Воспоминания (Панаев) — ДО

Front matter

ВОСПОМИНАНІЯ В. И. ПАНАЕВА.

ПРЕДИСЛОВІЕ *).

) Авторъ печатаемыхъ нами «Воспоминаній», Владимиръ Ивановичъ Панаевъ, жилъ еще весьма недавно посреди насъ и имѣетъ между нами не мало товарищей по воспитанію, литературныхъ друзей и сослуживцевъ по государственной дѣятельности. Но не это одно обстоятельство освобождаетъ насъ отъ обязанности ознакомить читателей съ лицомъ автора и съ его отношеніями къ описываемымъ имъ предметамъ. В. И. Панаевъ, въ своихъ «Воспоминаніяхъ», самъ постоянно указываетъ какъ источникъ своихъ свѣдѣній, такъ и разнообразныя отношенія къ современнымъ ему дѣятелямъ; а потому его трудъ можетъ быть названъ вмѣстѣ и автобіографіею. Наконецъ, въ предисловіи, мы находимъ исторію текста, написанную самимъ авторомъ. Намъ остается сказать нѣсколько словъ о рукописи. Мы печатали по списку чужой руки, уступленному Редакціи дочерью покойнаго, Вѣрою Владимировною Толстою; но такъ какъ списокъ заключалъ въ себѣ нѣкоторыя ошибки въ весьма извѣстныхъ собственныхъ именахъ и погрѣшности орѳографическія, то мы заключили изъ этого, что списокъ не былъ провѣренъ авторомъ, а потому обратились съ просьбою къ г. Директору Публичной Библіотеки И. Д. Делянову — разрѣшить намъ полученіе оригинальнаго списка, провѣреннаго карандашемъ рукою покойнаго и пожертвованнаго наслѣдниками Публичной Библіотекѣ. Пользуемся настоящимъ случаемъ, чтобъ выразить свою признательность И. Д. Делянову за возможность, которую мы имѣли вполнѣ исправить печатаемый нами манускриптъ по лучшему его списку. — Ред.

ГЛАВА I.

Мое дѣтство. — Наше семейство. — Мой отецъ, мать, братья и сестры.

Я родился 6 ноября 1792 года, Казанской губерніи, въ уѣздномъ городѣ Тетюшахъ. Мать моя, Надежда Васильевна, урожденная Страхова, была въ послѣднихъ мѣсяцахъ беременности, когда отецъ мой, пермскій губернскій прокуроръ, коллежскій совѣтникъ Иванъ Ивановичъ Панаевъ, вызванный тогдашнимъ генералъ-прокуроромъ, княземъ Вяземскимъ, для полученія изъ рукъ императрицы назначеннаго ему ордена св. Владиміра 4-й степени (съ такою торжественностью жаловался тогда этотъ орденъ), долженъ былъ ѣхать въ Петербургъ. По настоящему положенію супруги своей, онъ счелъ за лучшее отвезти её, почти мимоѣздомъ, къ матери, вдовѣ Аннѣ Ивановнѣ Страховой, барынѣ довольно достаточной, имѣвшей полторы тысячи душь, производившей родъ свой отъ шведскихъ бароновъ Аминевыхъ, и постоянно жившей въ означенномъ городѣ Тетюшахъ, окруженномъ четырьмя ея деревнями.

Оставляя на рукахъ заботливой тещи беременную жену свою, онъ былъ покоенъ насчетъ ея разрѣшенія, и только просилъ, чтобы новорожденное дитя — если это будетъ дочь — было наименовано Екатериною, а если сынъ — Владимиромъ. Родился я, и, вслѣдствіе этого завѣта, нареченъ именемъ просвѣтителя Россіи.

Въ «Словарѣ достопамятныхъ людей земли Русской», изданномъ Д. Н. Бантышъ-Каменскимъ, помѣщена біографіи отца моего, составленная, большею частью, по документамъ, отъ меня имъ полученнымъ. Чтобы не писать новой, вношу ея сюда цѣликомъ, кромѣ конца, гдѣ благосклонному издателю, некстати и безъ моего вѣдома, вздумалось посвятить нѣсколько строкъ собственно мнѣ.

Панаевъ, Иванъ Ивановичъ, родился 23 сентября 1753 г., въ городѣ Туринскѣ. Родъ Панаевыхъ происходитъ отъ тѣхъ новгородцевъ, которые грозою Іоанна Васильевича исторгнуты были изъ отчизны и поселились на восточныхъ предѣлахъ тогдашней Россіи. Тамъ, вмѣсто прежняго прозванія Паналимоновыхъ, стали они писаться Панаевыми — можетъ быть, не породнились ли съ однимъ изъ сподвижниковъ Ермака, есауломъ Паномъ, дѣйствовавшимъ, какъ извѣстно, на берегахъ Туры и Тоболы? Отецъ Ивана Ивановича, надворный совѣтникъ Иванъ Андреевичъ Панаевъ, бывшій, впродолженіе многихъ лѣтъ, туринскимъ воеводою, пользовался общимъ уваженіемъ края. Въ то время содержался въ Пелымѣ знаменитый изгнанникъ, графъ Минихъ, котораго воевода часто посѣщалъ по своей обязанности, и вмѣстѣ — до участію въ судьбѣ его. Возвращаясь, послѣ двадцатилѣтней ссылки, въ Петербургъ, фельдмаршалъ заѣхалъ къ Ивану Андреевичу, провелъ у него цѣлый день, обѣдалъ, пилъ чай. Старшая дочь хозяина, сестра Ивана Ивановича, имѣвшая тогда 10 лѣтъ, разсказывала впослѣдствіи, что Минихъ вошелъ къ немъ въ новомъ нагольномъ тулупѣ, съ отпущенною сѣдою бородою, и что старики, впродолженіе длиннаго зимняго вечера, выпили чашекъ по пятнадцати чаю, съ прибавленіемъ французской водки. Чашки, впрочемъ, были, по тогдашнему обычаю, небольшія, а ромъ въ маломъ еще употребленіи.

Первоначальное воспитаніе Ивана Ивановича, въ домѣ родительскомъ, ограничивалось русскою грамотою, чтеніемъ церковныхъ и небольшого числа старинныхъ историческихъ книгъ. Отецъ его, всегда сохранявшій важную наружность, пышность въ одеждѣ и нѣкоторую недоступность въ обращеніи, держалъ его довольно строго; но строгость умѣрялась ласками матери. Иванъ Ивановичъ питалъ къ ней нѣжнѣйшую привязанность и почти благоговѣйное уваженіе въ родителю. Эту дѣтскую покорность оказывалъ онъ ему и сдѣлавшись извѣстнымъ въ свѣтѣ, будучи самъ отцомъ многочисленнаго семейства. Родители его почти ежедневно посѣщали храмы божіи, которыхъ три украшали площадь предъ ихъ домомъ; и онъ, не смотря на отроческій свой возрастъ, долженъ былъ всегда имъ сопутствовать; когда же выучился бѣгло разбирать церковныя книги, отецъ въ большіе праздничные дни заставлялъ его читать Апостолъ, что было тогда въ обычаѣ. Товарищей дѣтства, кромѣ двухъ родныхъ сестеръ, у него не было, потому-что воевода туринскій, любимый и отличаемый предъ прочими главнымъ правителемъ Сибири, извѣстнымъ губернаторомъ Денисомъ Ивановичемъ Чичеринымъ, держалъ себя слишкомъ высоко въ отношеніи къ своимъ подчиненнымъ. Все это вмѣстѣ, при уединеніи уѣзднаго городка, оставило рѣшительные слѣды въ характерѣ Панаева: покорность обстоятельствамъ (не смотря на врожденную пылкость нрава и почти нервическую чувствительность), благочестіе, склонность къ занятіямъ важнымъ и къ созерцательности. Одиннадцати лѣтъ былъ онъ записанъ въ гвардію, но до 15-ти оставался въ отцовскомъ домѣ. Около этого времени Чичеринъ, объѣзжая Тобольскую губернію, посѣтилъ въ Туринскѣ Ивана Андреевича. Красивая наружность молодого Панаева, высокій ростъ не по лѣтамъ, скромность, умные отвѣты, обратили на него вниманіе губернатора. «Зачѣмъ ты держишь такого молодца дома? Чему онъ здѣсь выучится? Отпусти его со мною въ Тобольскъ. Я попекусь о его воспитаніи», — сказалъ онъ воеводѣ. Иванъ Андреевичъ съ должною благодарностью принялъ такое милостивое предложеніе и благословилъ сына въ дорогу. Отселѣ наступила новая эпоха въ жизни его: Чичеринъ перечислилъ красиваго юношу прапорщикомъ въ одинъ изъ полковъ, состоявшихъ въ Сибири; помѣстилъ его въ пышномъ своемъ домѣ, приставилъ къ нему лучшихъ учителей изъ числа, такъ-называемыхъ, «несчастныхъ» и лицъ духовнаго званія. Панаевъ постигъ всю цѣну оказываемыхъ ему благодѣяній: не терялъ времени понапрасну, занимался науками съ необыкновеннымъ прилежаніемъ, въ особенности богословіемъ, исторіею и словесностью; между прочимъ, выучился по-латыни. Быстрые успѣхи и примѣрная, во всѣхъ отношеніяхъ, нравственность укоренили въ чувствахъ Чичерина отеческую къ нему любовь. Въ 1774 году, когда Панаевъ произведенъ былъ въ подпоручики, онъ отправилъ его въ Петербургъ съ рекомендательными письмами. Въ слѣдующемъ году, Панаевъ является уже адьютантомъ генералъ-маіора графа Михаила Петровича Румянцева, сына фельдмаршала, а черезъ четыре — флигелъ-адьютантомъ генералъ-аншефа графа Брюса, который былъ женатъ на сестрѣ Задунайскаго. Домъ престарѣлой матери великаго полководца былъ не только средоточіемъ родственнаго и дружескаго круга фамиліи Румянцевыхъ, но и всего высшаго петербургскаго общества. Графиня Марія Андреевна, игравшая важную роль при дворахъ Петра великаго, Екатерины I-й, Анны и Елизаветы, послѣдняя отрасль рода Матвѣевыхъ, не смотря на восьмидесятилѣтнюю старость свою, отличалась умомъ, любезностью и великимъ запасомъ свѣдѣній о необыкновенныхъ и любопытныхъ событіяхъ сихъ четырехъ царствованій. Сквозь блестящую толпу окружавшей ея знати, она примѣтила молодого Панаева и почтила его особеннымъ вниманіемъ. Панаевъ сдѣлался у ней домашнимъ человѣкомъ, и въ обыкновенные дни составлялъ партію ея въ марьяжъ, въ ломберъ и въ вистъ. Но большой свѣтъ не вскружилъ ему головы: все свободное время отъ нетрудной своей службы и обязанности играть въ карты со старой графиней употреблялъ онъ на упражненія въ литературѣ и на бесѣды съ образованными людьми того времени. Таковы были: Новиковъ, Иванъ Владимировичъ Лопухинъ, Эминъ, Державинъ, Княжнинъ, Дмитревскій. У послѣдняго бралъ онъ уроки въ декламаціи, ибо страстно любилъ драматическое искусство, и нерѣдко, даже въ зрѣлыхъ уже лѣтахъ, съ великимъ успѣхомъ занималъ на домашнихъ театрахъ роли Ивана Аѳанасьевича. Такъ, однажды, играя «Беверлея», онъ до такой вѣрности выразилъ мучительную смерть героя трагедіи, отравившагося ядомъ, что зрители приведены были въ ужасъ, а самъ онъ надолго разстроилъ свое здоровье. Кругъ просвѣщенныхъ друзей его вскорѣ увеличился присоединеніемъ Поздѣева, двухъ Габлицей и Ивана Ивановича Тургенева. Стремленіе къ истинному просвѣщенію, утвержденному на правилахъ христіанской вѣры, было основаніемъ ихъ союза. Они собирались другъ у друга бесѣдовать о сихъ важныхъ предметахъ, читали чужія и свои собственныя сочиненія въ этомъ духѣ. Въ числѣ посѣтителей сихъ бесѣдъ были; князь Николай Васильевичъ Рѣпнинъ, князь Гавріилъ Петровичъ Гагаринъ и нѣкоторыя другія лица изъ высшаго круга. Здѣсь открылось обширное поле дарованіямъ Панаева. Его произведенія, проникнутыя любовью къ Богу, къ человѣчеству и написанныя такимъ языкомъ, какимъ до того времени (до 1779 года) едва ли кто писывалъ, цѣнились выше всѣхъ прочихъ, читанныхъ въ сихъ немногочисленныхъ, но избранныхъ собраніяхъ, и не разъ были удостоены вниманія наслѣдника престола, великаго князя Павла Петровича. Къ сожалѣнію, Панаевъ, по необыкновенной своей скромности, никогда не печаталъ своихъ сочиненій, что составляетъ истинный ущербъ ли исторіи нашей словесности. Они сохранились въ письменныхъ экземплярахъ у нѣкоторыхъ его друзей, давно уже умершихъ, и частью нашлись по смерти Ивана Ивановича въ бумагахъ его. Прилагаемъ здѣсь нѣсколько небольшихъ отрывковъ:

Естьли разсматриваніе міра, его порядка, взаимностей существъ, оный составляющихъ, заставляетъ насъ удивляться непостижимой премудрости Всевышняго Строители, то разсмотрѣніе человѣка, разсмотрѣніе насъ самихъ должно наполнять сердца и мысли наши неизрѣченною къ Нему любовію и благодарностію. Его благость, Его безконечная благость, кажется, истощила себя въ тѣхъ дарахъ, кой изліяла она на человѣка. Коль онѣ безмѣрны! коль превосходны! и что можетъ бытъ болѣе, что совершеннѣе сего Создателева къ намъ благодѣянія, — это далъ Онъ намъ душу безсмертную, душу свободную!

Откроемъ на часъ плачевную картину бѣдоносныхъ слѣдствій порока. Воззримъ на гнуснаго безбожника, посмѣвающагося святѣйшимъ правиламъ вѣры; онъ пагубнымъ и развращеннымъ своимъ умствованіемъ влечется по пути мрачному и опасному, и отчаяніе его постигаетъ. Презритель общественныхъ должностей вооружаетъ на себя законы и страшится ихъ наказанія. Гордый честолюбецъ, возвышаясь надъ своими ближними, надъ равными себѣ человѣками, ощущаетъ несносную тягость, находясь часто принужденнымъ унизить себя предъ другими. Прилѣпленный къ подлой корысти, гоняется безпрестанно за оною и, муча себя тщетными попеченіями, лишается спокойствія, и пріобрѣтеніе злата не награждаетъ онаго. Утопающій въ невоздержности стонетъ подъ игомъ раскаянія и болѣзней. Человѣкь злобный и немилосердый, который ищетъ погибели ближнему, котораго не трогаютъ страданія несчастныхъ, сей есть вратъ человѣчества, врагъ самого себя; ибо не можетъ онъ имѣть друга и ужасается всѣхъ его окружавшихъ. Угрызеніе совѣсти отъемлетъ сонъ его, слезы имъ обидимыхъ отравляютъ пищу и питіе его, и вопль отъ него утѣсненныхъ раздираетъ ожесточенное его сердце,

Изъ сихъ отрывковъ читатели увидятъ, что языкъ Панаева чрезвычайно уже былъ близокъ къ языку Карамзина, явившагося гораздо позднѣе, и что онъ составляетъ нѣчто среднее между имъ и Ломоносовымъ. Иванъ Ивановичъ Дмитріевъ разсказывалъ однажды, что въ молодости своей, желая пріобрѣсти какую-то книгу, переведенную Панаевымъ (безъ означенія имени переводчика), возбуждавшую тогда общее вниманіе, но не имѣя свободныхъ денегъ, перевелъ самъ небольшую книжку и подарилъ рукопись книгопродавцу, съ тѣмъ чтобы тотъ подарилъ ему экземпляръ перевода Панаева. Впослѣдствіи, онъ встрѣтился съ нимъ, будучи еще сержантомъ гвардіи, въ деревнѣ, на свадьбѣ симбирскаго помѣщика Далакина, гдѣ также былъ и Карамзинъ, почти еще дитя. «Мнѣ очень хотѣлось — говорилъ Дмитріевъ — подойти въ Ивану Ивановичу Панаеву и лично съ нимъ познакомиться, но я не осмѣлился; такъ онъ казался мнѣ важенъ.» Между тѣмъ, приближалось открытіе губерній, на основаніи новаго, начертаннаго Екатериною великою, учрежденія. Многіе молодые люди, соревнуя благимъ намѣреніямъ императрицы, рѣшились оставить военную службу и занять, сообразно чинамъ своимъ, мѣста губернскія. Панаевъ былъ въ числѣ ихъ. Отецъ, одобривъ его желаніе, предложилъ ему кстати и богатую невѣсту. Въ 1781 году, онъ вышелъ въ отставку секундъ-маіоромъ, но невѣста ему не понравилась. Тогда онъ написалъ къ отцу слѣдующее письмо, замѣчательное по слогу, благородному образу мыслей и сыновней покорности родительской волѣ:

О извѣстномъ, Батюшка, намѣреніи, я во ожиданіи на прежнія мои письма отвѣта и приказанія Вашего, ничего рѣшительнаго не могу Вамъ сказать; да и нынѣшняя перемѣна моего чина и мѣста, и всѣ обстоятельства, сопряженныя съ оною, не позволяютъ мнѣ располагать себя къ сей женитьбѣ. Со всѣмъ тѣмъ, когда Вамъ угодно, извольте повелѣть, хотя противъ моей склонности, я оставлю все и женюсь единственно для того, чтобъ исполнить Вашу волю. Пусть послѣ жизнь моя, при всемъ ожидаемомъ богатствѣ, будетъ отравлена прискорбностями: я ихъ буду сносить, утѣшая себя, что исполнилъ долгъ и послушаніе сыновнее. Естьли, Батюшка, огорчаютъ Васъ сіи моя представленія, то простите моему смущенію, которое непрестанно меня колеблетъ и принуждаетъ къ таковымъ изъясненіямъ. Конечно, я знаю, Батюшка, что Вы для моего же будущаго благоденствія о семъ стараетесь; но естьли чрезъ тысячи потекутъ мои слезы, будете ли Вы утѣшаться тогда моею жизнію? Сохрани меня Богъ, чтобы я порочилъ невѣсту: она имѣетъ всѣ достоинства; но когда нѣтъ сердечной склонности, какой тогда союзъ? Слѣдствіемъ такого супружества будутъ однѣ только преступленія; вѣчно отягощая совѣсть, онѣ отвратятъ небесное благословеніе, которое тамъ только бываетъ, гдѣ бракъ основывается на взаимной любви и искренности. Вы можете сказать, что многіе такъ женятся; но какая жизнь ихъ! Здѣсь много тому примѣровъ: они живутъ во всегдашней досадѣ, въ измѣнахъ и клятвопреступленіяхъ. Возможно ли и мнѣ опредѣлить себя къ тому же? Вы мнѣ дали чувствительное сердце и честную душу: могу ли я безъ всегдашняго безпокойства соединить участь свою съ тою, къ которой истинной привязанности и любви, составляющей блаженство супружества, имѣть не въ состояніи? Притомъ представьте, Батюшка, что я при штабскомъ чинѣ ожидаю получить и хорошее мѣсто, особливо, пользуясь милостію великихъ Особъ: не могу ли я тогда сыскать невѣсты, приличной моимъ лѣтамъ, по моимъ мыслямъ, и съ такимъ достаткомъ, который бы сдѣлалъ мою жизнь благополучною и пріятною? Теперь же, что ожидаетъ меня? Я буду несчастнымъ мужемъ, увянутъ лучшіе дни мои, и погрузитъ во всегдашнее меня уныніе сіе богатое имѣніе, которое столь прелестно кажется! Но сколько бы оно богато ни было, возможно ли на него промѣнять спокойствіе душевное? Я еще повторяю, Батюшка, что сыщу можетъ быть въ себѣ столько силъ, чтобъ побѣдить волненіе моего сердца, которое предъ Вами теперь открыто; сдѣлаю все, что Вы мнѣ прикажете; покорю себя сей назначенной отъ Васъ судьбѣ моей; но не могу отвѣчать за будущую жизнь мою; но не предчувствую и не предвижу никакого себѣ въ ней благополучія. И для того, Батюшка, о томъ только прошу, припадая къ ногамъ Вашимъ, чтобъ прежде, нежели рѣшить мою участь, изволили Вы разсмотрѣть и разсудить о всѣхъ слѣдствіяхъ, какія могутъ послѣдовать за такимъ супружествомъ, которое на послушаніи, а не на склонности сердечной утверждается. Для сего-то важнаго для меня пункта нетерпѣливо, Батюшка, желаю я съ Вами видѣться, а Вы изволите увидѣть мою покорность Вашей волѣ, для меня священной. Я исполню, когда необходимо Вамъ то надобно, Ваше повелѣніе; преодолѣю себя. Кому я долженъ открыть мое сердце и мысли, какъ не Вамъ, Батюшка? И естьли противно Вамъ сіе открытіе, простите меня и извините мою слабость.

Въ 1782 году, Панаевъ опредѣленъ былъ губернскимъ стряпчимъ въ Казань и женился на дочери тамошней помѣщицы Страховой, Надеждѣ Васильевнѣ, которая, съ прекрасною наружностью, соединяла всѣ женскія добродѣтели, въ особенности — чего болѣе всего искалъ онъ — благочестіе и неограниченную преданность волѣ божіей. Этою женитьбою вошелъ онъ въ родство съ Гавріиломъ Романовичемъ Державинымъ, который былъ двоюродный дядя его супругѣ. Года черезъ три, Панаевъ переведенъ губернскимъ прокуроромъ въ Пермь; и такимъ образомъ, исполняя волю престарѣлаго родителя своего, сблизился съ нимъ мѣстомъ жительства, а въ 1792 году, будучи уже въ чинѣ коллежскаго совѣтника, получилъ изъ рукъ Екатерины орденъ св. Владиміра 4-й степени, для чего нарочно былъ вызванъ въ Петербургъ начальникомъ своимъ, генералъ-прркуроромъ княземъ Вяземскимъ.

Примѣрною жизнью, просвѣщеннымъ умомъ, строгимъ соблюденіемъ правосудія, готовностью спѣшить на помощь бѣднымъ, на утѣшеніе несчастныхъ, Панаевъ и въ Казани и въ Перми привлекалъ къ себѣ общее уваженіе. Люди образованные, духовнаго и свѣтскаго званія, число которыхъ въ сихъ краяхъ было тогда, правда, невелико, тѣснилось около него, какъ ученики около наставника, и съ жадностью слушали сужденія его о важнѣйшихъ предметахъ религіи и нравственности, которыми преимущественно отличалась назидательная его бесѣда. Ведя постоянную переписку съ петербургскими и московскими своими друзьями (въ числѣ послѣднихъ были профессоры: Брянцевъ, Чеботаревъ, Страховъ), Панаевъ получалъ чрезъ нихъ всѣ лучшія издаваемыя тогда книги и снабжалъ ими своихъ пріятелей. Онъ въ особенности любилъ руководствовать молодыхъ заблудшихъ людей, и многихъ поставилъ на путь истинный. При открытіи народныхъ училищъ, Панаевъ вызвался принять въ свое завѣдываніе пермское народное училище, и обязанность свою исполнялъ съ истиннымъ отеческимъ попеченіемъ. Однажды посѣтивъ вечеромъ ассесора тамошней гражданской палаты, онъ случайно завелъ разговоръ съ 14-ти лѣтнимъ, худо одѣтымъ мальчикомъ, который принесъ въ комнату черный чайникъ (самовары были тогда не въ общемъ еще употребленіи). Отвѣты мальчика, изъ которыхъ, между прочимъ, оказалось, что онъ племянникъ хозяина (человѣка весьма недостаточнаго), и читаетъ уже книги, — такъ понравились Панаеву, что онъ, сдѣлавъ дядѣ выговоръ за пренебреженіе дальнѣйшимъ воспитаніемъ племянника и употребленіе вмѣсто слуги, на другой же день записалъ его въ училище и сталъ обращать на него особенное вниманіе. Спустя годъ, мальчикъ принесъ ему сочиненную имъ оду на день восшествія на престолъ императрицы. Достоинство стихотворенія было выше всякаго ожиданія. Иванъ Ивановичъ съ восхищеніемъ увидѣлъ, что, для развитія такого дарованія, кругъ пермскаго народнаго училища слишкомъ тѣсенъ. Въ этомъ убѣжденіи, онъ поручилъ одному изъ новыхъ друзей своихъ, г. Походяшину, отъѣзжавшему въ Москву, свезти его въ тамошній университетъ, надѣлилъ мальчика рекомендательными письмами къ тогдашнимъ кураторамъ: Хераскову, Тургеневу и Фонъ-Визину, а супруга Ивана Ивановича снабдила его нужнымъ бѣльемъ. Этотъ мальчикъ былъ Алексѣй Ѳедоровичъ Мерзляковъ — одно изъ блестящихъ свѣтилъ нашей поэзія, принесшій столько чести и пользы Московскому университету. Упомянутое первое стихотвореніе его Панаевъ тогда же послалъ напечатать въ одномъ петербургскомъ журналѣ; подлинный экземпляръ, съ собственноручными поправками Панаева, донынѣ хранится у его наслѣдниковъ. Въ отправленіи Карамзина для путешествія по Германіи, Франціи и Англіи, Иванъ Ивановичъ, вмѣстѣ съ московскими друзьями своими, принималъ дѣятельное участіе. Осенью 1796 года, тяжкая болѣзнь родителя вызвала его въ Туринскъ. Онъ поспѣшилъ къ нему вмѣстѣ съ своею супругою, нѣжно имъ любимою, и почти со всѣми дѣтьми, и имѣлъ горестное утѣшеніе лично отдать отцу послѣдній долгъ; но чрезъ нѣсколько дней (26 октября), на возвратномъ пути изъ Сибири, скончался, отъ жестокой горячки, въ Ирбитѣ, гдѣ и погребенъ у соборной церкви. Смерть постигла его 43 лѣтъ отъ роду. Восьмерымъ малолѣтнимъ сиротамъ своимъ (пятерымъ сыновьямъ и тремъ дочерямъ) онъ оставилъ самое ограниченное состояніе и, вмѣстѣ съ тѣмъ, великое богатство — въ прекрасной о себѣ памяти. Императоръ Павелъ, вскорѣ по вступленіи на престолъ, вспомнилъ о Панаевѣ, повелѣлъ генералъ-прокурору князю Куракину отыскать его; но онъ, какъ мы уже сказали, скончался за десять дней до воцаренія новаго государя.

Иванъ Ивановичъ Панаевъ былъ высокаго роста, имѣлъ важную осанку, большіе голубые глаза, исполненные кротости, необыкновенную для мущины бѣлизну тѣла и свѣтло-русые волосы, которые, однакожъ, совершенно посѣдѣли на двадцать девятомъ году его возраста, вѣроятно отъ непрестанныхъ умственныхъ напряженій. Съ какимъ глубокимъ христіанскимъ смиреніемъ отдавалъ онъ самому себѣ отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ!

Новый годъ! Сегодня благодарилъ я Господа за изліянныя Его въ прошедшемъ году различныя на меня благодѣянія и просилъ Его въ молитвахъ, дабы ниспослалъ мнѣ помощь Свою на исправленіе житія моего въ наступившемъ новомъ годѣ. Обращаясь на прошедшую жизнь мою, а ближе на прошедшій годъ, нахожу, что я препроводилъ оный большею частію въ суетностяхъ, разсѣянности и порокахъ; и малое весьма число добрыхъ дѣлъ и помышленіи моихъ, или полезныхъ упражненій, совершилъ не самъ собою, но при содѣйствія помощи Божіей. Отсюда разсуждаю я, что человѣкъ, доколѣ будетъ пребывать въ своей поврежденной волѣ, дотолѣ онъ ничего не можетъ творить, кромѣ дѣлъ противныхъ волѣ Божіей и, слѣдовательно, зла; а потому собственныя наши дѣла, безъ содѣйствія духа Его, не могутъ быть Ему благоугодны, хотя бы они по наружности и добрыми казались. Сія мысль да будетъ началомъ слѣдующихъ моихъ размышленій, которыя, если Господь изволитъ, буду я при Святой Его помощи продолжатъ на каждый день сего года и записывать ихъ въ сей книгѣ.

Супружескій союзъ моихъ родителей былъ примѣрный; они, какъ говорится, жили душа въ душу. Мать моя, и безъ того огорченная недавнею кончиною родительницы своей, лишившись теперь, и такъ неожиданно, нѣжно любимаго супруга, оставшись съ восемью малолѣтными дѣтьми, изъ которыхъ старшему было 12 лѣтъ, а младшему одинъ только годъ — впала въ отчаяніе, слегла въ постель, не принимала никакой пищи, только изрѣдка просила пить. Жены ирбитскихъ чиновниковъ, видя ее въ такомъ положеніи, учредили между собою дежурство, и не оставляли ее ни днемъ, ни ночью. Такъ проходило тридцать уже дней, какъ въ послѣдній изъ нихъ, около полуночи (здѣсь долженъ, я разсказать происшествіе, отъ котораго волосы становятся дыбомъ), одна изъ дежурныхъ барынь, сидѣвшая на посланной для нея перинѣ и вязавшая чулокъ (другая спала подлѣ нея), приказала горничной запереть всѣ двери, начиная съ передней, и ложиться спать въ комнатѣ передъ спальнею, прямо противъ незатворенныхъ дверей оной для того, чтобы, въ случаѣ надобности, скорѣе можно было позвать ее. Горничная исполнила приказаніе: затворила и защелкнула всѣ двери; но только-что, пославъ на полу постель свою, хотѣла прикрыться одѣяломъ, какъ звукъ отворившейся двери въ третьей комнатѣ остановилъ ее: опершись на локоть, она стала прислушиваться. Чрезъ нѣсколько минутъ такой же звукъ разразился во второй комнатѣ, и при ночной тишинѣ достигъ до слуха барыня, сидѣвшей на полу въ спальнѣ; она оставила чулокъ и тоже стала внимательно прислушиваться. Наконецъ, щелкнула и послѣдняя дверь, ведущая въ комнату, гдѣ находилась горничная… и что же? входитъ недавно умершій отецъ мой, медленно шарча ногами, съ поникшею головою и стонами, въ томъ же халатѣ и туфляхъ, въ которыхъ скончался. Дежурная барыня, услышавшая знакомые ей шаги и стоны, потому-что находилась при отцѣ моемъ въ послѣдніе два дни болѣзни его, поспѣшила, не подымаясь съ пола, достать и задернуть откинутый для воздуха пологъ кровати моей матери, которая не спала и лежала лицомъ къ двери — но, объятая ужасомъ, не могла успѣть въ томъ. Между тѣмъ, онъ вошелъ, съ тѣми же болѣзненными стонами, съ тою же поникшей головою, блѣдный, какъ полотно, и, не обращая ни на кого вниманія, сѣлъ на стулъ, стоявшій подлѣ двери, въ ногахъ кровати. Мать моя, не заслоненная пологомъ, въ ту же минуту это увидала, но отъ радости, забывъ совершенно, что онъ скончался, воображая его только больнымъ, съ живостью спросила: что тебѣ надобно, другъ мой? и спустила уже ноги, чтобы идти къ нему. Неожиданный отвѣтъ его: подай мнѣ лучше ножъ — отвѣтъ, совершенно противный извѣстному образу его мыслей, его высокому религіозному чувству, остановилъ ее и привелъ въ самосознаніе. Видѣніе встало и, по-прежнему, не взглянувъ ни на кого, медленными шагами удалилось тѣмъ же путемъ. Пришедъ въ себя отъ охватившаго всѣхъ оцѣпенѣнія, дежурившая барыня разбудила свою подругу и, вмѣстѣ съ нею и горничною, пошла осматривать двери комнаты: всѣ они оказались отворенными!

Событіе непостижимое, необъяснимое, а для людей, сомнѣвающихся во всемъ сверхъ естественномъ, и невѣроятное; но вѣдь оно подтверждается свидѣтельствомъ трехъ лицъ! Если бы видѣніе представилось одной только матери моей, то, пожалуй, можно бы назвать его слѣдствіемъ разстроеннаго воображенія женщины больной, огорченной, которой всѣ помышленія сосредоточены были на понесенной ею потерѣ. Здѣсь, напротивъ, являются еще двѣ стороннія женщины, неимѣвшія подобнаго настроенія, находившіяся въ двухъ разныхъ комнатахъ, но видѣвшія и слышавшія одно и то же. Смиримся предъ явленіями духовнаго міра, пока недоступными изслѣдованіямъ ума человѣческаго и, повидимому, совершенно противными законамъ природы, намъ извѣстнымъ. А развѣ мы вполнѣ ихъ постигли? Развѣ совсѣмъ приподняли покрывало Изиды? Развѣ животный магнетизмъ не отворяетъ уже намъ дверей въ иную таинственную область той же природы, объемлющей все существующее видимое и невидимое? Развѣ, наконецъ, мало историческихъ и достовѣрныхъ частныхъ преданій о событіяхъ, подобныхъ случившемуся въ Ирбитѣ?

Оправившись нѣсколько въ здоровьи, мать моя спѣшила оставить мѣсто, отмѣченное такимъ для нея несчастіемъ, и возвратилась въ Пермь, гдѣ протекли нѣкогда счастливѣйшіе годы ея жизни, и гдѣ теперь ожидали ее одни горестныя воспоминанія прошедшаго. Ей было тогда только тридцать четыре года. Окруженная восемью сиротами, при ограниченномъ состояніи, она печально смотрѣла на ихъ будущность; не знала, что предпринять: оставаться ли въ Перми, гдѣ у насъ былъ собственный домъ, ѣхать ли въ казанскую, или симбирскую деревню? Но ни въ той, ни въ другой не было пріюта, не было господскаго дома. Къ счастію, братья ея, отставной секундъ-маіоръ Иванъ и командовавшій оренбургскимъ драгунскимъ полкомъ, подполковникъ Александръ Васильевичи Страховы, увѣдомленные о кончинѣ своего зятя, поспѣшили утѣшить её своимъ пріѣздомъ; и какъ оба они были холостые, то убѣдили её отправиться къ нимъ въ Тетюши, на ея родину, поселиться въ тамошнемъ опустѣвшемъ ихъ домѣ и завѣдывать хозяйствомъ. Съ удовольствіемъ приняла она это предложеніе, и чрезъ мѣсяцъ начались сборы въ дорогу, сборы нешуточные, потому-что надобно было подыматься цѣлымъ домомъ.

Мнѣ исполнилось тогда четыре уже года, но память моя ничего не сохранила объ этихъ сборахъ. Первое сознаніе о себѣ проявилось во мнѣ дорогою; помню, что мы, я, меньшая сестра и братъ, съ двумя нянями, ѣхали въ большомъ возкѣ, набитомъ перинами и подушками; что небольшія окна возка обложены были какимъ-то мѣхомъ, и нерѣдко замерзали, покрываясь красивыми узорами; что большею частью ѣхали мы густымъ лѣсомъ, и, какъ видно, дорогою не очень широкою, потому-что вѣтви деревъ, покрытыхъ инеемъ, хлестали иногда по возку. Спустя лѣтъ сорокъ, мнѣ довелось проѣзжать этою дорогою, и я видѣлъ по ней много еще лѣсовъ.

Помню также, какъ мы, наконецъ, пріѣхали въ Тегюши и вошли въ большой деревянный домъ, въ которомъ, за четыре слишкомъ года, произошелъ я на свѣтъ; помню, какъ встрѣтила насъ какая-то старушка (дальняя родственница, временно тутъ жившая) въ черномъ шушунѣ и такой же юпкѣ; помню, какъ, проходя по комнатамъ и войдя въ дѣвичью, я увидѣлъ тамъ не менѣе двадцати дѣвокъ, за кружевомъ, съ бѣлыми на головѣ платками. (Впослѣдствіи узналъ я, что бѣлый платокъ на головѣ сѣнныхъ дѣвушекъ и женщинъ былъ, въ тѣ времена, знакомъ траура и вообще печали, и что всей дворни при этомъ домѣ считалось около двухъ сотъ человѣкъ мущинъ и женщинъ.) За дѣвичьею слѣдовала вправо дѣтская: тамъ помѣстили меня, сестеръ Поликсену, Глафиру и брата Петра, какъ меньшихъ, съ двумя нашими нянями; старшая, тринадцатилѣтняя сестра, Татьяна, расположилась съ матушкою въ спальной; старшимъ же братьямъ: Николаю, Ивану и Александру, имѣвшихъ отъ 9-ти до 12 лѣтъ, отвели кабинетъ, тогда пустой, потому, что дядя Александръ Васильевичъ прямо изъ Казани отправился въ свой драгунскій полкъ и вскорѣ потомъ въ Петербургъ, а дядя Иванъ Васильевичъ, проводивъ насъ до Тетюшъ — въ свою заволжскую деревню.

Такимъ образомъ, мы остались одни, совершенно одни. Воцарившійся, незадолго предъ тѣмъ, императоръ Павелъ Петровичъ разсудилъ упразднить городъ Тетюши, и изъ уѣзднаго обратилъ его въ заштатный. Вслѣдствіе этого, всѣ бывшія служебныя лица разъѣхались восвояси до нашего еще прибытія. Только священникъ съ своею попадьею, да старикъ купецъ, какой-то Иванъ Гавриловичъ съ своею старухою, посѣщали мать мою по воскресеньямъ и праздничнымъ днямъ. Каковъ же былъ переходъ для нея изъ губернскаго города — резиденціи намѣстника, гдѣ, пользуясь счастливымъ временемъ царствованія Екатерины, всѣ жили весело, открыто; гдѣ нерѣдко давались балы, маскарады и даже домашніе спектакли, подъ руководствомъ отца моего, большого любителя и знатока сценическаго искусства, бравшаго уроки у Дмитревскаго, — каковъ же былъ переходъ для нея въ это захолустье, въ это глубокое уединеніе?! Оно только что питало и усугубляло тяжкую ея горесть, которая въ особенности разражалась въ дни поминовеній. Это были дни какой-то благоговѣйной скорби, распространявшейся на цѣлый домъ. Матъ и старшая сестра, при необыкновенной, рано развившейся въ ней чувствительности, были неутѣшны. Первая, по совершеніи обряда, обыкновенно дня два не выходила изъ спальни, предаваясь тамъ тоскѣ и молитвѣ; вторая, отыскавъ какой-нибудь укромный уголокъ въ домѣ, гдѣ никого не было, развертывала украдкой портретъ отца, снятый съ него, когда онъ былъ уже въ гробу, орошала его своими чистыми, ангельскими слезами, но никогда не показывала ни матери, чтобы не растравлять сердечной ея раны, ни намъ, почитая насъ, по дѣтскимъ нашимъ лѣтамъ, того недостойными, и потомъ опятъ запирала въ свою шкатулку до слѣдующаго поминовенія. То была ея святыня, съ которою не разставалась она по самую преждевременную смерть свою. Всѣ эти подробности и нѣкоторыя изъ слѣдующихъ ниже сдѣлались мнѣ извѣстными, когда я поболѣе уже подросъ, иное слышалъ отъ другихъ, иное самъ видѣлъ, могъ обсудить и сохранить въ памяти.

Мѣсяца чрезъ два, стали, однакожъ, наѣзжать къ намъ изъ деревень, изъ-за Волги, изъ Симбирска, отстоящаго отъ Тетюшъ въ 60-ти верстахъ, родственники, старые знакомые и бывшія подруги моей матери, и гостили обыкновенно по недѣлѣ и болѣе. Тогда домъ нашъ принималъ какой-то праздничный видъ: насъ одѣвали въ хорошее платье, зажигались стѣнныя жирандоли; люди суетились; разнаго рода варенья, пастилы, яблоки и орѣхи не сходили со стола отъ послѣобѣда до вечера; за обѣдомъ же, вмѣсто обыкновенныхъ пирожныхъ, печенья, сладкихъ пироговъ, вафлей, битыхъ сливокъ и проч,, — подавалось бламанже, которое очень мнѣ нравилось. Но гости уѣзжали, и водворялась прежняя мертвая тишина, прежнее однообразіе. Можетъ быть, не отъ подобныхъ ли впечатлѣніи грустнаго, туманнаго утра жизни вашей, всѣ мы, братья и сестры, получили любовь въ уединенію, нерасположеніе въ шуму большого свѣта, нѣкоторую застѣнчивость, наклонность къ мечтательности, къ поэзіи?

Послѣднему много способствовала и сама мѣстность. Маленькій городъ Тетюши, въ которомъ одна только церковь, да и та построена предками моими съ матушкиной стороны, расположенъ на прекраснѣйшемъ мѣстѣ — на крутомъ нагорномъ берегу Волги, имѣющемъ тамъ высоты, по крайней мѣрѣ, саженъ шестьдесятъ отъ уровня рѣки, — тамъ, гдѣ она дѣлаетъ крутой поворотъ, и гдѣ этотъ высокій берегъ, образуя обширный полукругъ, открываетъ зрителю, на немъ стоящему, живописные виды во всѣ три стороны, на необозримое пространство. Прямо впереди, стелется луговая полоса Волги, то съ песчаными, то съ зелеными берегами, съ тѣнистыми рощами и озерами; вправо и влѣво, чертою полукруга, тянется гряда горъ, то покрытая по скату дикимъ, недоступнымъ лѣсомъ, то проявляющая мѣстами широкіе пласты разноцвѣтной глины, или узорочные утесы известковаго камня. Въ весенніе половоды, когда рѣка разливается верстъ на 30 шириною, виды эти становятся еще великолѣпнѣе. Все пространство луговой стороны представляется тогда моремъ, со множествомъ большихъ и малыхъ острововъ, осѣненнихъ высокими деревьями, какъ бы выходящими прямо изъ воды. Мы часто всею семьею хаживали любоваться этою дивною картиною природы. Я же, когда мнѣ было отъ 8-ми до 10-ти лѣтъ, особенно любилъ, уйдя тайкомъ изъ дому, забраться подалѣе въ сторону, туда, гдѣ Тетюшская гора принимаетъ суровый, пустынный видъ, и гдѣ съ половины ея бьётъ ключъ Гремячъ, источникъ прозрачной, холодной воды. Какъ ни дико было это мѣсто, какъ ни страшно мнѣ было оставаться тутъ одному, но я находилъ своего рода удовольствіе, превозмогая страхъ мой, сидѣть тамъ, смотрѣть, какъ ключъ Гремячъ вырывается изъ нѣдръ горы, скользитъ широкою струею по жолобамъ и теряется въ темной безднѣ; какъ внизъ по Волгѣ несутся суда, съ крутонадувшимися парусами; какъ изъ-за лѣсовъ противуположной луговой стороны рѣки выказываются два древніе болгарскіе минарета; какъ плоскій берегъ этой стороны, постепенно удаляясь вправо и влѣво, синѣя и блѣднѣя, исчезаетъ, наконецъ, отъ взора. Прилагаю стихи, написанные мною въ 1820 г., когда, послѣ долгаго отсутствія, я вновь очутился въ Тетюшахъ и нашелъ прародительскій домъ нашъ совершенно уже оставленнымъ и опустѣлымъ: въ нихъ, можетъ быть, лучше изображена живописная мѣстность Тетюшъ. Эта дерзость — уходить одному на ключъ Гремячъ, была не послѣднимъ изъ тогдашнихъ моихъ подвиговъ. Я однажды опустился въ страшный оврагъ, глубиною въ саженъ 50, огибавшій домъ нашъ съ одной стороны, впрочемъ, не близко: мнѣ непремѣяно хотѣлось узнать, что тамъ на днѣ его? Много разъ я подходилъ въ нему, смотрѣлъ въ бездну, но не рѣшался. Наконецъ, любопытство превозмогло. Цѣпляясь за находившіеся кусты и высокую толстую траву, я спустился до самаго низу, и очень былъ доволенъ, что сдѣлалъ открытіе — нашелъ тамъ ручеекъ, стекавшій въ Волгу. Но вѣдь я могъ найти тамъ змѣю, или наткнуться на волка..... Перелѣзать заборы, карабкаться на деревья, было для меня также ни почемъ.

Но я слишкомъ ушелъ впередъ; надобно воротиться. Мѣсяцевъ чрезъ пять по водвореніи нашемъ въ Тетюшахъ, наступила весна, которую я помню и, начиная съ которой, кажется, все уже сталъ помнить: такъ возбудительно она на меня подѣйствовала. Вынули двойныя рамы; спустя нѣсколько дней стали, къ неописанной для меня радости, отворять окна, изъ которыхъ одни открывали видъ на часть Волги и береговъ ея, другія — на церковь и широкую площадь, покрытую зеленой муравою; стали брать меня по праздникамъ къ обѣднѣ; стали, наконецъ, пускать, подъ надзоромъ няни, побѣгать по двору, погулять и въ большомъ старинномъ саду, гдѣ было множество яблонь, смородины, крыжевника, черемухи, огромныхъ липъ, березъ и осокори; гдѣ цвѣли піоны, кокушечьи слезки, царскія кудри, боярская спѣсь, желтыя лиліи и даже тюльпаны. Съ тѣхъ поръ, эти цвѣты и понынѣ какъ-то особенно радуютъ меня, когда ихъ вижу — вѣроятно, по воспоминанію о счастливомъ времени дѣтства. Не могу также забыть пріятнаго впечатлѣнія, произведеннаго на меня первымъ Троицынымъ днемъ, когда, вышедъ изъ дѣтской, я увидѣлъ, что всѣ комнаты обставлены березками, наполняющими ихъ своимъ освѣжительнымъ запахомъ, когда, въ прекраснѣйшее тихое утро, съ букетами въ рукахъ, шли мы въ церковь аллеею изъ березокъ же, натыканныхъ отъ крыльца до паперти. Впечатлѣніе это видно было очень сильно, потому-что Троицынъ день люблю я болѣе всѣхъ другихъ праздниковъ, исключая Свѣтлаго воскресенья. Вслѣдъ за весною, незамѣтно прошло и лѣто, богатое знойными днями, бабочками, ягодами, всякими овощами, яблоками, арбузами, что все мнѣ очень нравилось. Оно, сверхъ того, было оживлено ярмаркою, бывающею въ полѣ мѣсяцѣ на площади, противъ нашего дома, и съѣздомъ къ намъ, по этому случаю, многихъ родныхъ и знакомыхъ, которые, съ кучею людей и лошадей, жили у насъ во все семидневное ея продолженіе и, за недостаткомъ кроватей, безъ церемоній спали, какъ говорится, вповалку — дамы въ гостиной, мущины въ залѣ. Наступила осень — конецъ бѣганью, гуляньямъ, конецъ всѣмъ моимъ удовольствіямъ; меня перестали брать даже въ церковь. Но и осень занимала меня, новичка жизни. По цѣлымъ часамъ, бывало, сидѣлъ я то у того, то у другого окна, смотря, какъ съ темныхъ, низко бродящихъ облаковъ, льется нескончаемый мелкій дождикъ; какъ куры и галки купаются въ лужахъ; какъ дерзкая ворона преспокойно садится на спину неповоротливой свиньи, и вмѣстѣ съ нею разгуливаетъ; какъ играютъ или грызутся обмокшія собаки; какъ по опустѣлому двору изрѣдка промелькнетъ кто-нибудь изъ дворни, спѣша поскорѣе укрыться подъ навѣсомъ амбара. Другое дѣло — зима: тутъ внѣшній міръ исчезъ для меня совершенно. Меня не выпускали даже въ сѣни, а окна комнатъ, вѣроятно отъ дурной вставки зимнихъ рамъ, или отъ вѣтхости ихъ, постоянно занесены были морозомъ. Старшіе братья иногда прокатывались въ саняхъ, особливо когда пріѣзжалъ изъ-за Волги дядя Иванъ Васильевичъ, большой охотникъ до лошадей; но меня съ ними не пускали, хотя мнѣ наступилъ шестой уже годъ. Одно утѣшеніе мое было — по утрамъ, когда матушка оставалась еще въ спальнѣ — расхаживать по комнатамъ и всматриваться въ каждый предметъ: въ образа, напримѣръ, которыхъ было у насъ много, съ ихъ богатыми украшеніями; въ старинную фарфоровую и хрустальную посуду, стоявшую безъ употребленія въ шкафу за стеклами; а всего болѣе — въ изразцы печей, съ разными изображеніями людей, животныхъ и растеній, и съ надписями подъ каждымъ. Надписи эти прочитывалъ мнѣ кто-нибудь изъ грамотныхъ лакеевъ, но чаще — сестра Поликсена, которая была старѣе меня пятью годами, и обыкновенно вмѣстѣ со мною выходила изъ дѣтской. Помню, какъ она смѣялась, читая эти глупыя надписи; напримѣръ: представленъ бѣгущій человѣкъ; надпись: земля радуется мя носити; другой человѣкъ стоитъ у цвѣтка, чуть ли не больше его ростомъ, и нюхаетъ его, надпись — духъ его сладокъ. Вниманіе мое привлекала также и мебель, стоявшая въ гостиной, дубовая, на орлиныхъ съ яблоками лапахъ, обитая шерстяною желтою матеріею, съ розанами и тюльпанами. Въ числѣ мебели этой были замѣчательны: большое кресло, въ которомъ свободно могли усѣсться два человѣка, и диванъ, на которомъ Пугачовъ, бѣжавшій изъ Казани, и заходившій въ домъ нашъ, оставленный въ то время жильцами, сдѣлалъ довольно глубокій шрамъ ударомъ сабли. Вечеромъ — съ нетерпѣніемъ ждалъ я наступленія вечера — и послѣ чая, я спѣшилъ пріютиться въ моей доброй нянѣ, которая, сидя за чулкомъ, поближе въ теплой лежанкѣ, любила сказывать мнѣ сказки. У нея былъ большой запасъ ихъ, а когда истощался — она приглашала, вмѣсто себя, кого-нибудь изъ дворовыхъ женщинъ, не уступавшихъ ей въ поэзіи этого рода. Слушать ихъ было для меня истиннымъ наслажденіемъ, и чѣмъ сказка была длиннѣе, притомъ и чѣмъ ужаснѣе и печальнѣе, тѣмъ болѣе меня занимала. Въ этихъ бесѣдахъ, кромѣ сказокъ, наслушался я довольно разсказовъ о домовыхъ, чертяхъ, вѣдьмахъ, привидѣніяхъ и разбойникахъ. Какъ ни страшно мнѣ иногда было, страшно до того, что я не смѣлъ оглянуться въ темный уголъ, прижимаясь къ нянѣ, но я всё слушалъ и ждалъ слѣдующаго вечера. Это имѣло, однакожъ, свои послѣдствія: со мною сдѣлался родъ безсонницы. Когда всѣ прочія дѣти и обѣ няни спали уже глубокимъ сномъ, я не могъ сомкнуть глазъ, думая о вѣдьмахъ, мертвецахъ и разбойникахъ. Тусклый свѣтъ лампады, подымавшейся на снуркѣ къ двумъ большимъ образамъ, повѣшеннымъ въ переднемъ углу подъ самымъ потолкомъ — такимъ, притомъ, мрачнымъ отъ многолѣтней копоти, что я и впослѣдствіи не могъ разглядѣть ихъ изображеній — усугублялъ мою мечтательность. Зная уже изъ розсказней, мною слышанныхъ, что всякая нечистая сила дѣйствуеть только до перваго пѣнія пѣтуховъ, нетерпѣливо ждалъ я этого отраднаго пѣнія, а оно, по счастію, таилось очень близко: этою куры наши жили въ огромныхъ заднихъ сѣняхъ, отдѣлявшихся отъ дѣтской только стѣною и дверью, наглухо законопаченною. Пѣтухи, вслѣдъ одинъ за другимъ, воспѣвали: я дышалъ свободнѣе и засыпалъ. Нерѣдко, однакожъ, просыпался я и среди ночи. Тогда, не страшась уже нечистой силы, думалъ только о разбойникахъ, и не безъ основанія. Въ тѣ времена разбойники появлялись еще на Волгѣ въ своихъ косныхъ (ладьяхъ) лодкахъ, и приводили въ ужасъ береговыхъ жителей. Такъ, незадолго до прибытія нашего въ Тетюши, они ограбили и изрубили прикащика родственника нашего, генерала Ивашева, присланнаго изъ деревни за покупкою рыбы. При первомъ нападеніи, въ городѣ ударили въ набатъ, жители сбѣжались на гору, но не рѣшились спуститься внизъ — спасти несчастнаго. Разбойниковъ было двѣнадцать человѣкъ, зрителей, конечно безоружныхъ, можетъ быть — болѣе сотни! Въ этихъ непріятныхъ пробужденіяхъ меня успокоивало не пѣніе уже пѣтуховъ, а свѣтъ огня, мелькнувшій изъ-подъ дверей матушкиной спальни. Каждую ночь, въ часы заутрени, она вставала съ постели и, никого не безпокоя, зажигала по нѣскольку свѣчей предъ образами, покрывавшими почти всю переднюю стѣну, и долго молилась. Этотъ свѣтъ и тихій шорохъ въ спальнѣ давали мнѣ знать, что не всѣ въ домѣ погружены въ сонъ, что моя главная защитница, моя нѣжная охранительница — бодрствуетъ. Да, могу ли забыть, какъ она, заботилась, какъ пеклась о насъ! Бывало, простудишься, немножко занеможешь — начнется хлопотня, ухаживанье, укутыванье. Въ особенности любилъ я, когда въ такихъ случаяхъ она укладывала меня на своей постели: когда мягкая атласная рука ея прикасалась къ головѣ моей или пульсу, когда она кормила меня компотомъ, или вареньемъ, показывая картинки, или какія-нибудь занимательныя вещицы изъ своей шкатулки, разсказывала что-нибудь изъ житія св. угодниковъ, которыхъ ли виднѣлись на образахъ. Право, я иногда жалѣлъ о томъ, что скоро выздоравливалъ.