Зимняя сказка (Шекспир; Каншин) — ДО

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Леонтъ, царь сицилійскій.

Мамиллій, его сынъ.

Камилло, Антигонъ, Клеоменъ, Діонъ, сицилійскіе вельможи.

Сицилійскій вельможа.

Роджеро, знатный сициліецъ.

Приближенный Мамиллія.

Судья.

Тюремный смотритель.

Поликсенъ, царь богемскій.

Флоризэль, его сынъ.

Архидамъ, богемскій вельможа.

Матросъ.

Старикъ пастухъ, слывущій отцомъ Пердиты.

Простакъ, его сынъ.

Слуга стараго пастуха.

Автоликъ, бездѣльникъ.

Хоръ, изображающій время.

Герміона, жена Леонта.

Пердита, ихъ дочь.

Паулина, жена Антигона.

Эмилія, приближенная Герміоны.

Двѣ придворныя дамы.

Мопса, Доркаса, пастушки.

Придворные обоего пола; танцующіе сатиры, пастухи, пастушки и стража.

Дѣйствіе поперемѣнно, то въ Сициліи, то въ Богеміи,

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА I.

Съ Сициліи. Аванзалъ во дворцѣ Леонта.

Входятъ Камилло и Архидамъ.

Архидамъ. Если судьбѣ угодно будетъ, Камилло, чтобы вы, по такимъ же требованіямъ государственной службы, какія заставляютъ меня проживать здѣсь, когда нибудь попали въ Богемію, вы найдете, какъ я уже это вамъ говорилъ, большую разницу между нашею Богеміею и вашею Сициліею.

Камилло. Я слышалъ, что король сицилійскій намѣренъ предстоящимъ лѣтомъ побывать въ Богеміи, чтобы отдать ея королю визитъ и тѣмъ отблагодарить вашего короля за настоящее ваше пребываніе у насъ.

Архидамъ. Если мы не въ состояніи отплатить вамъ такимъ же широкимъ гостепріимствомъ, какъ ваше, наше искреннее радушіе послужитъ намъ извиненіемъ, потому что…

Камилло. Умоляю васъ, перестаньте.

Архидамъ. Я говорю съ откровенностью полнаго убѣжденія, что мы не можемъ съ такою пышностью… съ такимъ рѣдкимъ… право, не умѣю выразиться. Мы будемъ угощать васъ усыпляющими напитками, чтобы ваши чувства не дали вамъ замѣтить нашей несостоятельности и, не имѣя возможности насъ хвалить, не порицали насъ слишкомъ сильно.

Камилло. Вы желаете слишкомъ дорогою цѣною расплачиваться за то, что вамъ предлагаютъ отъ чистаго сердца.

Архидамъ. Повѣрьте, я говорю только въ силу пониманія того, что мнѣ подсказываетъ моя честность.

Камилло. Какъ бы ни была любезна Сицилія съ Богеміей, любезность эта не можетъ быть чрезмѣрной. Ихъ короли съ дѣтства воспитывались вмѣстѣ и между ними укоренилось такое сочувствіе, которое теперь не можетъ не развѣтвляться. Достигнувъ болѣе зрѣлаго возраста, они, вслѣдствіе государственныхъ обязанностей правителей, стали видѣться рѣже, но хотя личныя свиданія происходили не часто, прежнія отношенія между царственными товарищами поддерживались обмѣномъ писемъ, подарковъ и дружескихъ посольствъ. Хотя они и находились врозь, но, казалось, будто они постоянно вмѣстѣ, и, несмотря на громадное раздѣлявшее ихъ пространство, они постоянно обмѣнивались рукопожатіями, какъ бы черезъ пропасть, и обнимались, такъ сказать, съ двухъ противоположныхъ концовъ вѣтровъ. Само небо поддерживало взаимную ихъ привязанность.

Архидамъ. Я нахожу, что во всемъ мірѣ не найдется такихъ враждебныхъ обстоятельствъ, которыя могли бы расторгнуть ихъ дружбу… Какъ невыразимо долженъ радовать васъ юный вашъ принцъ Мамиллій; я во всемъ свѣтѣ не встрѣчалъ до сихъ поръ ни одного юноши, обѣщающаго такъ много; онъ само совершенство.

Камилло. Я вполнѣ раздѣляю надежды, возлагаемыя на него вами. Онъ прелестный ребенокъ. Одинъ взглядъ на него служить какъ бы цѣлебнымъ бальзамомъ, освѣжающимъ сердца даже стариковъ. При видѣ его, даже въ тѣхъ, кто задолго до его рожденія уже ходилъ на костыляхъ, рождается желаніе пожить еще, чтобы увидать его вполнѣ взрослымъ человѣкомъ.

Архидамъ. А безъ этого желанія вы думаете имъ захотѣлось бы умереть?

Камилло. Да, еслибы даже, помимо одного этого обстоятельства, у нихъ не было никакого другого понятнаго основанія желать пожить еще.

Архидамъ. Еслибы у вашего короля еще не было сына, онъ все-таки стадъ бы ковылять на костыляхъ въ ожиданіи, что когда нибудь родится такой сынъ (Уходятъ).

СЦЕНА II.

Тамъ-же. Государственный залъ въ королевскомъ дворцѣ.

Входятъ: Леонтъ, Поликсенъ, Герміона, Мамиллій. Камилло и свита.

Поликсенъ. Пастухи уже насчитали девять перемѣнъ въ положеніи влажнаго свѣтила съ тѣхъ поръ, какъ стоитъ никѣмъ не занятый, покинутый нами на время престолъ. Если я еще столько же времени посвящу на изъявленіе тебѣ своей благодарности, я, брать мой, все-таки уѣду отсюда твоимъ неоплатнымъ должникомъ. Поэтому, позволь мнѣ, какъ при помощи не имѣющей собственной своей цѣны цифры, увеличить словомъ «благодарю» весь многотысячный итогъ прежней моей благодарности.

Леонтъ. Отложи изъявленія благодарности до минуты отъѣзда.

Поликсенъ. Государь, эта минута должна наступить завтра же. Я не могу безъ тревоги, даже безъ страха подумать о тѣхъ послѣдствіяхъ, которыя можетъ повлечь за собою мое отсутствіе. Желаю отъ души, чтобы поднявшійся у насъ бурный вѣтеръ не заставилъ меня воскликнуть: — «Мои предположенія были слишкомъ вѣрны!» Къ тому же мое долгое пребываніе здѣсь, вѣроятно, уже успѣло наскучить твоему королевскому величеству.

Леонтъ. Наша дружба, братъ мой, настолько прочна, что твое присутствіе не можетъ намъ наскучить.

Поликсенъ. Не могу остаться долѣе ни одного дня.

Леонтъ. Побудь еще хоть недѣлю.

Поликсенъ. Нѣтъ, я долженъ уѣхать непремѣнно завтра-же.

Леонтъ. Сдѣлаемъ другъ другу уступку: раздѣлимъ уступку пополамъ, и я не буду настаивать на большемъ.

Поликсенъ. Умоляю тебя, перестань меня уговаривать. Ни чей языкъ не былъ бы въ состояніи убѣдить меня скорѣе, чѣмъ твой. Какъ бы ни были основательны причины, заставляющія меня отвѣчать отказомъ, я былъ бы способенъ согласиться на твою просьбу, если бы дальнѣйшее мое пребываніе могло оказать тебѣ какую нибудь существенную пользу. Дѣла настоятельно требуютъ моего отъѣзда, поэтому да не послужитъ мнѣ твоя привязанность бичемъ, тѣмъ болѣе, что мое пребываніе здѣсь влечетъ для тебя за собою однѣ излишнія заботы и хлопоты. Чтобы дать успокоиться обоимъ, позволь мнѣ уѣхать.

Леонтъ. Чѣмъ связанъ языкъ нашей королевы? Проси и ты, Герміона.

Герміона. Я, государь, предполагала молчать до тѣхъ поръ, пока нашъ гость не отвѣтитъ рѣшительнымъ отказомъ остаться. Ты, повелитель мой, упрашиваешь его слишкомъ холодно. Скажи ему, что у него въ Богеміи все благополучно и что эту успокоительную новость ты знаешь изъ вчера полученныхъ извѣстій. Да, скажи ему это, и ты лишишь нашего гостя самаго вѣскаго его довода.

Леонтъ. Прекрасно сказано, Герміона.

Герміона. Несравненно болѣе вѣскимъ доводомъ было бы желаніе увидѣть сына. Если его влечетъ отсюда именно это желаніе, пусть онъ выскажетъ его прямо, поклянется, что это такъ, и уѣзжаетъ; мы даже въ такомъ случаѣ сами готовы выгнать его отсюда веретенами (Поликсену). Однако я все-таки рѣшусь просить васъ еще хоть недѣлю не лишать насъ своего королевскаго присутствія. Когда мой царственный супругъ посѣтитъ васъ въ Богеміи, я дамъ ему позволеніе прожить у васъ цѣлый мѣсяцъ долѣе срока, положеннаго для разлуки… Однако, Леонтъ, я все-таки люблю тебя не менѣе, чѣмъ каждая жена обязана любить мужа (Поликсену). Вы остаетесь?

Поликсенъ. Нѣтъ, королева, нельзя.

Герміона. А я говорю, что вы останетесь.

Поликсенъ. Право, не могу.

Герміона. Въ самомъ дѣлѣ? Доводы, на которыхъ вы отказываете мнѣ, крайне слабы. Но если-бы вы стали призывать всѣ звѣзды въ свидѣтели торжественнѣйшихъ клятвъ, что вамъ нельзя остаться, я все таки скажу: — «Вы, право — не уѣдете!» а въ «право», сказанномъ женщиной, столько-же силы, какъ въ томъ-же словѣ, сказанномъ мужчиной. Если вы и послѣ этого будете продолжать настаивать на отъѣздѣ, намъ придется удержать васъ не какъ гостя, а силою, какъ плѣнника. Такимъ образомъ вы при отъѣздѣ внесете за себя выкупъ, а это избавитъ васъ отъ благодарности. Что вы на это скажете? Плѣнникъ вы нашъ, или гость? Говоря вашимъ-же языкомъ: — вы, право, должны необходимо быть или тѣмъ или другимъ.

Поликсенъ. Въ такомъ случаѣ я вашъ гость, синьора. Взятіе въ плѣнъ было-бы признакомъ нанесенной вамъ обиды, а совершить такой проступокъ противъ васъ мнѣ было-бы труднѣе, чѣмъ вамъ покарать меня за него.

Герміона. И такъ, я не тюремщикъ вашъ, а радушная хозяйка. Пойдемте, я хочу пораспросить васъ о вашихъ дѣтскихъ шалостяхъ и о шалостяхъ моего мужа. Вѣроятно, вы оба въ тѣ времена были прехорошенькими мальчиками.

Поликсенъ. Мы, прекрасная королева, были оба беззаботными мальчуганами, у которыхъ прошлое ограничивалось вчерашнимъ днемъ, а будущее завтрашнимъ, и которые думали, что имъ на вѣки суждено остаться ребятами.

Герміона. Вѣроятно, наиболѣе воинственнымъ изъ обоихъ товарищей былъ мой мужъ?

Поликсенъ. Мы походили на пару ягнята-близнецовъ, весело скакавшихъ на солнцѣ и откликавшихся одинъ другому громкимъ блеяніемъ. Мы были оба невинны, какъ настоящіе агнцы, не только сами не имѣвшіе ни малѣйшаго понятія о существованіи зла, но даже не подозрѣвавшіе, что оно можетъ быть извѣстно другимъ. Если-бы мы продолжали жить такъ, если-бы наши слабые умы не поддались вліянію слишкомъ горячей крови, мы на всѣ вопросы неба могли-бы смѣло отвѣтить: — «Нѣтъ, не виновны ни въ чемъ, кромѣ первороднаго грѣха».

Герміона. Изъ этого я вывожу заключеніе, что впослѣдствіи вы все-таки споткнулись.

Поликсенъ. Увы, августѣйшая синьора, для насъ, неоперенныхъ птенцовъ, искушенія дѣйствительно явились только впослѣдствіи, такъ-какъ въ тѣ времена, о которыхъ я говорю, жена моя была маленькой дѣвочкой, а волшебная ваша красота не успѣла еще очаровать глаза юнаго товарища моихъ дѣтскихъ игръ.

Герміона. Берегитесь! Не выводите никакихъ заключеній! Иначе, пожалуй, окажется, что и жена ваша, и я, обѣ — бѣсы искусители. Тѣмъ не менѣе всетаки продолжайте. За то, что мы ввели васъ въ грѣхъ, намъ придется давать отвѣтъ самимъ, но только въ томъ случаѣ, если дѣйствительно правда, что вы впервые согрѣшили изъ-за насъ, что продолжали грѣшить только съ нами и ни съ кѣмъ не оступались, кромѣ насъ.

Леонтъ. Убѣдила-ли ты его или нѣтъ?

Герміона. Да; повелитель мой, онъ остается.

Леонтъ. А на мою просьбу онъ никакъ не хотѣлъ сдаться. Дорогая моя Герміона, никогда ты не говорила такъ кстати.

Герміона. Никогда.

Леонтъ. За исключеніемъ одного раза.

Герміона. И такъ, я всего два раза говорила кстати. Но спрошу тебя, когда-же былъ первый разъ? Не скупись на похвалы и откармливай меня ими, какъ домашнихъ животныхъ. Каждое доброе дѣло, не удостоившееся похвалы, убиваетъ тысячи такихъ-же дѣлъ, которыя могли-бы за ними послѣдовать. Похвалы — наше вознагражденіе. Парой поцѣлуевъ вы можете осѣдлать насъ, мы за нихъ готовы добровольно проскакать болѣе ста миль, тогда-какъ шпорами не заставите насъ шагомъ пройти и одной. Вернемся, однако, къ прежнему. Я съумѣла убѣдить короля Поликсена остаться у насъ погостить еще; это второе, за что я во второй разъ въ жизни оказалась достойною похвалы; но, — если я вѣрно поняла твои слова, — второму предшествовало первое; какъ-же благословенное имя этому первому… Изъ твоихъ словъ я вижу, что я когда-то говорила такъ-же кстати, какъ и сегодня. Когда-же именно? Сгораю отъ нетерпѣнія это узнать.

Леонтъ. Это было, когда, послѣ безконечныхъ трехъ мѣсяцевъ, я, истомившись до полусмерти въ ожиданіи твоего отвѣта, почувствовалъ полное любви пожатіе бѣлой твоей руки и услыхалъ отъ тебя слова; — «Твоя навѣки»!

Герміона. Минута дѣйствительно памятная и благословенная. И такъ, я говорила кстати два раза въ жизни; въ награду за первый мнѣ выпалъ на долю царственный мужъ; за второй — радость хоть на нѣкоторое время видѣть близь себя дорогого друга (Подаетъ руку Поликсену).

Леонтъ (про себя). Слишкомъ горячо! слишкомъ горячо. Здѣсь къ дружбѣ очевидно примѣшивается горячка крови. Сердце мое трепещетъ, скачетъ въ груди, но не отъ радости, о, нѣтъ, не отъ радости. Простое гостепріимство, если оно дѣйствительно только гостепріимство, можетъ являться съ открытымъ лицомъ, — искренность, доброта, теплота сердечная могутъ вести къ нѣсколько излишней вольности въ обращеніи, въ которой ничего нѣтъ предосудительнаго; я это допускаю. Но прикасаться ладонью къ ладони, пожимать другъ другу пальцы, какъ они дѣлаютъ теперь, но, словно въ зеркало, улыбаясь, смотрѣть другъ другу въ лицо и, словно издыхающіе олени, испускать глубокіе вздохи, — все это мнѣ не по душѣ, и такого рода зрѣлище не доставляетъ ни малѣйшаго удовольствія моимъ глазамъ. Это ты, милый мой мальчикъ. Мамиллій?

Мамиллій. Я, добрый мой государь.

Леонтъ. Въ самомъ дѣлѣ! Зачѣмъ-же, хорошенькій мой пѣтушокъ, запачкалъ ты себѣ носъ.... Носъ этотъ, говорятъ, точнѣйшій снимокъ съ моего. Такой красивый молодчикъ, какъ ты, долженъ всегда быть приличенъ и опрятенъ; погрѣшаетъ противъ того и другаго одинъ рогатый скотъ; на то быки, телки, телята и прочіе отъ природы родятся рогатыми (Наблюдая за женою и за Поликсеномъ). Все еще ласкаютъ другъ другу ладони пальцами… Ну что, веселенькій мой бычекъ?.. Хочешь быть моимъ бычкомъ?

Мамиллій. Хочу, добрый государь.

Леонтъ. Для этого тебѣ недостаетъ только моего хохла между пріобрѣтенными рогами и природныхъ рожекъ, иначе мы были-бы похожи между собою какъ два яйца. Такъ говорятъ женщины, желая хоть что-нибудь сказать; но будь онѣ такъ-же обманчивы, какъ линючая краска, какъ вѣтеръ и вода, такъ-же фальшивы, какъ игральныя кости въ рукахъ человѣка, не дѣлающаго различія между чужимъ и своимъ добромъ, онѣ, говоря, что этотъ мальчуганъ похожъ на меня, сказали-бы истинную правду, Слушай, пажонокъ мой, взгляни на меня своими лазурными глазами! Безцѣнный мой злодѣйчикъ, ненаглядный мой болванчикъ!.. Неужто твоя мать?.. О, страсть, какіе жестокіе удары ты направляешь прямо въ сердце! Благодаря тебѣ, самыя невозможныя вещи начинаютъ казаться возможными. Ты какъ будто вступаешь въ сношенія съ сновидѣніями… Какъ можетъ это быть? Какъ можешь ты дѣйствовать заодно съ недѣйствительнымъ, съ несуществующимъ? Но можетъ такъ-же быть, что ты въ полномъ согласіи съ дѣйствительностью, какъ, напримѣръ, въ настоящую минуту, и я безъ всякаго желанія съ своей стороны чувствую это по тому омраченію, которое охватываетъ мой мозгъ, и по все болѣе и болѣе возрастающему отверденію моего лба.

Поликсенъ. Что такое съ королемъ Сициліи?

Герміона. Ему какъ будто не по себѣ.

Поликсенъ. Что съ тобою, государь? Какъ ты себя чувствуешь, дорогой мой братъ?

Герміона. Ты какъ будто чѣмъ-то озабоченъ; брови твои нахмурены, взглядъ разсѣянъ… Тебя, дорогой мой повелитель, что-то, видимо, заботитъ?

Леонтъ. Со мною ровно ничего или, по крайней мѣрѣ, ровно ничего, хоть сколько-нибудь заслуживающаго вниманія (Про себя). Какъ иногда природа человѣка нелѣпо выдаетъ собственную глупость, свою нѣжность, подвергаясь опасности вызвать смѣхъ со стороны людей съ болѣе грубыми сердцами. Глядя на черты лица сына, я самъ какъ будто увидѣлъ себя помолодѣвшимъ на двадцать три года, еще безъ штаниковъ, въ зеленой бархатной одеждѣ; около лѣваго бедра у меня виситъ мечъ въ намордникѣ, надѣтомъ для того чтобы этотъ мечъ не укусилъ своего хозяина, какъ это часто бываетъ съ слишкомъ опасными украшеніями. Какъ я, вѣроятно, похожъ былъ тогда на это зернышко, на эту тыкву, на этого будущаго рыцаря… Скажи, дружокъ, будешь ты современемъ переносить обиды, насмѣшки, удары?

Мамиллій. Нѣтъ, государь, я стану сражаться.

Леонтъ. Если такъ, пошли тебѣ судьба счастіе!.. Слушай, милый братъ, такъ-ли ты сильно любишь своего сына, какъ мы, повидимому, любимъ нашего?

Поликсенъ. Когда я дома, государь, сынъ — единственное мое занятіе, единственная моя радость, единственная забота. Онъ мнѣ поочередно то вѣрнѣйшій другъ, то заклятый врагъ; онъ мой тунеядецъ, мой воинъ, мой государственный мужъ, мое все! Изъ-за него мнѣ іюльскій день иногда кажется такимъ-же короткимъ, какъ декабрскій; онъ своими дерзкими капризами разгоняетъ мои черныя мысли, отъ которыхъ сгущается кровь.

Леонтъ. Тоже самое этотъ баловникъ и для меня. Мы съ этимъ разбойникомъ отправимся погулять, а вамъ обоимъ предоставляемъ полную свободу провести время въ болѣе полезныхъ разговорахъ, въ болѣе пріятныхъ занятіяхъ. Милая Герміона, докажи мнѣ свою любовь заботами о нашемъ дорогомъ гостѣ. Все, что есть самого дорогого въ Сициліи, должно для его пріема казаться самымъ дешевымъ. Послѣ тебя и вотъ этого баловня, онъ ближайшій наслѣдникъ моего сердца.

Герміона. Ты найдешь насъ въ саду, если захочешь насъ отыскать. Придешь ты туда?

Леонтъ. Отправляйтесь куда знаете; если вы не исчезните изъ освѣщаемаго солнцемъ міра, я съумѣю отыскать васъ всюду (Про себя). Я ловлю теперь рыбу, хотя вы и не видите, какъ я закидываю вамъ удочку. Продолжайте, продолжайте (Наблюдая за Поликсеномъ и за Герміоной). Какъ она поднимаетъ свой птичій носикъ, какъ протягиваетъ къ нему губы и съ какою торопливостью вооружается всею женскою смѣлостью, чтобы обмануть снисходительнаго мужа! (Поликсенъ, Герміона и свита уходятъ). Уже ушли, а я, увязнувъ по колѣни въ грязи, но горло, до самыхъ ушей весь покрытъ слоемъ этой грязи въ дюймъ толщиною… Ступай, дитя, играй! Твоя мать играетъ; я тоже играю, но такую жалкую роль, что она непремѣнно сведетъ меня въ могилу, и похороннымъ моимъ звономъ будутъ насмѣшки и свистки, вызванные всеобщимъ презрѣніемъ. Ступай, дитя, играй, играй. Или я ошибаюсь, и на свѣтѣ всегда было не мало рогоносцевъ; есть ихъ достаточно и въ настоящее время. Въ то время, когда я говорю, иной такой мужъ спокойно держитъ за руку свою жену, нисколько не подозрѣвая, что жена эта, открывъ въ его отсутствіе шлюзъ, позволила ближайшему своему сосѣду, улыбающемуся предателю по имени, ловить рыбу въ чужихъ водахъ. Большимъ утѣшеніемъ должна служить мнѣ мысль, что и у другихъ людей есть ворота и что тѣ ворота, какъ у меня, отпираются нисколько не вслѣдствіе желанія самихъ хозяевъ. Если-бы всѣ мужья, которымъ измѣняютъ жены, приходили въ отчаяніе, по крайней мѣрѣ, десятой части человѣчества пришлось бы повѣситься. Никакихъ цѣлебныхъ средствъ противъ этого не существуетъ; мы всѣ находимся подъ вліяніемъ какой-то планеты-сводни, наносящей жестокіе удары всякому, кто попадетъ подъ ея власть, а властвуетъ она всюду отъ востока до запада и отъ сѣвера до юга. Выводъ изъ этого слѣдующій: — живота не загородишь ничѣмъ; всегда надо знать заранѣе, что онъ и впуститъ и выпуститъ врага съ оружіемъ и съ багажемъ. Многіе милліоны такихъ-же, какъ я, людей страдаютъ этимъ недугомъ, но сами этого не чувствуютъ… Ну, на кого ты похожъ, милый мой мальчикъ?

Мамиллій. Говорятъ, на васъ.

Леонтъ. Это все-таки утѣшеніе… А, Камилло, ты здѣсь?

Камилло. Да, здѣсь, государь.

Леонтъ. Ступай играть, Мамиллій; ты еще честный человѣкъ (Мамиллій уходитъ). Эта важная особа, — король богемскій, — намѣренъ пробыть здѣсь долѣе.

Камилло. Вамъ, государь стоило не малого труда убѣдить его подолѣе простоять здѣсь на якорѣ. Сколько разъ его поднимали, а корабль все-таки возвращался къ пристани.

Леонтъ. Ты это замѣтилъ?

Камилло. Вашимъ просьбамъ не удавалось поколебать его намѣреній; дѣла казались ему слишкомъ важными.

Леонтъ. Ты замѣтилъ и это?.. (Про себя). Всѣ уже замѣтили, всѣ знаютъ и насмѣшливо шепчутъ другъ другу: — «Король Сициліи то-то и то-то». Не много времени остается до той поры, когда я наглотаюсь всего досыта… Скажи, Камилло, что заставило его остаться?

Камилло. Просьбы вашей добродѣтельной супруги.

Леонтъ. Пожалуй, такъ… Ей бы слѣдовало быть добродѣтельной, но на самомъ дѣлѣ не то. Скажи, замѣтили это и другія головы, менѣе понятливыя, чѣмъ твоя? Твой мозгъ — таже губка, всасывающая все несравненно быстрѣе, чѣмъ большинство обыкновенныхъ тупоумныхъ олуховъ. Это, не правда-ли, замѣтили только болѣе проницательныя и богато одаренныя натуры, люди избранные, обладающіе исключительною наблюдательностью… Скажи, люди обыкновенные, посредственные, вѣроятно, еще ничего не замѣтили изъ этого дѣла?

Камилло. Изъ какого дѣла, государь?.. Мнѣ кажется, большинству извѣстно, что король богемскій еще останется здѣсь на нѣкоторое время.

Леонтъ. Что такое?

Камилло. Вѣдь онъ остался здѣсь еще на нѣсколько дней?

Леонтъ. Да, но почему онъ остается?

Камилло. Онъ уступилъ усиленнымъ просьбамъ вашей привѣтливой супруги, чтобы исполнить желаніе вашего величества.

Леонтъ. Уступилъ усиленнымъ просьбамъ моей жены, чтобы исполнить мое желаніе!.. Ну, будетъ объ этомъ… Камилло, я всегда повѣрялъ тебѣ самыя сокровенныя тайны какъ моей души, такъ и правленія. Ты былъ для меня чѣмъ-то въ родѣ священника, очищавшимъ мою душу, и отъ тебя я, словно кающійся, постоянно уходилъ съ облегченною душею. Но я ошибся насчетъ твоей честности, по крайней мѣрѣ, не нашелъ ея такою, какою ожидалъ.

Камилло. Избави Богъ меня отъ вашего недовѣрія, государь.

Леонтъ. Ты уже лишился моего довѣрія. Повторяю: — я болѣе не считаю тебя честнымъ человѣкомъ. Если ты будешь стремиться идти и далѣе по вновь избранному пути, ты скоро окажешься отъявленнымъ подлецомъ, дающимъ сзади пинка честности, чтобы заставить ее сбиться съ прямой дороги. Отнынѣ мнѣ приходится видѣть въ тебѣ или слугу, котораго я удостаивалъ полнаго своего довѣрія, но который не съумѣлъ сохранить это довѣріе вслѣдствіе собственной-же нерадивости, или глупца, видѣвшаго, что я попался въ руки шуллеровъ, собирающихся воровски отнять у меня драгоцѣннѣйшее мое сокровище, и принимающаго все это за шутку.

Камилло. Милостивый мой повелитель, я могу быть и нерадивымъ, и глупымъ, и трусливымъ. Ни одинъ человѣкъ не можетъ считать себя настолько свободнымъ отъ подобныхъ недостатковъ, что онъ ни при какихъ безчисленныхъ случайностяхъ жизни не окажется ни нерадивымъ, ни глупымъ, ни трусливымъ. Если, государь, я въ чемъ бы то ни было, касающемся вашихъ дѣлъ, былъ умышленно нерадивъ, приписывайте это моей глупости; если я умышленно разыгрывалъ дурака, припишите это нерадѣнію или неумѣнію сообразить всѣ послѣдствія, могущія отъ этого произойти. Если я когда-либо колебался приступить къ дѣлу, успѣхъ котораго представлялъ мало надежды на успѣхъ, а исполненіе сопряжено было съ сильною опасностью, называйте это боязливостью; но отъ нея не всегда бываютъ избавлены даже самые мудрые люди. Все это, государь, вполнѣ извинительные недостатки, нисколько не исключающіе понятія о самой безукоризненной честности… Умоляю васъ, милостивый мой повелитель, выразить ваше неудовольствіе противъ меня и дать мнѣ взглянуть моей винѣ прямо въ лицо, чтобы увидать ея дѣйствительныя черты. Если я не признаю ея, значитъ, вина эта не моя.

Леонтъ. Ты, Камилло, не могъ не видѣть, — а если не видалъ въ самомъ дѣлѣ, — то очки твои сдѣланы не изъ стекла, а изъ пластинки рога обманутаго мужа, — не могъ не слышать, — потому что при такомъ явномъ зрѣлищѣ молва не могла остаться безмолвной, — не могъ не думать, — потому что эта способность присуща всѣмъ безъ исключенія разумнымъ людямъ, — что жена мнѣ измѣняетъ. Если ты сознаешься, — а не сознаться ты можешь, только нагло утверждая, будто у тебя нѣтъ ни глазъ, ни ушей, ни способности мыслить, — что жена моя деревянная коняшка, на которой ѣздитъ каждый, кто хочетъ, и достойная гнуснаго названія безпутной дѣвки, отдающейся до брака, скажи это и объясни почему.

Камилло. Мнѣ очень больно, что вынужденъ стоять и слушать, какъ чернятъ мою милостивую и безукоризненную государыню, и не имѣть возможности тотчасъ же отомстить ея поносителю. Будь предано проклятію мое сердце, если вы когда-либо произносили болѣе недостойныя васъ слова! Повторять ихъ было бы настолько грѣшно, насколько великъ грѣхъ, взводимый на нее вами, еслибы она дѣйствительно была въ немъ виновата.

Леонтъ. Такъ по твоему позволительно безпрестанно перешептываться между собою, прижиматься щекою къ щекѣ, носомъ къ носу, цѣловаться прямо въ губы и разомъ прерывать вздохомъ начатый смѣхъ? Развѣ не ясный признакъ разбивающейся честности, когда одна нога дозволяетъ, чтобы черезъ нее перекидывалась другая, вѣчное поползновеніе прятаться по угламъ, желаніе, чтобы время бѣжало быстрѣе, часы, какъ минуты, чтобы вмѣсто полудня была уже полночь, чтобы всѣ глаза, кромѣ ихъ собственныхъ, ослѣпли при помощи повязки или бѣльмъ, и преступленія любовниковъ не видѣлъ бы никто? Въ такомъ случаѣ весь міръ со всѣмъ, что въ немъ заключается, ничто; синее небо, раскинувшееся надъ нами шатромъ, тоже ничто; ничто и король богемскій, и моя жена. Да, если все это ничто, и безконечная масса словъ «ничто» тоже ничто.

Камилло. Государь, поспѣшите исцѣлиться отъ подозрительности, какъ отъ крайне опасной болѣзни.

Леонтъ. Признайся, что это такъ, и ты скажешь правду.

Камилло. Нѣтъ, нѣтъ, государь!

Леонтъ. Лжешь! Лжешь! Это правда! Я знаю, Камилло что ты лжешь, и ненавижу тебя за это. Признай себя или безмозглымъ олухомъ, ничего невидящимъ простакомъ, или служащимъ и нашимъ, и вашимъ пронырой, одинаково равнодушно смотрящимъ на добро и на зло. Еслибы внутренніе органы моей жены были такъ же сильно испорчены, какъ ея нравственность, она не прожила бы и часа.

Камилло. Кто же могъ такъ ее испортить?

Леонтъ. Кто? — Конечно тотъ, у кого она, словно медаль, виситъ на шеѣ, то-есть, король богемскій. Еслибы у меня были преданные слуги, такъ же заботливо относящіеся къ моей чести, какъ къ своимъ выгодамъ, къ своимъ личнымъ дѣламъ, они прибѣгли бы къ извѣстной мѣрѣ, а эта мѣра разомъ положила бы конецъ всему. Вонъ хоть бы, напримѣръ, ты: — тебя, рожденнаго въ ничтожествѣ, я приблизилъ къ себѣ, возвеличилъ, возвелъ тебя въ санъ придворнаго кравчаго. Теперь такъ же ясно, какъ небо видитъ землю или земля небо, и ты видишь, какъ жестоко меня оскорбляютъ, слѣдовательно, если бы ты былъ мнѣ дѣйствительно вѣрнымъ слугою, ты сумѣлъ бы приправить напитокъ такими пряностями, что мой врагъ заснулъ бы вѣчнымъ сномъ, а я отъ него почувствовалъ бы полное исцѣленіе.

Камилло. Государь, я могъ бы подсыпать въ кубокъ такого снадобья, которое, умерщвляя не сразу, а дѣйствуя медленно, не возбудило бы такого сильнаго подозрѣнія, какъ простой ядъ; но я никакъ не могу повѣрить, чтобы моя глубоко нравственная, глубоко уважаемая государыня могла дойти до забвенія своихъ обязанностей, до измѣны вамъ. Я люблю васъ искренно.

Леонтъ. Перестань въ этомъ сомнѣваться, или ты сгніешь въ тюрьмѣ. Ты, должно быть, считаешь меня или дуракомъ, или сумасшедшимъ, если воображаешь, что я способенъ добровольно подвергать себя такой пыткѣ и превращать мою дѣвственно чистую постель, на которой я вкушалъ такой сладкій сонъ, въ терніи, въ крапиву, въ огненныя жала? Развѣ, не имѣя основательныхъ, вполнѣ зрѣлыхъ причинъ, я сталъ бы на всеобщее посмѣяніе позорить кровь моего сына, котораго я считаю своимъ законнымъ сыномъ и люблю, какъ собственное свое дитя?.. Подумай, могъ ли бы я, не будучи помѣшаннымъ, сдѣлать все это?

Камилло. Я не смѣю не вѣрить вамъ, государь, и вѣрю. Я готовъ избавить васъ отъ короля богемскаго съ тѣмъ, однако, условіемъ, что послѣ его устраненія вы снова призовете къ себѣ королеву и снова дозволите ей занять прежнее мѣсто въ вашемъ сердцѣ. Сдѣлайте это, ради вашего сына и чтобы положить конецъ злорѣчивымъ толкамъ при дружественныхъ вамъ дворахъ и въ союзныхъ вамъ королевствахъ.

Леонтъ. Ты совѣтуешь мнѣ именно такой образъ дѣйствій, какой я было предначерталъ себѣ самъ. Я не запятнаю чести королевы… о, конечно, нѣтъ?!

Камилло. Теперь, государь, отправьтесь въ садъ и съ такимъ же беззаботнымъ и свѣтлымъ лицомъ, какъ во время пиршества, присоединитесь къ своей супругѣ и къ королю богемскому. Я вашъ кравчій; не считайте меня болѣе достойнымъ вашего довѣрія, если въ кубокъ вашего гостя я не съумѣю подсыпать того, что слѣдуетъ.

Леонтъ. Сдѣлай это, и тогда половина моего сердца принадлежитъ тебѣ; если же не сдѣлаешь, ты свое собственное сердце разсѣчешь пополамъ.

Камилло. Будьте покойны, государь, сдѣлаю.

Леонтъ. Я послѣдую твоему совѣту и притворюсь ласковымъ, дружелюбнымъ (Уходитъ).

Камилло. Несчастная королева!.. Но каково и собственное мое положеніе?!.. Я обязанъ отравить добраго Поликсена, и поступить такъ я долженъ потому, что этого требуетъ мой властелинъ, который, враждуя самъ съ собою, желаетъ, чтобы точно такъ же поступали и всѣ другіе его приближенные. Такое послушаніе должно бы служить дальнѣйшему моему возвышенію, но если бы я могъ отыскать тысячи примѣровъ, когда убійства помазанниковъ божіихъ возносили убійцъ на верхъ благополучія и славы, я и тогда не согласился бы на такое преступленіе ни за какія блага въ мірѣ… а тѣмъ болѣе, когда ни одно такое злодѣяніе не вырѣзано, въ качествѣ доблестнаго подвига, на мѣди, не высѣчено на камнѣ, не занесено на пергаментъ. Самые закоренѣлые злодѣи гнушаются подобныхъ убійствъ… Мнѣ слѣдуетъ удалиться отъ здѣшняго двора, потому что совершу-ли я преступленіе, не совершу-ли, я во всякомъ случаѣ сломаю себѣ шею. Но вотъ восходить для меня счастливая звѣзда: сюда идетъ король богемскій.

Входитъ Поликсенъ.

Поликсенъ. Странно!.. Мнѣ кажется, что прежнее расположеніе короля ко мнѣ здѣсь начинаетъ колебаться… Онъ почти пересталъ со мною говорить. Здравствуйте, Камилло.

Камилло. Будьте здоровы, государь.

Поликсенъ. Что новаго при дворѣ?

Камилло. Ничего особеннаго, государь.

Поликсенъ. У короля такой угрюмый видъ, словно у него отняли цѣлую провинцію да еще такую, которая была ему такъ же дорога, какъ собственная личность. Я только что сейчасъ встрѣтилъ его обычнымъ привѣтствіемъ, но онъ отвернулъ глаза въ другую сторону и, скорчивъ презрительную гримасу, торопливо отошелъ отъ меня прочь. Теперь я съ недоумѣніемъ спрашиваю себя, что могло заставить его такъ внезапно измѣнить обращеніе со мною?

Камилло. Мнѣ не дозволено этого знать, государь.

Поликсенъ. Какъ? Вы не то, чтобы этого не знали, — вамъ только не дозволено знать?.. Изъ этого слѣдуетъ, что вамъ извѣстно все, но что вы не смѣете сообщить мнѣ то, что знаете. Добрый Камилло, вашъ измѣнившійся внѣшній видъ служитъ для меня зеркаломъ, отражающимъ измѣненіе собственнаго моего лица. Въ происшедшей въ васъ перемѣнѣ, должно быть, отчасти виноватъ я; такое заключеніе я вывожу изъ той перемѣны, которую чувствую въ самомъ себѣ.

Камилло. Появилась болѣзнь, которою захворалъ кое-кто здѣсь. Назвать эту болѣзнь по имени я не могу, но заразились ею отъ васъ, хотя вы и чувствуете себя вполнѣ здоровымъ.

Поликсенъ. Какъ, отъ меня? Не приписывайте мнѣ такихъ же свойствъ, какія имѣетъ взглядъ василиска. Тысячи людей, на которыхъ останавливался мой взглядъ, начали отъ него процвѣтать, но онъ еще никого не убивалъ. Если вы, Камилло, человѣкъ порядочный, — какъ я въ томъ не сомнѣваюсь, — обладающій большимъ запасомъ знанія и опыта, служащимъ даже для людей самого высокаго происхожденія не менѣе богатымъ украшеніемъ, чѣмъ имя прославленныхъ предковъ, благодаря которому они считаются знатными, умоляю васъ, если вамъ извѣстно что нибудь касающееся меня, не таитесь съ своимъ знаніемъ, прикрываясь излишнею скромностью, а сообщите его мнѣ.

Камилло. Я не смѣю отвѣчать.

Поликсенъ. Вы говорили, что болѣзнью заразились отъ меня, хотя я и здоровъ! Эти слова требуютъ поясненій… Слышите вы, Камилло? Заклинаю васъ именемъ всего, что есть дорогаго и святаго для чести человѣка, — а мольба моя не менѣе свята, чѣмъ многое другое, — сообщите мнѣ, если это вамъ извѣстно, какая бѣда крадется здѣсь ко мнѣ? Близка-ли ко мнѣ эта бѣда или еще далека? Какимъ средствомъ можно ее предупредить и существуетъ-ли такое средство. Если же его нѣтъ, научите, какъ встрѣтиться съ нею лицомъ къ лицу?

Камилло. Государь, разъ вы обращаетесь къ моей чести, заклиная меня честью, я считаю себя обязаннымъ сказать вамъ все, что могу. Примите къ свѣдѣнію мой совѣтъ и приведите его въ исполненіе тотчасъ же послѣ того, какъ вы его отъ меня услышите. Иначе и вамъ, и мнѣ останется только воскликнуть: — «Все кончено! Поэтому — покойной ночи!»

Поликсенъ. Говорите, добрый Камилло.

Камилло. Мнѣ приказано отравить васъ.

Поликсенъ. Кто отдалъ такое приказаніе?

Камилло. Король.

Поликсенъ. За что?

Камилло. Онъ говоритъ… Нѣтъ, онъ такъ же убѣжденно клянется, словно самъ былъ очевидцемъ или пособникомъ вашего разврата, будто между вами и его женой существуютъ преступныя отношенія.

Поликсенъ. О, пусть самая чистая моя кровь свернется въ гнилую слизь, пусть мое имя покроется такимъ же позоромъ, какъ имя предателя, измѣнившаго Христу; пусть мое честное до сихъ поръ и безукоризненное имя издаетъ такой смрадъ, что каждый человѣкъ сталъ бы съ отвращеніемъ отворачивать отъ него носъ всюду, гдѣ бы я ни появился; пусть всѣ избѣгаютъ меня, какъ самой отвратительной прилипчивой язвы, самой чумной заразы, о которой было когда-либо слышано или читано, если для такого подозрѣнія есть хоть малѣйшее основаніе.

Камилло. Клянитесь хоть каждою звѣздою неба, ея благотворнымъ или пагубнымъ вліяніемъ, что забравшаяся ему въ голову мысль ни на чемъ не основана и нелѣпа, онъ ничему не повѣритъ. Убѣждать его было бы такъ-же безполезно, какъ запрещать морю повиноваться мѣсяцу. Ни клятвами, ни совѣтами вы не сокрушите зданія, воздвигнутаго его безуміемъ; такъ-какъ основаніемъ этому зданію послужило его убѣжденіе, оно простоитъ незыблемо, пока жива его тѣлесная оболочка.

Поликсенъ. Какъ возникла въ немъ такая мысль?

Камилло. Этого я не знаю, но нахожу, что много безопаснѣе скорѣе стараться избѣжать послѣдствій такой мысли, чѣмъ изслѣдовать, какъ и отъ чего она народилась. И такъ, если вы не боитесь довѣриться честности, живущей вотъ въ этой груди, которую вы увезете съ собою въ видѣ залога, уѣзжайте сегодня-же вечеромъ. Свитѣ вашей я шепну на ухо, что ей слѣдуетъ дѣлать, и черезъ разные ворота по-двое и по-трое выпровожу ихъ тайно изъ этого города. Самого себя и всю дальнѣйшую мою судьбу, сокрушенную здѣсь воображаемымъ открытіемъ короля, я предлагаю къ вашимъ услугамъ. Не сомнѣвайтесь во мнѣ, такъ-какъ, клянусь вамъ въ этомъ честью моихъ родителей, я сказалъ сущую правду. Если вы вздумаете доискиваться доказательствъ, помочь вамъ въ этомъ я не могу, какъ не могу дожидаться окончанія розысковъ, да и самое ваше положеніе здѣсь едва-ли безопаснѣе положенія человѣка, осужденнаго на казнь самимъ королемъ, поклявшимся, что человѣку не миновать смерти.

Поликсенъ. Я вѣрю тебѣ; лицо его ясно отражало всѣ мысли его и чувства. Дай мнѣ руку; возьми на себя обязанность моего кормчаго и твое мѣсто будетъ около меня. Корабли готовы, и мой народъ ожидалъ, что я уѣду отсюда еще два дня тому назадъ. Онъ приревновалъ ко мнѣ прелестнѣйшее созданіе и ревность эта должна быть настолько-же сильна, насколько прекрасна Герміона, и такъ-же страшна, какъ и его могущество. А такъ-какъ онъ воображаетъ, будто обезчещенъ человѣкомъ, всегда слывшимъ его другомъ, самое мщеніе приметъ болѣе безпощадный характеръ. Страхъ осѣняетъ меня своею тѣнью. Пусть судьба во время моего бѣгства приметъ меня подъ свою защиту; пусть также защититъ она и прекрасную, непорочную королеву, вызвавшую его подозрѣнія безъ всякаго повода, безъ всякой вины съ своей стороны! Слушай, Камилло! Я буду уважать тебя, какъ отца, если ты поможешь мнѣ выбраться отсюда безъ всякой опасности для моей жизни. Пойдемъ-же искать спасенія въ бѣгствѣ.