Колчинскій пароходъ; дѣйствительно, три баржи за нимъ тянутся, повѣивая въ воздухѣ красными флагами и стройно рисуясь на синевѣ Волги. Только разведешь руками. Не только человѣкъ различилъ вдали пароходъ, но и разобралъ его примѣты, сказалъ, кому онъ принадлежитъ. Зоркость необычайная и для меня во всякомъ случаѣ непонятная.

— Ему и бинокля не надо! — сообщаетъ капитанъ. Лодка-ли у берега, корга-ли, чуть-чуть колышущаяся въ непроглядной дали на волнахъ — все замѣчалъ Терентій. Мальчикъ точно также вырабатывалъ дальнозоркость, всматриваясь постоянно въ отдаленные изгибы береговъ.

II. Бичъ лѣсовъ.

— Эге… въ Юнгѣ-то, видно, угостился… Ишь тебя шатаетъ какъ!

— Не замай. Ты капитанъ — твое дѣло на рубкѣ сидѣть, а я къ тебѣ въ каюту пойду, доспать надо… Сколько денъ все доспать не могу.

— То-то тебя Юнга ушибла.

— Что такое Юнга? — спрашиваю я.

— Вторая Москва у нихъ. На устьѣ Ветлуги село большое; тамъ пристань лѣсная. Тамъ рабочаго люда этого скопляется — что комара на болотѣ. Туда же и бабы съѣзжаются верстъ за сто. Рабочіе здѣсь разсчетъ получаютъ, гуляютъ на радости, если хозяева ихъ не обидѣли, а обидѣли хозяева — съ горя пьютъ; ну, и бабы около нихъ кормятся. Юнга — это рай для бурлаковъ и приказчиковъ. Ну, вотъ тебѣ ключъ, ступай ко мнѣ — отсыпайся! — обратился онъ къ новому пассажиру.

Это было нѣчто вродѣ кабестаннаго парохода — въ образѣ человѣческомъ. Атлетъ. Плечи — косая сажень, брюхо на выносъ, голова громадная, борода — гущины необычайной и по поясъ; руки покрыты сплошь бородавками и мозолями. На немъ армякъ, сапоги, отъ которыхъ дегтемъ песетъ за версту, рубаха на груди разстегнута, за то голая шея повязана красною орденскою лентой, и на лентѣ золотая медаль красуется. Судя по цвѣту ленты, минотавръ этотъ никогда не разстается съ нею. Даже закрутилась вся, какъ веревка.

— Хорошъ экземпляръ? — обратился ко мнѣ капитанъ. — Сермяга вѣдь, а милліонами ворочаетъ. Медалью величается, а чистой рубахи въ рабочую пору не надѣнетъ!..

— Кто же это такой?

— Истребитель лѣсовъ.

— Лѣсопромышленникъ?

— Называйте его, какъ хотите, а онъ на своемъ вѣку мало-мало тысячъ двѣсти десятинъ лѣсу перевелъ, да недавно у башкиръ вотъ еще тысячъ пятьдесятъ на срубъ купилъ. Всю жизнь свою только и дѣлаетъ, что рубитъ. А вѣдь простымъ дровосѣкомъ былъ; у знаменитаго богача купца Бакаева въ работникахъ жилъ. Только пять лѣтъ тому назадъ азбукѣ выучился, а писать и по сю пору не умѣетъ. «Мнѣ, говоритъ, цифра нужна — а на грамоту мнѣ плевать. Ты меня въ цифрѣ не обмани». По Камѣ не мало такихъ мѣстъ, которыя этотъ бичъ обезлѣсилъ. Онъ одинъ натворилъ здѣсь зла больше цѣлаго поколѣнія другихъ лѣсопромышленниковъ.

— Какъ же онъ разбогатѣлъ? Отъ дровосѣка, получающаго тридцать копѣекъ въ день на своихъ харчахъ, до милліонера путь очень великъ.

— Тутъ какая-то исторія была. Одни говорятъ, что, выкорчевывая дерево съ корнемъ, кладъ нашелъ. Вѣдь вся здѣшняя сторона кладами богата. Понизовые разбойники, вольница Закамская, то и дѣло, добычу въ землю зарывали. Оно и не мудрено найти кому-нибудь случаемъ. А другіе про него говорятъ, будто онъ просто раскольки-купца, пробиравшагося въ скитъ лѣсными тропами, подстерегъ да и убилъ. Только онъ сразу началъ и шибко. То у дѣло, что дачу за дачей покупаетъ, да валитъ лѣсъ. Даже у него ненависть какая-то къ лѣсу пошла. Вы потолкуйте-ка съ нимъ. Вонъ онъ назадъ идетъ.

Чудище, дѣйствительно, подымалось на рубку. Лѣстница подъ нимъ скрипѣла и стонала, точно живая.

— Паритъ у тебя въ каютѣ еще пуще!.. Тутъ на лёгкомъ воздухѣ лягу на скамеечку!

— А какъ дама выйдетъ?

— Я съ нея воли не снимаю, и она съ меня тоже. Ляжь она — рази я что скажу?

— Я вотъ пассажиру про тебя разсказывалъ.

— Что ты сказать можешь, какой у тебя разумъ? Меня понять мудрено, братъ!

— Ишь ты медаль вывѣсилъ, да и величаешься!

— Медаль?.. Ты думаешь, я для бахвальства?.. Эхъ, ты!.. Я, самъ, баринку разскажу про это. По нашему лѣсному дѣлу хорошаго платья носить нельзя, потому я и съ топоромъ, я и въ болотѣ по колѣно. Сплю, гдѣ Богъ положитъ! Купцомъ не одѣнешься. А сермягу надѣлъ — всякій наровитъ тебя ткнуть, куда ни попало, особливо начальство. У насъ сторона дикая, глухая, ну, и начальство у насъ не какъ у прочихъ, а старое, дикое. Такого, поди, на Волгѣ не найдешь!.. Ну, а повѣсилъ я медаль, — знаютъ, кто я таковъ. И полѣсовщикъ всякую мнѣ льготу предоставитъ, ну, и отъ другихъ мнѣ обиды нѣтъ, все же я какъ будто чиновникъ выхожу. Все же — разумѣйте языцы!

— Неужели вы сами работаете?

— Самъ — вездѣ. Рабочихъ тоже держу, одному со всѣмъ не справиться, и самъ съ ними работаю. У насъ дѣло веселое, хорошее, любое! Свалилъ дерево — обтеши его, обтесалъ — сволоки на сплавъ, до рѣки добрался — вяжи плоты въ водѣ. И все-то тебѣ свѣтло кругомъ, да радостно. Самъ знаешь — лѣсъ валишь, добро дѣлаешь.

— Это какъ-же? — изумился я.

— А рази не добро. Что лѣсъ? Царство нечисти всякой, сказано — трущоба, дебрь! Кто въ лѣсу живетъ? Звѣрь дикій, человѣку непотребный, злое племя живетъ. Дьяволъ въ лѣсу крещенную душу смущаетъ пуще, чѣмъ въ полѣ. А сколько зла въ ней, въ чащѣ зеленой творится! — И лѣсопромышленникъ даже нахмурился. — Смертное убойство, грабежъ, воровство всякое. Притоны тамъ злодѣю уготованы, бѣглянки ходятъ, ножи точатъ. По трущобамъ, да чернолѣсьямъ всякій разбой таится. Что его жалѣть лѣса-то!.. То-ли дѣло нивка, она божья. Гладко тебѣ, чисто, куда ни взглянулъ — все точно на ладонькѣ. Нивка — она откровенная, она тебѣ всю округу оказываетъ. Стень тоже — тамъ никто не притаится. Всякаго издали видишь, какой онъ человѣкъ. Лицомъ къ лицу не подойдетъ къ тебѣ незнамо, нежданно. Да и красота, какъ понизь ровная тебѣ разстелется; богатство, коли Богъ хлѣба послалъ. А лѣсъ! Слыхалъ присловье наше: лѣсъ темнѣй — бѣсъ сильнѣй. Вотъ оно, что умные-то люди говорятъ.

— А сколько зла отъ лѣсоистребленія вашего!

И я пустился было ему доказывать это.

— Вонъ оно! Умнѣй Бога хотятъ нонѣ быть. Богъ за грѣхи наши посылаетъ намъ голодъ да холодъ, чтобы мы опомнились, да къ нему Милосердому прибѣгли, а ты лѣсъ. Лѣсъ на потребу человѣку данъ, что-жъ его не рубить? И дѣло, тебѣ говорю, веселое. Иной разъ на всю округу одинъ стоишь — рубишь. Вдаришь ты разъ, точно съ тобой весь лѣсъ заговоритъ, каждое дерево тебѣ отзовется, чуетъ оно, что на добро ты его валишь. Храмъ божій изъ него воздвигнутъ, либо жилье какое, а то на согрѣву человѣческой немощи!.. А то Бога перемудрить хотятъ. Нѣтъ, братъ, Его умнѣй не будешь. Что Онъ даетъ, то и будетъ. Древлѣ, вонъ, сказывали, по лѣсамъ идоловъ ставили, что лѣсъ, что капище — все одно значитъ. Что-жъ жалѣть его, по твоему?..

— Онъ и зиму, и лѣто въ лѣсу, — разсказывали мнѣ про него потомъ, — жену и дѣтей бросилъ совсѣмъ. Раза два въ годъ наѣзжаетъ. Съ недѣльку проживетъ и опять на промыслъ. Семья у него крестьянскаго обихода держится. Такая же изба, только что развѣ побольше, хлѣбопашество, жена сама коситъ, дѣти тоже къ мужицкому дѣлу привыкаютъ. Вся округа у него въ кулакѣ зажата. Всѣ-то ему должны, процентъ платятъ, работаютъ на него даромъ. Онъ даже сыновей своихъ въ школу не посылаетъ.

— Какъ такъ?

— Не нужно, — говоритъ. «Я и безъ грамоты деньги нажилъ, а вы съ грамотой только проживаете ихъ». Теперь жена тайкомъ стала сынишку къ дьячку посылать! Что же бы вы думали, узналъ — такъ оттаскалъ ее за волосы, да еще при всемъ честномъ народѣ; съ тѣхъ поръ она полно о грамотѣ думать. А дочку свою въ институтъ свезъ.

Отъ удивленія я переходилъ къ удивленію.

— Въ годъ за нее тысячи по полторы платитъ. Пусть, говорить, всѣмъ наукамъ обучена будетъ и по-французскому. А потомъ я ее въ деревню возьму, пущай-де образованная да передъ мужикомъ-дуракомъ покланяется. мнѣ что, говоритъ, надъ вами величаться, вы народъ темный, а я надъ ней, надъ барышней, величаться начну — это лестно!..

— Вонъ казенный снарядъ идетъ! — указали мнѣ на барки съ флагами.

— Какіе казенные?

— А изъ пермскихъ заводовъ бомбы, гранаты. Ихъ съ Чусовой такъ безъ перегрузки и волокутъ до Нижняго.

— Близка наша Кама-матушка, кормилица богоданная!

Берега точно принижались. Лѣвый берегъ Волги совсѣмъ къ водѣ припалъ. Весь песчаными понизями на солнцѣ золотится. Бѣлая полоса пѣны, точно серебряная кайма у золотого поля. Кое-гдѣ — облако рощи далекой. И направо сплошь зеленѣетъ нагорье. Если не лѣсъ, на который новый пассажиръ алчно заглядывается, такъ сады внизъ сползаютъ. А паритъ еще круче. Жара даже татаръ загнала въ каюты.

III. Старательница.

Село Богородское!..

Золотыя шапки соломенныхъ кровель — по всей горѣ; улицы прямыя, точно стремглавъ внизъ сбѣгаютъ. Большая церковь посреди села. Кругомъ (должно быть, день базарный) черныя точки лошадей и телѣгъ; много такихъ черныхъ точекъ. Народъ внизу на берегу кишмя-кишитъ. Какой-то бѣлый пароходъ американскаго типа присталъ туда. Точно вилла на водѣ съ галереями и балконами кругомъ. Десятки мелкихъ лодченокъ чертятъ по Волгѣ. Еще два-три поворота колесъ, и серебряная полоса великой сѣверной рѣки передъ нами — откроется во всей красѣ своего спокойнаго приволья.

Синѣя, уходятъ назадъ каменные обрывы праваго берега. Волга ширится вдругъ. Нѣсколько островковъ налѣво, усѣянныхъ чайками-мартышками, точно искры вспыхиваютъ тамъ. Камы не видать за длиннымъ песчанымъ мысомъ. Только мачты судовъ двигаются за нимъ, точно эти суда по землѣ ползутъ къ Волгѣ. Тамъ и вдали за понизью все теченіе Камы мачтами этими означено. А плотовъ, плотовъ лѣсныхъ — видимо невидимо. Изъ Камы еще новые и новые ползутъ, тихо, лѣниво скользя по серебряной глади. И всѣ они съ рогожными навѣсами, подъ которыми также тихо и лѣниво дѣлаютъ свое дѣло ободранные, неприглядные плотовщики. Вонъ одинъ такой плотъ ползетъ себѣ, а на немъ единственный плотовщикъ, да и тотъ подъ навѣсомъ лапоть плететъ. На другомъ, подъ такой же рогожей, на шестахъ, раскинулся, подостлавъ подъ себя армякъ, рабочій — въ чемъ мать родила. Бронзовые мускулы смуглаго тѣла такъ и обрисовываются. Рядомъ большой рыжій песъ валяется; съ какого-то плота дымокъ поднимается, — кашу варятъ бурлаки. А тамъ, подальше, цѣлая семья — двухлѣтній ребенокъ безпечно бѣгаетъ, не боясь на каждомъ шагу свалиться въ воду. Мать дремлетъ себѣ подъ лучами жгучаго солнца. А ребенку, видимо, весело и привольно; — онъ смѣло скользитъ своими тонкими ноженками по брусьямъ, рискуя ежеминутно нырнуть въ воду… Вонъ баржи съ солью. Пусто тамъ; весь народъ на берегъ ушелъ и развалился на пескѣ, подставляя солнцепеку и безъ того обожженныя лица.

Очень красива сбѣгающая внизъ по рѣкѣ изогнувшаяся линія плотовъ. На каждомъ вятскомъ великанѣ-бревнѣ играетъ солнце; есть что-то праздничное, свѣжее во всемъ этомъ. Такъ и кажется, что до тебя доносится смолистый запахъ лѣса. Воды Камы, когда вступаешь въ нее, полнѣе верхнихъ водъ Волги. Медленно и спокойно струится она, точно убаюкивая суда, среди своихъ зеленыхъ понизей. Оглянешься назадъ, — синими сливающимися тонами уже выступаютъ обрывы волжскаго берега, а дальше переходятъ въ лиловую кайму, на которой темными пятнами разбросаны села. Богородское сбилось въ одну кучу, и чѣмъ дальше уходили мы, тѣмъ все тѣснѣе и тѣснѣе сдвигаетъ оно марево своихъ избъ. Синіе и лиловые тоны ложатся все гуще и гуще — пока вся эта украйна не охватываетъ горизонта позади однообразною полосой.

Отличительный характеръ пейзажа — спокойствіе, ничѣмъ невозмутимое. Берегъ пока низменъ. Мы идемъ по главному камскому устью. Направо и налѣво рукава; то они блеснутъ на солнцѣ яркой излучиной, то снова спрячутся, и только мачты да караваны мелкихъ судовъ видны на нихъ. По зеленой понизи теплятся отраженными солнечными лучами крохотные, чуть замѣтные, но свѣтловодные заливы, гдѣ остались еще слѣды половодья. Озерки, точно клочки голубого неба, разбросаны по луговинамъ. Попадетъ такое озерко на песчаную понизь — точно пятно лазоревой эмали на золотѣ.

Вѣтромъ потянуло, холодкомъ среди недвижнаго доселѣ пекла повѣяло. Такъ и дрогнули всѣ отъ радости.

Сѣверомъ пахнуло!.. Дышется легко. Сразу крѣпче себя чувствуешь. Даже гдѣ-то пѣсня вспыхнула.

И дѣйствительно, отсюда уже тянутся широкіе пути въ тьму и холодъ — на полуночь. Опять Сѣверъ — и привѣтствуешь его въ лицѣ этой великой рѣки, этой становой жилы, разносящей жизнь въ глухія бездорожья его величавыхъ пустынь. И рвешься туда, въ еще непосѣщенныя захолустья. И чудится тамъ что-то сердцу милое, точно голосъ друга кличетъ оттуда.

И названія встрѣчныхъ пароходовъ говорятъ о новомъ краѣ.

— Вонъ, глядите, «Тагилъ» — буксируетъ внизъ баржи съ солью. Ихъ всегда легко узнать. Глубоко баржа въ водѣ сидитъ, — значитъ, солью нагружена.

— А вонъ «Сибирякъ» — пароходъ на-встрѣчу намъ.

Мелькнули мимо еще баржи съ вагонами, которые буксируются въ Пермь, для горнозаводской дороги. Мы скоро ихъ оставили далеко за собою. Нѣсколько рыболовныхъ лодченокъ точно набѣжали на насъ спереди и только-что поровнялись — опять моментально скрылись уже позади насъ. Только и помню въ одной изъ нихъ силуэтъ ловца, показывавшаго намъ громаднаго осетра. «Авось-де остановятся и купятъ».

На правомъ берегу татарскія деревни пошли — Табаево, Епанчино…

— Что тутъ дѣлаютъ татары?

— Хлѣбъ сѣютъ. У нихъ чудесныя земли. А вонъ дальше, русскія села наши, Мансуровское, да Мысовское, мало хлѣбомъ занимаются. Славный промыселъ у нихъ — поднимать затопленныя барки. Тутъ и другія деревни этимъ живутъ. Тонутъ больше барки съ желѣзомъ.

— Да неужели этимъ однимъ существовать можно?

— Отчего-же? Деньги хорошія берутъ. Другіе подъ Самару уходятъ рыбу ловить, покупаютъ въ Вяткѣ деревянную посуду и сгоняютъ ее внизъ по Камѣ въ Волгу, больше, впрочемъ, кадки да ведра. Изъ Бѣлой и Вятки — Камой прогоняютъ внизъ ободья, доски, лопаты, скупаемыя купцами отъ сплавщиковъ на пристаняхъ. Народъ у насъ промысловый, зажиточный.