Вопрос освобождения и вопрос управления крестьян

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Возникнувший вопрос освобождения крепостных крестьян не мог найти меня равнодушным к тому, что тогда происходило в России. В самом начале (в октябре 1857) я изложил некоторые соображения по сему предмету в статье под заглавием «Пора!»666. Сущность моего предположения состояла в наделении крестьян малой частью земли, ими теперь владеемой667.

В то же время я написал особую статью: «Об удельных имениях»668. Здесь я старался показать, что весьма было бы полезно, если бы правительство, остановившись на одном из известных способов освобождения с землею крепостных крестьян, приложило сей способ к государственным крестьянам, или, по крайней мере, к крестьянам удельным. Обсуждая способ освобождения, мною предлагаемый, я прямо и ясно сказал, что такое устройство крестьян удельных предлагается не столько для пользы сих крестьян, сколько для того, чтобы указать на опыте: каким образом может быть разрешен важный вопрос освобождения крестьян помещичьих.

Когда сделался мне известным рескрипт 20 ноября 1857 и последовавшие за оным отношения и циркуляры министра внутренних дел, то я, в виде большей ясности и определенности, почел не лишним извлечь как из рескрипта, так и из отношений и циркуляров главные распоряжения и предположения и, изложив их в некотором систематическом порядке, представить в кратких словах сущность предпринимаемых мер и объяснить, в каком положении должны находиться крестьяне и сами помещики в продолжение временного устройства крестьян, равно как и при окончательном их устройстве. Вместе с сим я и здесь указал на прежнее мое предположение о наделении крестьян некоторою частью земли, находя, что меры, правительством предписываемые, не могут препятствовать принятию сего предположения. Из сего вышла особая записка под заглавием: «О силе и действии рескрипта 20 ноября 1857» (5 марта 1858).

Около сего времени я написал письмо к редактору одного журнала (Journal des Débats), вызванное заключавшимся в оном известием, что С[анкт]-Петербургская Академия наук предложила премию за начертание исторического рассказа о различных способах освобождения крестьян в различных государствах европейских. Это предложение Академии показалось мне не только излишним, но особенно, если могу так выразиться, несвоевременным. Если бы Академия поставила сей вопрос за 10 или за 20 лет пред сим, то это было бы весьма похвально и новая академическая задача могла бы с честью стать наряду с тою, которую, ещё в царствование Екатерины II, поставило Экономическое общество669: вместо одной можно было бы сказать две фразы в пользу либеральности русских ученых обществ и академий. Но теперь, когда вопрос освобождения был поставлен самим правительством, когда он завладел всеми умами, когда он расшевелил все самые сильные страсти души человеческой, теперь требовать от ученых людей исторических изысканий о постепенном развитии свободного состояния земледельцев в Европе, есть не что иное, как умышленное или неумышленное празднословие.

Знать, как освобождение совершилось в Европе, конечно, полезно и даже необходимо, приступая к освобождению крестьян в России. Но для сего нет никакой нужды сочинять новые программы; задавать новые задачи. Все, что можно было сказать о сим предмете, было уже сказано, и сказано со всеми подробностями. Обратившись просто к иностранной литературе, особенно к литературе немецкой, С[анкт]-Петербургская академия нашла бы задачу свою вполне уже разрешенной; и если бы, например, г-да Летте и Ренне вздумали послать в академию предисловие к их книге о поземельном законодательстве в Пруссии, то мы не видим, как она могла бы отказать им в обещанной награде; ибо это предисловие вполне отвечает на программу академии.

Здесь мы заметим, что, поместив мое письмо в журнале, один из г[оспо]д редакторов почел нужным изъяснить некоторые сомнения относительно безвозмездного наделения землей, ссылаясь на мои слова об Австрии и о Пруссии и поставляя меня как бы в противоречие с самим мною. Но почтенный г-н редактор потерял из виду, что, если в Австрии наделение было с вознаграждением помещиков, то в Пруссии оно было совершенно безвозмездно. Итак, противоречия с моей стороны тут не было. Я, конечно, мог бы определительнее и пространнее изъяснить методу освобождения в Пруссии, что и было сделано мною в других моих записках670; но колонны журнала не довольно для сего обширны, и я должен был ограничиться самым кратким изложением дела.

В начале сего же 1858 года, найдя в «Колоколе» обширный и подробный проект освобождения крестьян с землею посредством выкупа671, я почел нужным изложить на сей проект мои замечания и вместе представить мои собственные мнения по сему предмету672. Находя выкупную сумму слишком огромною, я старался показать невозможность в исполнении сего плана. Вместе с сим, основываясь на исчислениях автора сего проекта, который, со своей стороны, принимал в руководство исчисления опекунских советов, я изъяснил, касательно вознаграждения, помещикам предоставляемого, что для сих последних было бы выгоднее уступить крестьянам безвозмездно малую часть земли, мною предполагаемую, нежели уступить 3 десятины на душу с вознаграждением по оценке опекунских советов, автором принимаемой.

Размышляя о естественных и неизбежных последствиях всякого освобождения, нельзя не прийти к заключению, что некоторые перемены необходимо должны воспоследовать по части правительственной и судебной в отношении не только освобождаемых людей, но и вообще всего класса народа, к коему сии люди принадлежат. Улучшение быта материального должно идти рядом с улучшением быта нравственного. В сем смысле не одно воспитание, не одни школы могут вести к желаемой цели. Ещё вернее, может быть, и, во всяком случае, несравненно скорее поведут к сей цели некоторые судебные учреждения, коим подчиняются массы народные. Между сими учреждениями мне представились самыми близкими к народу суды полицейские, кои могут иметь столь сильное и столь благодетельное влияние на нравственность народную. Тысячи, десятки и сотни тысяч простых людей входят беспрестанно в столкновение с полицией. Между тем, на каких основаниях, какими законами, каким порядком законным полиция разбирает, судит, решит все встречающиеся беспорядки, все мелкие проступки, все более или менее противозаконные действия? С некоторого времени, конечно, дела полицейские совершаются с большею правильностью, нежели прежде; при всем том нельзя не согласиться, что полицейский произвол по сию пору преобладает в сем отношении. Но какого нравственного добра можно ожидать от такого произвола? и какого благого действия на подлежащих ведомству полицейскому? Вместо того, если бы у нас существовали настоящие полицейские суды с простым, но гласным судопроизводством, с судопроизводством, предписанным законами и ограждающим личность и достояние подсудимых; то нет сомнения, что такие суды и такое судопроизводство весьма благодетельно подействовали бы на нравственность масс народных, которые, увидев и убедясь, что и для них есть суд законный и защита законная, познали бы значение правого суда, значение справедливости и беспристрастия судебного; а такие убеждения неминуемо содействовали бы к улучшению их нравственности. Одним словом: полицейские суды были бы великим средством морализации народной. Введение таких судов представлялось мне тем более удобным, что вначале можно было бы учредить их только в столицах и, изведав на опыте и, так сказать, под глазами самого правительства выгоды и невыгоды, удобства и неудобства новых судов, приступить потом к окончательному устройству оных во всей империи. Руководимый сими соображениями, я составил особую записку «о судах полицейских»673.

От сей части судебного производства я перешел к целому, т. е. к устройству судебного производства вообще, и этот переход был для меня тем легче, что уже за 40 лет пред сим я занимался сим важным предметом и тогда уже излагал по оному мои соображения674. В то время я исправлял должность статс-секретаря в Государственном совете. Дела гражданские и уголовные проходили чрез мои руки. Нимало не удивительно, что сии занятия привели меня к желанию, сильному и постоянному, улучшения русского судопроизводства. Мысль о суде присяжных овладела мною. Я принялся за подробное изучение сего предмета и начал писать об том целую книгу. Занятия по службе не позволили мне окончить моего предприятия, и я ограничился кратким изложением статьи о введении суда присяжных в России. С того времени я никогда не переставал думать о сем предмете. Долгое пребывание в Англии позволило мне подробно узнать сущность суда присяжных. По поводу вопроса об освобождении крестьян в России, кончив статью о судах полицейских, я написал «Рассуждение о введении суда присяжных в России, как в делах уголовных, так и в делах гражданских».

В сем «Рассуждении» я имел в виду означить истинный характер и настоящую сущность суда присяжных. Не знаю, удалось ли мне это. Но я уверен, что всякий добросовестный и просвещенный человек, который возьмет на себя, конечно, не весьма легкий труд узнать и постигнуть этот характер и эту сущность суда присяжных в том виде, как он существует в Англии и Америке (а не во Франции и не в Германии), я уверен, что всякий здравомыслящий человек неминуемо придет к заключению, что суд присяжных есть единственное средство сделать что-либо путного и здравого в России для улучшения русского судопроизводства. Если я не показал сего ясно и удовлетворительно в моем «Рассуждении», то это ничего не доказывает против моего убеждения: другие могут изъяснить и доказать эту истину, истину пользы суда присяжных для России, лучше и успешнее, нежели сколько я мог сделать. Но, повторяю, все, понимающие настоящие свойства и необходимые принадлежности суда присяжных, не могут не признать не только того, что сей суд может быть удобно приложен к русскому судопроизводству, но даже и того, что сей суд присяжных как бы нарочно был изобретен для России — так верно он соответствует духу и всему быту русского народа.

Все исчисленные мною выше сего статьи и записки, кроме двух последних (о полицейских судах и о суде присяжных), были напечатаны.

Во всех сих напечатанных статьях и записках я говорю о цели и о способах освобождения крестьян. До вопроса управления крестьянами после их освобождения я не касался.

Но если я доселе не трогал вопроса управления освобожденными крестьянами, то это не потому чтобы я терял из виду всю важность сего вопроса. Нет. Я всегда понимал и помнил, что неправильное, лживое разрешение сего вопроса может сделать ничтожным какое-бы то ни было освобождение. Только здравым, справедливым управлением может осуществиться самое освобождение. Управление противного рода может поставить крестьян вольных в положение подобное или равное прежнему их положению. Дух и сила, сопротивляющиеся освобождению, не быв в состоянии отвратить оного, могут достичь своей цели управлением и поставить на своем, взять свое — как говорит простонародная пословица, которую я прошу позволения здесь привести — взять свое «не мытьем, так катаньем».

Итак, признавая всю важность вопроса управления, я, однако же, не касался до оного, потому что я не хотел рядом с вопросом освобождения поставлять другого. Лучше, по моему мнению, заняться наперед обсуждением одного предмета и потом приступить к другому. К тому же, по всему, что я мог знать о ходе дела освобождения, я не находил ещё никаких особых предположений об управлении крестьян. Наконец, прошедшим летом, чрез публичные листы, я узнал о существовании некоторых проектов об управлении крестьянами по их освобождении. Тогда я немедленно занялся изложением моих соображений по сему предмету. Дабы дать более ясности и полноты моим предположениям, я почел нужным соединить оба вопроса: вопрос освобождения и вопрос управления, в одном рассуждении. Говоря о первом, я не мог избегнуть различных повторений того, что уже было сказано мною в других записках. Даже и в сем последнем моем рассуждении встречаются повторения во втором вопросе того, что уже сказано в первом. Но сих последних повторений я и не мог и не желал избегнуть.

Сим последним рассуждением «Вопрос освобождения и вопрос управления крестьян» я заключаю ряд моих различных статей по сему жизненному для России вопросу. Наступающий 1859-й год да узрит свободу наших добрых крестьян и истинную, беспримерную славу виновника великого и святого дела!

Примечание

Различные доходящие до меня отзывы и возражения касательно безвозмездного наделения крестьян землею поставляют меня в необходимость решительно пояснить мысль мою по сему предмету.

Приняв начало безвозмездности в вопросе освобождения крестьян с землей, я обращался к общему чувству, к общему понятию справедливости, беспристрастия. Я был и продолжаю быть убежден, что сие чувство и сие понятие вполне оправдывают безвозмездное наделение крестьян тою малою частью земли, которая назначается им в моем предположении. Не менее того я заметил, что со владением или собственностью земли соединялись для помещика не одни только права, но вместе и обязанности. Я заметил также, что права поземельного владения имеют одни и те же источники во всех государствах и что если найдутся в сем отношении какие-либо отличительные оттенки, то сии последние, касательно России, окажутся в пользу моего предположения.

Если бы я желал искать иных доводов в подкрепление моей мысли, то я мог бы обратиться к некоторым особенным соображениям, подобным тем, кои были делаемы в других государствах и именно в Пруссии. Так, например, я мог бы сослаться на историческое право крестьян на землю, коего действительное и неразрушимое существование выведено так здраво, так справедливо г-м Самариным675 в статье его «Об устройстве крестьян», во 2-м номере 1858 [г.] «Сельского благоустройства» помещенной; я мог бы опереться на обязанность помещика предоставлять часть земли для продовольствия крестьян, обязанность, истекающая, между прочим, из предписания того закона, который запрещает помещику продавать земли свои далее известной степени, так, чтобы в селении оставалось не менее десятин на душу; я мог бы, наконец, заметить, что помещики имеют право не на весь труд крепостного крестьянина, но только на часть сего труда, и привести в доказательство сего существующий порядок трёхдневной работы в неделю676. Таковые соображения, подкрепляя то, что я сказал об общих обязанностях помещиков: не сгонять крестьян с земли, кормить их во время голода и пр. и пр., весьма удовлетворительно показали бы неполность, ограниченность прав помещика на землю и тем самым открыли бы некоторые права для крестьян. В таком положении вопроса уступка одной трети всей земли явилась бы, конечно, не великим, но, напротив, довольно легким пожертвованием со стороны помещика за приобретение полного, ничем не ограниченного права пользоваться остающимися за ним земли. Таков был ход освобождения с землею в Пруссии, и потому-то прусское правительство назвало, и назвало справедливо, выкупом то, что я называю наделением.

Но, повторяю, я предпочел обратиться к чувству и к понятию справедливости, беспристрастия. Я никак не хотел входить в изыскания: до какой степени крестьяне могут иметь совместное право, со своей стороны, на ту же или на занимаемую ими землю. Одним словом: я старался избегнуть всяких рассуждений, кои могли бы привести, хоть издалека, к заключению, более или менее похожему на то, на котором, как слышно, останавливаются некоторые крестьяне и именно: «Мы ваши, а земля-то наша!»

Поставление вопроса

После достопамятных, великодушных изречений императора Александра II-го к дворянству в Москве677, в коих внимание дворянства было обращено на необходимость изменений в положении помещичьих крестьян, с приглашением заняться рассмотрением сего вопроса, и в коих, наконец, было замечено, что лучше произвести перемену сверху, нежели ожидать, чтобы разрешение началось снизу, — после сих изречений, откликнувшихся благословениями всех людей верующих в Бога и любящих правду, — после сих слов правительство русское решительно поставило вопрос освобождения крестьян рескриптом 20 ноября на имя литовского генерал-губернатора и отношениями и циркулярами министра внутренних дел.

Вследствие сего почти во всех губерниях были учреждены комитеты для обсуждения сего вопроса и для представления проектов нового крестьянского устройства.

Ни один из комитетов ещё не кончил своих занятий. По крайней мере, ничего в сем отношении не было обнародовано ни в России, ни в заграничных публичных листах, занимающихся сим предметом.

Между тем, в мнении общем начали проявляться различные воззрения и толки по сему предмету. Явилось несколько проектов, составленных для разрешения важного вопроса освобождения. Само правительство, в циркулярах министра внутренних дел и в постановлениях главной комиссии по сему вопросу, делает некоторые указания для успешного достижения цели освобождения.

Воззрения и толки о сем предмете, в мнении общем проявляющиеся, проекты, начертанные многими из помещиков, суждения в журналах, конечно, различны и иногда противоречат одни другим; но везде заметна одна главная черта: все вообще или почти все признают, что освобождение крестьян должно быть произведено в действо с наделением их землею, в большем или меньшем количестве. Итак, освобождение с землею принимается всеми; освобождение только личное отвергается и даже не обсуждается.

Это весьма утешительно и делает честь русскому здравому смыслу. Правительство в некоторой степени освятило сие начало поземельного наделения постановлением об усадьбах крестьянских.

К сожалению, одно только это начало поземельного наделения крестьян является ясным и определенным в общем мнении. Все дальнейшие начала освобождения по сию пору, так сказать, не выработались ещё, не образовались в уме и совести народа.

Скажут, что есть ещё кое-что ясного в общем мнении, по крайней мере, в общем мнении помещиков; это начало выкупа, т. е. денежного вознаграждения за землю, предназначаемую для крестьян. Невозможное в исполнении для нас, и ни для кого, никогда не может быть ясным. А такой выкуп, о котором говорится в некоторых проектах и коего желают столь многие помещики, совершенно невозможен, как будет изъяснено ниже.

Признав непреложным, коренным началом в сем вопросе освобождение с землею, постараемся пояснить дальнейшие начала и основания, на коих такое освобождение может быть приведено в действо.

В чем дело?

Освободить крестьян с землею.

Так как эта земля должна быть взята от помещиков, и взята, по нашему мнению, безвозмездно, то посему следует сколь возможно ограничить количество предоставляемой земли крестьянам. Мы предполагаем отвести крестьянам всей помещичьей земли, за исключением лесов, с тем, чтобы сия треть никогда не превышала трёх десятин на тягло678, и сию крестьянскую землю предоставить во владение сельского общества, а не каждого крестьянина лично.

Прибавим к сему, что если бы правительство, предоставляя земли крестьянам, признало за благо определить для помещиков некоторое вознаграждение, то оно может принять следующую меру финансовую, меру, которая не отяготит казначейства в сильной степени.

Половина помещичьих имений заложена в ломбарде. Капитал, по принятым оценкам в сих случаях, составляет 390 или 395 миллионов рублей серебром. Предоставляя помещичьей земли крестьянам, правительство уменьшит одною третьего долг помещика. Тут казна потеряет 132 мил[лиона] руб[лей] сер[ебром]. Владельцам же другой половины имений, не заложенных, правительство выдаст чистыми деньгами равную сей сумму, 132 мил[лиона] руб[лей] сер[ебром]. Сей капитал должен быть приобретен посредством займа.

Итак, весь выкупный капитал составит 264 мил[лиона] руб[лей] сер[ебром]. Прибавьте к этому 25 миллионов для вознаграждения некоторых мелкопоместных помещиков, в виде выкупа не крестьян их, а их земли, и все пожертвование казны составит около 300 мил[лионов] руб[лей] сер[ебром].

Но и это пожертвование может быть, хотя частью, вознаграждено обложением новою податью купеческих капиталов и домов в городах, не говоря уже, что, превратив подушный оклад в налог поземельный, правительство может увеличить доход государственный.

Скажут, что такая мера слишком резка, что она коснется до лиц и до имений весьма в неравном размере, что оценка ломбардов не делает подробных различий между различными имениями, что содержание числа крестьян к количеству земли и что самое качество земли различны в различных местностях и пр. и пр. Все сии возражения и множество других, кои можно сделать, справедливы. Но всегда и везде законодатель находит себя в необходимости избирать из двух зол зло меньшее, из двух неудобств неудобство менее важное. Желая достигнуть более совершенства, более правильности в искомой мере, вы рискуете растеряться в бесплодных соображениях и исследованиях; желая удовлетворить всех и каждого, вы не удовлетворите никого и, будучи принуждены беспрестанно откладывать разрешение вопроса, вы, может быть, предоставите это разрешение слепому случаю, горькой необходимости! Многие, весьма многие предвидят и такой случай, и такую необходимость. Чувство нашего сердца отстраняет возможность подобной беды; но холодный рассудок говорит, что опасность существует.

Если я говорю так решительно, то это — Бог тому свидетель! — не от большой доверенности к собственному моему суждению. Напротив: трудно иметь более недоверчивости к собственным убеждениям, как я имею. Но этот вопрос освобождения крестьян был моею мыслью, моею душевною заботою в продолжение всей моей жизни. Я изучал его со всех сторон. Я старался подробно и обстоятельно узнать, как он был разрешаем в других землях, особенно в новейшие времена в Пруссии, Австрии, Польше, в английских и французских колониях. С тех пор как вопрос сей открылся в России, я, сколь возможно, пристально следил за проявляющимися в России мнениями по сему предмету.

Доброжелательство мое к крестьянам, конечно, беспредельно. Но это нимало не мешает мне видеть и уважать выгоды помещиков, ибо я убежден, что благо крестьян не может быть основано на разорении помещиков. Польза и выгоды первых и последних должны соответствовать одни другим и только на таких обоюдно-полезных основаниях может быть твердо созиждено благо общее, благо государственное. Дабы показать, что выгоды помещиков, в моем предположении, охраняются, по крайней мере, столь же действительно, как выгоды крестьян, я сделаю один вопрос.

Согласившись в том, что освобождение крестьян, какими бы то ни было средствами, неизбежно и что остановить разрешения сего вопроса невозможно, — в чем могут и должны состоять выгоды помещиков по освобождении крестьян?

Очевидно, что главная, существенная выгода помещиков, с некоторыми редкими исключениями, будет состоять в том, чтобы освобождаемые крестьяне оставались на земле, на которой они доселе жили, дабы чрез то помещик имел средство обрабатывать или отдавать в наем свою землю. Это условие, условие продолжения жительства крестьян на прежних местах, есть самое главное, существенное условие, conditio sine qua non, благосостояния помещиков.

С уничтожением укрепления к земле чем иным, как не клочком этой самой земли, можете вы привязать крестьянина к его родине?

И здесь я осмелюсь сказать, что я не встречаю в русских помещиках того здравого смысла, той сметливости, тех возвышенных чувств, коими они отличаются, видя, что они спорят и толкуют об усадьбах! Их несомненные, очевидные выгоды ясно предписывают им уступить даром усадьбы крестьянам, дабы по возможности удержать их на месте их жительства. Эти же выгоды, здраво понимаемые, должны бы привести их и к уступке крестьянам части земли, сверх усадеб, кои, обеспечивая для крестьянина один, так сказать, ночлег, не представляют никаких средств к продовольствию.

Есть, конечно, возражение, против коего я не имею достаточных доводов и принужден обратиться к вышеупомянутой необходимости избрать из двух зол меньшее. Это возражение состоит в том, что наделение крестьян У3 земли недостаточно для полного их продовольствия. Так, конечно. Но такое, хотя недостаточное, наделение землею, поставляет, однако же, более или менее крестьян в возможность входить в добровольные, непринужденные сделки с помещиком касательно найма или обрабатывания остающихся у него земли, указывая при том крестьянам на необходимость сего найма или сего обрабатывания за плату. Если бы крестьяне остались вовсе без земли, то тогда они нашли бы себя в необходимости согласиться на всякие условия, предписываемые помещиком, или в необходимости сойти с земли его: и то и другое и несправедливо, и вредно для обеих сторон.

Освобождая таким образом крестьян с землею, следует подчинить их исключительно сельскому обществу. Власть полицейская помещика должна ограничиваться единственно правом, в случае беспорядков, арестовать крестьянина и представить его в сельский суд. В остзейских провинциях было предоставлено помещику право наказывать телесно крестьян679. Дать кому бы то ни было право сечь, по произволу, вольного человека, есть такая несообразность со всеми началами самой простой справедливости, которая не требует дальнейшего опровержения.

Помещик, по освобождении крестьян, будет или сам, посредством вольных работников, обрабатывать свою землю, или отдавать её внаем или всему обществу сельскому, или некоторым членам оного, или посторонним лицам. Может быть, в начале нового порядка полезно будет поощрять наем помещичьей земли всем обществом сельским. Во всяком случае, надлежит совершенно запретить платеж работою крестьянина. Плата должна быть денежная или продуктами земли. Плата работою слишком близка к барщине и, следственно, к произволу. Вообще надлежит, в определении отношений крестьян к помещикам, всячески избегать постановлений, похожих на постановления и обычаи прежнего времени. Из этих семян бывшего порядка вещей может вырасти впоследствии новое рабство. Годунов только укрепил крестьян земле680. Между тем, не прошло более ста лет, как, по словам указа Петра I-го Сенату, в России уже продавали людей как скотов681.

По моему полному убеждению, нет лучшего ручательства против новых злоупотреблений, как отделить, сколь возможно решительнее, бывших крепостных людей от бывших их помещиков. Сии последние только могут выиграть от такого отделения. О сем будет говоре — но ниже.

Я упомянул о моей недоверчивости к собственным убеждениям. Такая недоверчивость, если б она не была в моем характере, то важность предмета, о котором я рассуждаю, внушила бы мне её. Если я продолжаю, не утратив сей недоверчивости, настоять на моем мнении, то это потому, что неудобства других предположений меня так сильно поражают, что я не могу, при всем моем желании, найти лучший исход из сего трудного вопроса, принять ни одного из сих предположений. Конечно, я могу видеть сучок в глазе другого, не замечая бревна в моем собственном. Об этом я не спорю. По крайней мере, пусть же укажут мне на непреодолимые препятствия в моем предположении, каковые я нахожу в других. Вместо сих указаний и опровержений я не встречаю ничего, кроме какой-то для меня непостижимой беспечности, какого-то равнодушия даже и в людях благонамеренных, каких-то надежд на русское авось и небось\ Недостает ещё обратиться к русскому как-нибудь! Между тем бедные русские мужики с беспримерной кротостью и долготерпением, и если с надеждою, то и со страхом и трепетом, ожидают и продолжают ожидать исхода из пленения Вавилонского. Мы не скажем: горе тем, кои явно противятся святому делу освобождения: мы не видим таких людей. Но горе равнодушным и бездушным, кои хладнокровно смотрят, хладнокровно разглагольствуют о происходящем теперь в России!

Дабы более изъяснить причины моей настойчивости на моем мнении, я обращу внимание читателя на другие предположения касательно освобождения крестьян.

Соображения о выкупе

Все предположения, изъясняемые в составленных различными лицами проектах, из коих некоторые особенно замечательны по таланту сочинителей, по их обширным сведениям историческим, по практическому характеру, свидетельствующему об опытности, приобретенной в управлении крестьянами, все сии предположения об освобождении крестьян основываются на выкупе.

Одни предлагают выкуп самими крестьянами. Другие выкуп посредством правительства.

По мнению первых, земли, крестьянам предназначаемые, должны быть подвергнуты местной оценке. Определенная таким образом цена должна быть выплачена крестьянами в течение от 30 до 40 лет.

Признаюсь, я не знаю, с какой стороны начать опровержение такой мысли: так она кажется мне странною и невозможною в исполнении.

Кто должен делать оценку? — Соседние помещики, говорит автор одного проекта о таком выкупе.

Кто отвечает за верность оценки? — Оценщики, говорит автор. Но согласятся ли соседние помещики быть оценщиками, зная, что они могут быть подвергнуты такой ответственности? Конечно, не согласятся. Итак, на первом шаге оценка является невозможною.

Далее: каким образом обеспечивается помещик в верном платеже со стороны крестьян выкупной суммы? Угрозою переселения крестьян в Сибирь.

Такое переселение в Сибирь может быть наказанием для крестьян, но нимало удовлетворением справедливых требований помещика.

Неудобоисполнительность такого плана, начертанного, впрочем, человеком весьма умным, опытным и особенно благонамеренным, очевидна, и мы ограничимся сим кратким опровержением, не упоминая о множестве хлопот и затруднений в произведении подобной оценки по всему пространству империи, о времени, которого потребует такая операция.

Принять выкуп со стороны крестьян общим правилом их освобождения, по нашему убеждению, несправедливо, вредно и противно благой цели, к коей мы стремимся.

Цель освобождения есть: сделать из крестьян крепостных крестьян вольных, самостоятельных, кои имели бы возможность существовать работою рук своих и пользоваться плодами своего труда, своей промышленности, своей бережливости. Иной цели в освобождении быть не может: в этом должны, наконец, убедиться те, кои, продолжая толковать об освобождении, продолжают вместе с сим разглагольствовать о каких-то направлениях, указаниях, понуждениях, ограничениях в свободе жизни и деятельности крестьянской, кои, одним словом, хотят вещей совершенно противоположных.

Означив цель освобождения, взглянем на положение, в коем очутится крестьянин, из крепостного сделавшийся вольным.

Положение крепостного мужика было, конечно, не таково, каковым оно могло бы быть, судя по произволу, по неограниченности помещичьей власти и по беззащитности крестьянина. Будучи крепостным человеком, русский мужик был, однако же, и хозяином в своем домашнем быту. Он работал не только на помещика, но и на самого себя, не говоря уже о крестьянах оброчных. Он обязан был заботиться о своей избе, о своем скоте, о своем загоне и т. д. Все сие сохраняло и поддерживало в нем способность думать, рассуждать, избирать средства для действия. Мирские сходы представляли ему случай изъявлять свой образ мыслей, слышать мнения других, опровергать или принимать оные. Но нельзя не согласиться, что при всем том вековая безусловная подчиненность, беспрекословное повиновение произволу господина не могли если не изгладить, то, по крайней мере, не притупить всех тех способностей и качеств, кои свойственны человеку вольному.

В сем положении переход крестьян из крепостного состояния в вольное, как для пользы крестьян, так и для пользы помещика и для пользы государственной, должен быть облегчен для крестьянина всеми возможными средствами. Одним словом: освобождаемого крестьянина надлежит приучать к свободе, а не к неволе.

Обязанность выкупа, возлагаемая на крестьян, не только не соответствует сим весьма естественным и простым требованиям, но совершенно противна оным. Войдем в подробности.

По предположениям защитников выкупа, крестьянин должен получить достаточное количество земли для своего продовольствия. Вообще сие количество исчисляется ими в 3,4 или 5 десятин на душу. За сии десятины крестьянин будет обязан выплатить помещику определенную по оценке сумму в продолжение 35 или 40 лет, вероятно, с процентами за суммы невыплаченные. По всем расчетам, о коих я мог или читать или слышать, оказывалось, что выкупная цена составляла не менее 8 или 10 руб[лей] сер[ебром] с души, платимых в продолжение 37 лет.

Землепашец вольный, искони владеющий собственною землею, может быть, согласился бы вступить в подобные условия, т. е. обязаться платить ежегодно по 10 руб[лей] сер[ебром] за 3 или 4 десятины, прилежащие к его полям, с тем, чтобы сия земля соделалась его собственностью по прошествии 37 лет. Но что возможно для искони вольного землепашца с устроенным хозяйством, то не равно возможно для только что освобожденного крепостного человека.

Получив в наделение для себя и своей семьи 10 или 15 десятин земли и будучи обязан вносить выкупную сумму, освобожденный крестьянин должен иметь свой скот и разные орудия земледельческие. Для сего нужны деньги, капитал. Где найдет он этот капитал? Прежде помещик, в собственных выгодах, помогал крестьянину. Теперь, будучи богат землею, но беден деньгами, новоосвобожденный не будет в состоянии извлечь из своего поземельного богатства соответственного дохода, необходимого для уплаты выкупной суммы. Прибавьте к тому различные невзгоды, так часто постигающие земледельцев: неурожаи, падеж скота, пожары и пр. Имея все сие в виду, можно ли с какой-либо достоверностью, с каким либо вероятием предполагать, что всеобщее освобождение крестьян может быть основано на методе выкупа с их стороны?

Отстраним все сии мечтания о выкупе со стороны крестьян и укажем ещё раз на необходимость облегчить для освобождаемых крестьян вступление в новое, свободное положение. Освобожденный крестьянин немедленно почувствует, что в новом его быту он должен надеяться исключительно на самого себя: этой заботы будет достаточно для новой его деятельности на просторе свободной жизни.

Конечно, найдутся и всегда находились такие крестьяне, кои могут откупиться с землею. Но это составляет исключение из общего правила. Таковые сделки, доселе весьма затруднительные в исполнении, без сомнения, должны быть облегчены законодателем и поощряемы правительством.

Во многих местах, как слышно, помещики желают условиться с крестьянами о переводе на сих последних долга опекунского совета с предоставлением им в полную собственность известного количества земли. Такие сделки были бы лучшим средством освобождения, будучи основаны на обоюдном согласии. Но, к сожалению, по сию пору, по крайней мере, сколько нам известно, опекунские советы не имеют разрешения от правительства допускать совершение таких сделок и перевод долга с помещика на крестьян.

Повторяем, что всякого рода добровольные сделки, к освобождению клонящиеся, должны быть не только допускаемы, но покровительствуемы, лишь бы только цель истинного освобождения была ими достигнута.

Скажем теперь несколько слов о выкупе посредством правительства.

Здесь представляются два средства. Одно состоит в том, что правительство, выплатив помещикам выкупную сумму, должно будет разложить сию сумму на освобожденных крестьян и в течение 35 или 40 лет покрыть, таким образом, свои издержки.

В таком случае мы найдём крестьян в той же невозможности уплатить выкупную сумму правительству, в каковой мы видели их при уплате помещикам.

Второе средство состоит в уплате от правительства помещикам выкупной суммы и в принятии всех издержек по сему предмету на свой счет, так что проценты и погашение, с сею уплатою сопряженные, должны пасть окончательно на общие государственные доходы.

Как в том, так и в другом случае капиталы, долженствующие служить для выкупа, могут быть приобретены, сотворены или посредством займа за границею, или посредством особенных кредитных бумаг.