Цимбелин (Шекспир; Соколовский) — ДО

Front matter

СОЧИНЕНІЯ

ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА

ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ

ЦИМБЕЛИНЪ.

Драма «Цимбелинъ» ни разу не была издана при жизни Шекспира и напечатана лишь въ первомъ полномъ собраніи его сочиненій въ 1623 году подъ краткимъ заглавіемъ: — «The tragedie of Cymbeline». Время, когда пьеса написана, осталось въ точности неизвѣстно; но общій духъ всего произведенія, необыкновенная широта замысла и зрѣлая законченность въ изображеніи характеровъ невольно приводили критиковъ къ мнѣнію, что Цимбелинъ былъ однимъ изъ послѣднихъ Шекспировыхъ созданій и написанъ, можетъ-быть, даже въ 1614 или 1615 годахъ, т.-е. незадолго до смерти поэта. Мнѣніе это оказалось несовсѣмъ справедливымъ. Въ найденномъ Пэнъ Колльеромъ дневникѣ Фермана, относящемся къ 1610 году, помѣщенъ полный разборъ Цимбелина, и, слѣдовательно, пьеса не могла быть написана позднѣе этого времени. Тѣмъ не менѣе открытіе это не опровергаетъ мнѣнія, что Цимбелинъ если и не былъ послѣднимъ произведеніемъ Шекспира, то все-таки написанъ въ зрѣлые годы поэта и уже послѣ его другихъ величайшихъ произведеній. Были попытки отнести созданіе драмы къ еще болѣе раннему времени, но онѣ совершенно бездоказательны. Такъ, Мэлоне, отличающійся вообще слишкомъ смѣлыми заключеніями для опредѣленія хронологіи Шекспировыхъ произведеній, утверждалъ, что Цимбелинъ написанъ въ 1605 г.; но на чемъ же основывалъ онъ это предположеніе? На томъ, что въ хроникѣ Голлиншеда, изъ которой Шекспиръ заимствовалъ историческую канву драмы, сказаніе о Цимбелинѣ помѣщено между исторіями Лира и Макбета; а такъ какъ обѣ эти трагедіи написаны въ періодъ времени отъ 1603 до 1607 года, то Мэлоне полагалъ, что Шекспиръ написалъ Цимбелина между этими двумя произведеніями, а именно въ 1605 году. Нечего говорить, до чего такое мнѣніе бездоказательно и фантастично. Другихъ, болѣе точныхъ указаній, когда была написана драма, мы не имѣемъ никакихъ.

Содержаніе драмы необыкновенно широко и заимствовано Шекспиромъ изъ нѣсколькихъ источниковъ. Основаніемъ для собственно исторической канвы пьесы послужила лѣтопись Голлиншеда. Голлиншедъ относитъ царствованіе Цимбелина къ эпохѣ Августа и говоритъ, что онъ вступилъ на престолъ послѣ отца своего Тенанція, бывшаго данникомъ римлянъ. Дань эта сначала выплачивалась исправно, но затѣмъ мало-по-малу была прекращена, на что Августъ, занятый въ то время другими, болѣе важными, дѣлами, не обратилъ серьезнаго вниманія; когда же эти затрудненія миновали, римское войско приготовь лось высадиться въ Британіи съ цѣлью смирить неисправныхъ плательщиковъ. Похода этотъ замедлился возстаніемъ паннонцевъ и далматовъ, вслѣдствіе чего назначенныя для дѣйствія противъ британцевъ римскія войска были задержаны въ Галліи. Между тѣмъ британцы вступили съ Августомъ въ переговоры, которые однако не привели дѣла къ желанному разрѣшенію, и потому въ слѣдующемъ году римское войско вновь приготовилось къ британскому походу. Эта вторая попытка не удалась точно такъ же по причинѣ новыхъ, вспыхнувшихъ въ срединѣ имперіи, безпорядковъ, и дѣло заглохло само собой. Относительно роли, какую игралъ въ этомъ дѣлѣ Цимбелинъ, Голлиншедъ говоритъ, что ему въ точности не извѣстно, кто былъ виновникомъ этой распри съ римлянами: Цимбелинъ или другой король, и при этомъ прибавляетъ, что, по свидѣтельству лѣтописей, Цимбелинъ былъ воспитанъ въ Римѣ, гдѣ пользовался особеннымъ расположеніемъ Августа, возведшаго его въ санъ рыцаря (!), почему онъ старался всегда жить въ дружбѣ съ Римомъ, зная, что только въ столицѣ имперіи молодые британцы могли получать хорошее образованіе и учиться, какъ должно, военному искусству. Въ заключеніе, лѣтописецъ говоритъ, что всемогущій Богъ вообще такъ расположилъ въ то время умы людей что не только британцы, но и другіе народы нимало не тяготились зависимостью отъ Рима.

Вторая, наиболѣе выдающаяся въ драмѣ, фабула — объ испытаніи мужемъ вѣрности жены была нѣсколько разъ разрабатываема почти во всѣхъ средневѣковыхъ литературахъ, при чемъ основной фактъ оставался одинъ и тотъ же, а измѣнялись только подробности. Я привожу краткое содержаніе нѣкоторыхъ изъ этихъ новеллъ

Древнѣйшая версія относится къ французской литературѣ XIII вѣка и извѣстна подъ именемъ: «Roman de la violette». По внѣшней формѣэто длинная поэма, сочиненная менестрелемъ Жильбертомъ де-Монтрель. Блестящій кружокъ рыцарей, собравшись во дворцѣ нормандскаго короля, потѣшаетъ его пѣніемъ. Молодой рыцарь Жераръ превозноситъ въ пѣснѣ красоту и вѣрность своей возлюбленной — Евріанты. Ему грубо возражаетъ Лизіаръ, графъ Форецъ, и дѣлаетъ предложеніе на пари обольстить въ теченіе восьми дней его красавицу. Закладомъ ставятся поземельныя владѣнія обоихъ. Жераръ принимаетъ вызовъ, и Лизіаръ отправляется въ замокъ Евріанты. Когда же его попытка совратить добродѣтельную женщину остается безъ, успѣха, то онъ подкупаетъ старую прислужницу Евріанты, которая даетъ ему возможность увидѣть черезъ замочную скважину красавицу въ ваннѣ, при чемъ онъ успѣваетъ замѣтить у нея на груди родимое пятно, имѣвшее форму фіалки. Возвратясь ко двору, клеветникъ объявляетъ, что пари имъ выиграно, и приводитъ въ доказательство открытую имъ тайну родимаго пятна. Раздраженный Жераръ велитъ Евріантѣ ѣхать за собой и, завезя ее въ темный лѣсъ, приказываетъ готовиться къ смерти. Въ эту минуту Евріанта вдругъ видитъ, что къ Жерару ползетъ огромная огнедышащая змѣя. Крикъ жены останавливаетъ руку. Жерара и заставляетъ защищаться противъ чудовища, которое и гибнетъ подъ его мечомъ. Рыцарское чувство не позволило Жерару поднять послѣ этого руку на женщину, спасшую ему жизнь, и онъ осудилъ, ее лишь на вѣчную съ собой разлуку. Затѣмъ въ поэмѣ слѣдуетъ разсказъ, какъ оба пережили множество диковинныхъ приключеній, пока, наконецъ Жераръ не убѣдился въ невинности своей жены, подслушавъ случайно разговоръ Лизіара съ той самой старухой, которая доставила ему возможность видѣть Евріанту въ ваннѣ. Съ этой минуты онъ отправился разыскивать ее вездѣ и наконецъ нашелъ на площади одного города, въ одеждѣ приговоренной къ сожженію преступницы, обвиненной въ убійствѣ. Обвиненіе, конечно, оказалось клеветой, что Жераръ и доказалъ, по обычаю того времени, судомъ Божіимъ, т.-е. поединкомъ съ доносчикомъ, по чьему навѣту Евріанта была обвинена. Сойдясь затѣмъ съ женой вновь, Жераръ отправился ко двору короля, гдѣ окончательно возстановилъ честь Евріанты, сразясь на этотъ разъ съ Лизіаромъ. Поверженный на землю клеветникъ былъ приговоренъ къ висѣлицѣ, главная же виновница всего, старуха-прислужница Евріанты, брошена въ котелъ съ кипящимъ масломъ. Въ подлинникѣ новелла гораздо обширнѣе по содержанію подобно всѣмъ средневѣковымъ литературнымъ произведеніямъ этого рода; здѣсь же приведены только факты, имѣющіе какое-нибудь соотношеніе съ Шекспировой драмой.

Вторая, имѣющая аналогическое содержаніе, легенда принадлежитъ также къ литературѣ XIII вѣка и извѣстна подъ названіемъ: «Roman de la belle Jeanne». Одинъ богатый фландрскій рыцарь, не находя достойнаго жениха для своей красавицы дочери, Жанны, рѣшилъ выдать ее за конюшаго Роберта, человѣка хотя и не знатнаго рода, но испытанной храбрости и честности. Робертъ принялъ предложеніе и передъ свадьбой былъ возведенъ своимъ тестемъ въ санъ рыцаря. Едва брачный обрядъ совершился, Робертъ вспомнилъ, что онъ уже давно былъ связанъ священнымъ обѣтомъ отправиться на дальнее богомолье въ тотъ самый день, когда будетъ посвященъ въ рыцари, вслѣдствіе чего ему пришлось разстаться съ молодой женой, едва выйдя изъ церкви. Одинъ изъ присутствовавшихъ на свадьбѣ рыцарей, по имени Рауль, сталъ издѣваться надъ Робертомъ и язвительно шепнулъ ему на ухо, что если Робертъ такъ покидаетъ молодую жену въ самый день свадьбы, то онъ, Рауль, берется сдѣлать его рогатымъ въ теченіе восьми дней, на что и предложилъ пари. Робертъ принялъ предложеніе и отправился въ путь. Затѣмъ произошла такая же исторія тщетныхъ попытокъ обольстителя и подкупъ прислужницы, съ тою только разницей, что Рауль не удовольствовался разсматриваньемъ Жанны въ замочную скважину, но ворвался въ ванну съ намѣреніемъ овладѣть красавицей силой. Благородная дама оказалась однако не только добродѣтельной, но еще и очень храброй. Она удачно отразила насиліе злодѣя, при чемъ разбила ему лобъ полѣномъ. Пристыженный Рауль долженъ былъ удалиться, но успѣлъ замѣтить на тѣлѣ Жанны нѣсколько значковъ (новелла описываетъ ихъ даже слишкомъ подробно). Робертъ, возвратясь, провелъ съ женой первую счастливую ночь, но на другой день его посѣтилъ Рауль и съ торжествомъ объявилъ, что пари Робертомъ проиграно, въ доказательство чего описалъ замѣченные имъ значки. Робертъ наивно отвѣтилъ (подлинныя слова новеллы) «что онъ еще не успѣлъ разсмотрѣть свою жену такъ подробно», и потому отложилъ рѣшеніе вопроса до завтрашняго дня. Убѣдясь ночью въ правдѣ сказаннаго, онъ съ горемъ призналъ себя побѣжденнымъ и, не думая о какой-либо мести Жаннѣ, добровольно удалился изъ замка, отдавъ Раулю, согласно договору, всѣ свои земли. Жанна, узнавъ о происшедшемъ, переодѣлась въ платье пажа и поѣхала вслѣдъ за мужемъ, который при встрѣчѣ ее не узналъ и, принявъ дѣйствительно за мальчика, взялъ къ себѣ въ пажи. Оба прибыли въ Марсель; но такъ какъ Робертъ потерялъ при закладѣ съ Раулемъ все свое имущество, то въ большомъ городѣ они остались безъ гроша денегъ. Къ счастью, Жанна выказала замѣчательную житейскую практичность. Лошади, на которыхъ они пріѣхали, были проданы, а на вырученныя деньги Жанна завела лавку, въ которой стала продавать пироги своего собственнаго печенья. Дѣло пошло такъ хорошо, что пироги булочника Жана скоро прославились на всю окрестность. Разъ, сидя у давки, Жанна вступила въ разговоръ со странствующимъ пилигримомъ, который сказалъ, что идетъ въ Іерусалимъ замаливать тяжелый грѣхъ, состоявшій въ томъ, что онъ оклеветалъ одну честную женщину и разорилъ ея мужа. Жанна тотчасъ узнала въ пилигримѣ своего врага Рауля, но не сказала объ этомъ Роберту ни слова; когда же Рауль вернулся изъ Іерусалима, то она предложила Роберту сдѣлать путешествіе на ихъ родину. Отецъ Жанны крайне обрадовался прибытію Роберта, но точно также не узналъ своей дочери подъ платьемъ пажа. На данномъ въ замкѣ пирѣ Робертъ узналъ Рауля и вызвалъ его на поединокъ для доказательства правоты своей жены. День былъ назначенъ, но наканунѣ Роберта постигло новое горе: любимый его пажъ, Жанъ, внезапно исчезъ неизвѣстно куда. Отправясь на поединокъ, Робертъ побѣдилъ Рауля и заставилъ его сознаться во всемъ. Возстановленіе чести жены не могло однако принести Роберту большого счастья, потому что онъ все-таки остался одинокимъ, а сверхъ того, потерялъ и любимаго своего пажа Жана. Но велла, конечно, заключается соединеніемъ любящихъ и раскрытіемъ всѣхъ тайнъ.

Читатели, безъ сомнѣнія, могли замѣтить, что эта вторая легенда несравненно выше первой, какъ по поэтической обработкѣ сюжета, проникнутаго гораздо большею искренностью и простотой, такъ равно и по тону всего произведенія. Въ новеллѣ мы не видимъ ни ужасныхъ казней, ни страшныхъ несчастій, какимъ подвергаются лица «Roman de la violette». Все оканчивается, напротивъ, мягко и человѣколюбиво. Основной сюжетъ легенды не остался достояніемъ одной французской литературы, но перекочевалъ затѣмъ въ Италію и наконецъ въ Англію, при чемъ, сохранивъ главныя черты, понесъ измѣненіе въ деталяхъ сообразно съ нравами страны и характеромъ поэтовъ. Въ Италіи легенда разработана Боккаччіо и составляетъ содержаніе девятой новеллы второго дня Декамерона. Рыцари французскихъ разсказовъ превращены у Боккаччіо въ купцовъ. Исторія заклада, въ которомъ предметомъ спора поставлена честь женщины, сохранена та же самая, но второстепенныя событія выведены уже совершенно иныя. Коварный соблазнитель оказывается у Боккаччіо болѣе хитрымъ, чѣмъ его французскіе собратья. Онъ не дѣлаетъ даже попытокъ соблазнить молодую женщину, но успѣваетъ пробраться ночью въ ея спальню, спрятавшись въ сундукъ, который подкупленная сосѣдка выдаетъ за свой и уговариваетъ красавицу поставить въ свою комнату будто бы для сбереженія. Ночью обманщикъ выходитъ изъ сундука и также, какъ въ разсказанныхъ уже легендахъ, успѣваетъ замѣтить на тѣлѣ спящей хозяйки знакъ, служащій уликой, помощью которой мужъ вводится въ такое же заблужденіе, какъ и герои прочихъ легендъ. Дальнѣйшія событія также расходятся съ выведенными во французскихъ разсказахъ. Оскорбленный мужъ не думаетъ, какъ рыцарь «Roman de la violette», мстить преступницѣ собственной рукой или простить ей оскорбленіе, удалясь изъ дома, какъ это дѣлаетъ буржуазный герой «Roman de la belle Jeanne». Напротивъ, онъ поступаетъ, какъ мстительный итальянецъ, поручая наказаніе виновной своему слугѣ, который однако, сжалившись надъ несчастной^ клявшейся въ своей невинности, оставляетъ кровавый приказъ безъ исполненія. Несчастная женщина, переодѣвшись въ мужское платье, переселяется въ Африку и тамъ поступаетъ на службу египетскаго Судана. Невинность ея узнается по неосторожности самого клеветника, который, пріѣхавъ въ Египетъ, обличаетъ себя тѣмъ, что у него отыскиваются вещи, похищенныя имъ изъ спальни молодой женщины во время ея сна. Дѣло кончается тѣмъ, что клеветника, по восточному обычаю сажаютъ на колъ.

Въ англійской литературѣ разсказъ съ тѣмъ же основнымъ содержаніемъ напечатанъ въ книгѣ, озаглавленной: «Westward for Smells» и содержащей собраніе повѣстей Китта. Книга вышла въ 1603 году. Время разсказа отнесено къ царствованію Генриха VI. Канва разсказа осталась та же самая, но общій тонъ детальныхъ событій окрашенъ иначе, сообразно съ нравами и обычаями болѣе хладнокровной и цѣломудренной Англіи. Такъ, разсказчикъ, говоря о слабости женщинъ, объясняетъ причину этой слабости не столько страстностью ихъ натуры, какъ это мы видимъ во французскихъ и итальянскихъ разсказахъ, но кознями вѣчнаго врага человѣчества — дьявола. Клеветникъ, забравшись въ спальню, гдѣ прячется подъ кровать, оказывается настолько нравственнымъ, что не позволяетъ себѣ разсматривать голое тѣло красавицы, но довольствуется для поддержанія своей клеветы похищеніемъ лежавшаго у изголовья ея постели распятія, которое она сняла съ шеи, ложась спать. Далѣе повторяется исторія, какъ оскорбленный мужъ приказываетъ своему слугѣ умертвить мнимую преступницу, какъ она избѣгаетъ смерти благодаря добросердечности этого слуги, а затѣмъ, переодѣвшись въ мужское платье, претерпѣваетъ множество бѣдствій во время своего одинокаго странствія. Ее наконецъ встрѣчаетъ король Эдвардъ, возвращавшійся изъ Франціи, и беретъ къ себѣ въ пажи. Послѣ одной кровопролитной битвы она находитъ на полѣ сраженія раненаго воина, на груди котораго оказывается украденный у нея крестъ. Вылѣченный отъ ранъ виновникъ ея несчастій вызывается къ королевскому суду и до того путается въ показаніяхъ о похищенномъ распятіи, что истина всплываетъ наружу. Новелла заключается примиреніемъ мужа съ женой и наказаніемъ виновника, при чемъ тоже можно замѣтить вліяніе обычаевъ и нравовъ той страны, въ которой происходитъ дѣйствіе. Мы не видимъ ни инквизиціонныхъ котловъ съ кипящимъ масломъ ни восточнаго кола. Виновникъ практически приговаривается къ уплатѣ денежнаго штрафа и къ тюремному заключенію.

Я съ намѣреніемъ распространился изложеніемъ содержанія легендъ, съ тѣмъ, чтобы показать, до какой степени изображеніе общечеловѣческихъ сердечныхъ движеній находило себѣ привѣтъ въ сказаніяхъ всѣхъ народовъ. Оклеветанная невинная женщина и пылкій мужъ, оказывающійся легковѣрнымъ въ силу именно своей глубокой любви, — это такое заурядное явленіе, какое можно встрѣтить даже у дикарей; потому не мудрено, что мотивъ этотъ нашелъ отголосокъ въ поэзіи всѣхъ народовъ. Вся разница въ томъ, въ какую форму облекался этотъ мотивъ сообразно средѣ и индивидуальному характеру писателей. Если разсмотрѣнныя легенды обнаруживаютъ эту разницу только внѣшней формой и большей или меньшей степенью богатства деталей, то само собой разумѣется, что Шекспиръ, какъ психологъ по преимуществу, изобразилъ въ своемъ, написанномъ на эту тему, произведеніи, исторію души дѣйствующихъ лицъ и тѣмъ далеко оставилъ за собою всѣхъ предшествовавшихъ авторовъ.

Что касается до фактическаго содержанія легенды, какое Шекспиръ выбралъ для своей драмы, то нѣтъ сомнѣнья, что онъ пользовался разсказомъ Боккаччіо, такъ какъ большинство выведенныхъ имъ фактовъ заимствовано прямо оттуда. Разсказъ Китта, какъ современное Шекспиру англійское беллетристическое произведеніе, можетъ-быть, былъ ему извѣстенъ также, но едва ли можно предположить то же относительно двухъ французскихъ новеллъ. Фактическое ихъ содержаніе, во-первыхъ, слишкомъ сильно расходится съ сюжетомъ Цимбелина, а во-вторыхъ, едва ли второстепенныя произведенія французской литературы XIII вѣка были въ Шекспирово время распространены въ Англіи.

Возвращаясь къ общей фабулѣ Шекспировой драмы, мы замѣчаемъ, что содержаніе ея не исчерпывается фактами, изложенными въ разсмотрѣнныхъ источникахъ. Кромѣ исторической канвы пьесы, заимствованной изъ Голлиншедовой лѣтописи, и романтической исторіи, взятой изъ Боккаччіо, Шекспиръ осложнилъ сюжетъ, включивъ въ него еще два совершенно самостоятельныхъ эпизода: первый — о коварной женѣ мягкосердечнаго короля и ея глупомъ сынѣ, преслѣдующихъ королевскую дочь своими кознями и интригами, и второй — еще болѣе вводный разсказъ — о молодыхъ принцахъ, похищенныхъ старымъ придворнымъ и воспитанныхъ на лонѣ сельской природы, вдали отъ нравовъ фальшиваго, испорченнаго двора. Самыя тщательныя изысканія критиковъ для открытія источниковъ, изъ которыхъ Шекспиръ могъ заимствовать эти эпизоды, не имѣли успѣха, и потому можно съ большой вѣроятностью предположить, что Шекспиръ придумалъ эти исторіи самъ. При этомъ невольно является вопросъ: для чего Шекспиру понадобились такіе совершенно посторонніе эпизоды, включивъ которые въ свою драму, онъ осложнилъ ея содержаніе, сложное и безъ того до такой степени, что все произведеніе похоже болѣе на эпическую поэму, чѣмъ на драму. Разгадка этого вопроса заключается въ общемъ характерѣ всей пьесы и въ томъ значеніи, какое она имѣетъ относительно прочихъ произведеній поэта, написанныхъ ранѣе.

Изучая Лира, Макбета, Отелло и другія Шекспировы глубочайшія произведенія, мы видимъ, что хотя каждое изъ нихъ представляетъ совершенно законченный, выхваченный прямо изъ жизни и въ нее же возвращающійся эпизодъ, но во всякомъ случаѣ это все-таки только отдѣльные эпизоды. Лиръ пробуждаетъ въ насъ однѣ чувства, Макбетъ — другія. Задача каждой пьесы ясна, глубока, превосходно выполнена, но вмѣстѣ съ тѣмъ своебразна. Жизненная правда бьетъ во всякой ключомъ, но мысль каждой пьесы ограничена спеціальными рамками. Изучая каждую изъ нихъ, мы чувствуемъ, что, кромѣ явленій жизни, въ ней изображенныхъ, существуетъ еще много другихъ, въ настоящемъ случаѣ нетронутыхъ. Сравнить впечатлѣніе этихъ пьесъ можно съ тѣмъ, когда, стоя на берегу великой, бурно несущейся рѣки, мы замѣчаемъ, что рѣка эта, встрѣчаясь съ препятствіями въ своемъ теченіи, внезапно образуетъ бурные водовороты, изъ которыхъ каждый, несмотря на свою существенную связь съ водами общей рѣки, обособляется для нашихъ глазъ въ отдѣльное цѣлое. Движеніе этихъ водоворотовъ можетъ быть даже сильнѣе и яростнѣе, чѣмъ общее движеніе всей рѣки, но всякій пойметъ, что сила ихъ и энергія все-таки заимствованы изъ рѣки и ни откуда болѣе. Наблюдая такіе водовороты, мы можемъ хорошо выслѣдить въ нихъ движеніе и напоръ воды благодаря тому, что они сравнительно ограничены; но гораздо труднѣе объяснить себѣ натискъ и движеніе каждой изъ тѣхъ разнообразныхъ волнъ, какія несутся предъ нашими глазами въ самой рѣкѣ. Если упомянутыя выше Шекспировы пьесы можно сравнить съ бурными водоворотами, то Цимбелинъ уподобляется той великой рѣкѣ, отъ которой они произошли. Если въ тѣхъ пьесахъ изображены отдѣльные житейскіе эпизоды, то въ Цимбелинѣ Шекспиръ изобразилъ самую жизнь, въ ея общемъ, могучемъ теченіи, конечно, насколько разнообразные факты этой жизни могли быть вмѣщены въ одномъ произведеніи.

Что въ Цимбелинѣ выражено нѣчто большее, чѣмъ единичный эпизодъ жизни, обнаруживается уже изъ одного богатства содержанія пьесы, въ которомъ слиты событія, взятыя изъ самыхъ разнообразныхъ эпохъ жизни человѣчества и представляющія всевозможныя стадіи цивилизаціи и развитія, чрезъ какія родъ людской проходилъ. На первомъ планѣ мы видимъ героическій вѣкъ древности. Государство, молодое и нецивилизованное, покоренное болѣе сильнымъ, но и болѣе образованнымъ народомъ, ищетъ свергнуть наложенное на него иго, въ чемъ и успѣваетъ. Рядомъ съ этимъ развивается иной, частный, но самостоятельный эпизодъ: предъ нами вѣчная исторія недоразумѣній, какія рождаются между мужчиной и женщиной по поводу любви и ревности. Такой сюжетъ требовалъ уже иной среды и иной обстановки для своего изображенія, и потому поэтъ представилъ въ этой части своего произведенія картины и нравы уже другой эпохи. Сцены попытки обольщенія Иможены и послѣдующихъ сценъ ревности Постума такъ и дышатъ характеромъ того вѣка, когда Шекспиръ жилъ самъ, и когда, подъ натискомъ идей эпохи Возрожденія, страстныя чувства какъ въ жизни, такъ и въ поэзіи выражались особенно сильнымъ, порывистымъ образомъ. Поставивъ такъ дѣло, поэтъ, конечно, впалъ въ анахронизмъ сравнительно съ временемъ, когда происходитъ общее дѣйствіе драмы; но что за дѣло было Шекспиру до такого рода анахронизмовъ, когда ему нужны были образы, которые рисовали бы задуманныя имъ картины болѣе характерно и рельефно? Далѣе предъ нами выдвигается несчастная семейная жизнь въ домѣ, гдѣ мужъ добръ и довѣрчивъ, а жена зла, коварна и ведетъ, подъ личиной добра и любви, подпольныя интриги, чтобъ доставить блескъ и счастье своему родному, недостойному, сыну насчетъ нелюбимой падчерицы. Эта исторія такъ проста и общечеловѣчна, что могла случиться во всѣ времена и у всѣхъ народовъ. Такое одностороннее изображеніе ложно понятыхъ отношеній, коварства и лжи не удовлетворили однако поэта на этотъ разъ. Увлекаемый фантазіей захватить и нарисовать какъ можно болѣе разнообразныхъ отношеній и тѣмъ сдѣлать все произведеніе копіей съ жизни въ общемъ ея теченіи, онъ пошелъ дальше. Если до сихъ поръ были изображены сцены отношеній и борьбы цѣлыхъ націй, какъ это выведено въ исторической части драмы, или примѣры интригъ, лжи и коварства, что мы видимъ въ прочихъ нарисованныхъ поэтомъ картинахъ, то рядомъ съ этими картинами онъ изобразилъ и имъ противоположныя, создавъ прелестную, достойную Гомера, идиллію въ лицѣ старика Беларія и двухъ молодыхъ принцевъ, этихъ идеальныхъ дѣтей природы, воспитанныхъ вдали отъ свѣта, интригъ и коварства и взрастившихъ въ себѣ самыя лучшія, самыя здоровыя нравственныя качества.

Разъ были собраны для поэтическаго произведенія такіе разнообразные матеріалы, представлялся вопросъ: какъ же слѣдовало ихъ соединить въ одно стройное цѣлое? Отвѣтъ подсказывала самая основная мысль драмы. Если она должна была изображать общее теченіе жизни, безъ пріуроченія изображенныхъ событій къ какому-нибудь частному вопросу, то все произведеніе слѣдовало скомпоновать такъ, чтобы изображенные эпизоды никакъ не стояли въ зависимости отъ воли одного лица или отъ вліянія какого-нибудь единичнаго событія, но развивались свободно и самостоятельно, повинуясь лишь только той единственной, направляющей общее теченіе житейскихъ событій, силѣ, которую мы называемъ судьбой. Эта программа Шекспиромъ исполнена. Разбирая другія его произведенія, напримѣръ, Макбета, Лира, Отелло, мы видимъ, что въ нихъ главное лицо не только остается всегда центромъ, около котораго группируются изображенныя событія, но даже ихъ болѣе или менѣе направляетъ. Въ настоящей драмѣ этого нѣтъ. Имя Цимбелина, правда, стоитъ въ ея заглавіи, но самъ онъ, несмотря на свое положеніе короля и повелителя, остается второстепеннымъ лицомъ, около котораго всѣ прочія группируются только по виду, на дѣлѣ же каждое лицо живетъ и дѣйствуетъ по своему усмотрѣнію, за свой счетъ и страхъ. Такой характеръ имѣютъ и событія настоящей жизни, когда мы будемъ наблюдать ее не въ отдѣльныхъ эпизодахъ, а съ общей, болѣе широкой, точки зрѣнія. Кромѣ этихъ внѣшнихъ фактическихъ признаковъ, доказывающихъ, что въ драмѣ дѣйствительно проведенъ не единичный — частный, а общій — широкій взглядъ на жизнь, можно убѣдиться въ томъ еще болѣе, если мы взглянемъ на духъ всего произведенія и отдадимъ себѣ отчетъ въ томъ общемъ впечатлѣніи, какое онъ на насъ производитъ. Впечатлѣніе это проникнуто характеромъ какого-то величаваго спокойствія и мягкости, съ какими разрѣшаются всѣ отдѣльные эпизоды драмы, приходя къ одному общему спокойному концу. Дѣйствительная жизнь, разсматриваемая съ общей точки зрѣнія, производитъ такое же впечатлѣніе. Если отдѣльные ея эпизоды нерѣдко оканчиваются катастрофами, въ которыхъ правые гибнутъ вмѣстѣ съ виноватыми, то это не мѣшаетъ тому, что общая величавая ея рѣка движется постоянно впередъ, поглощая и заглаживая своими волнами всякіе отдѣльныя, носящія рѣзкій характеръ, событія. Именно такой характеръ имѣетъ разсматриваемая драма. Въ ней выведено много положеній, грозившихъ кровавыми катастрофами, а между тѣмъ всѣ они естественно приходятъ къ спокойному и мирному разрѣшенію. Такъ, историческій, представленный въ драмѣ, эпизодъ могъ кончиться самымъ печальнымъ образомъ. Молодое, нецивилизованное государство счастливо стряхиваетъ оружіемъ ярмо побѣдителей, развитыхъ и просвѣщенныхъ болѣе его. Какихъ сценъ насилія и грубой мести можно было ожидать въ подобномъ случаѣ! Исторія представляетъ тому не мало примѣровъ. Но Шекспиръ, создавая Цимбелина, взглянулъ на дѣло иначе. Король-побѣдитель, сознавая, что онъ многимъ обязанъ побѣжденнымъ, внесшимъ въ его государство блага цивилизаціи, и помня, что въ ихъ странѣ онъ былъ воспитанъ самъ, протягиваетъ бывшимъ врагамъ руку, милуя при этомъ и плѣнныхъ, которымъ, по тогдашнему варварскому обычаю, грозила смерть. Общій ходъ исторіи имѣетъ такой же характеръ: менѣе образованное государство рано или поздно всегда подчиняется нравственному вліянію болѣе развитого, и потому въ представленномъ Шекспиромъ фактѣ мы несомнѣнно должны видѣть изображеніе того, какъ общее теченіе жизни сглаживаетъ и приводитъ къ спокойному, мягкому исходу возникающіе рѣзкіе конфликты. Еще болѣе проникнутъ тѣмъ же умиротворяющимъ духомъ выведенный въ драмѣ эпизодъ похищенія молодыхъ принцевъ. Глубоко оскорбленный вельможа рѣшается отомстить своему оскорбителю, похитивъ его дѣтей. Какой страшный самъ по себѣ фактъ, и какихъ ужасныхъ можно было ждать отъ него послѣдствій! Обращаясь къ поэзіи классической древности, мы видимъ, что подобнаго рода случаи изображались и въ ней, при чемъ мститель въ одномъ изъ этихъ случаевъ доводитъ свое мщеніе до того, что угощаетъ отца похищенныхъ кушаньемъ, приготовленнымъ изъ ихъ тѣлъ. Но какъ же разрѣшаетъ этотъ вопросъ Шекспиръ въ своей драмѣ? У него мститель не только не дѣлаетъ украденнымъ малюткамъ какого-либо зла, но, напротивъ, воспитываетъ ихъ, какъ собственныхъ дѣтей, среди самой чистой, здоровой обстановки и затѣмъ возвращаетъ отцу лучшими, чѣмъ бы они могли выйти, если бъ воспитались при немъ. Не видно ли и здѣсь выраженія того же великаго закона жизни, въ силу котораго она одной ей извѣстными путями нерѣдко творитъ добрыя послѣдствія изъ самаго зла, не обращая вниманія на близорукія мнѣнія поверхностныхъ мудрецовъ, судящихъ о событіяхъ а priori. Анализируя прочіе эпизоды, мы увидимъ, что тѣмъ же духомъ проникнуты и они. При этомъ въ настоящей драмѣ можно замѣтить чрезвычайно интересный фактъ, что нѣкоторые изъ этихъ эпизодовъ оказываются разработанными Шекспиромъ уже въ прежнихъ его произведеніяхъ. Сравненіе покажетъ, что и здѣсь Шекспиръ отрѣшился отъ индивидуальныхъ и, можно сказать, страстныхъ порывовъ, сквозившихъ въ этихъ произведеніяхъ, и точно также привелъ развязку возникавшихъ аналогическихъ вопросовъ къ болѣе спокойному, мирному исходу. Такъ, гнѣвъ Цимбелина на непокорную дочь многимъ напоминаетъ гнѣвъ Лира на Корделію. Но какая огромная разница какъ въ постановкѣ вопроса, такъ и въ его разрѣшеніи! Гнѣвъ Лира — страстное, безумное увлеченіе, возникшее изъ ничего. И къ какой ужасной катастрофѣ онъ приводитъ! Цимбелинъ имѣлъ болѣе данныхъ быть недовольнымъ Иможеной: она дѣйствительно огорчила отца, самовольно выйдя за Постума; но однако Цимбелинъ не проклинаетъ и не отвергаетъ ее, какъ Корделію Лиръ; а изъ болѣе мягкаго отношенія къ дѣлу вышли и лучшія послѣдствія. Постумъ и Иможена сами собой просятся на сравненіе съ Отелло и Дездемоной, но какая опять разница въ исходѣ вопроса! Горячій мавръ, ничего не признававшій кромѣ узкихъ заключеній своего ограниченнаго ума, довелъ дѣло до кровавой катастрофы, въ которой погибъ и самъ. Постумъ, положимъ, былъ увлеченъ страстнымъ порывомъ почти до такого же преступленія, но, по счастливому стеченію обстоятельствъ (такіе случаи играютъ въ драмѣ главную роль), не свершилъ этого преступленія самъ, но поручилъ третьему лицу, — иными словами, ввелъ въ вопросъ посторонній элементъ, а этотъ элементъ, пришедшій изъ болѣе индифферентной среды, оказалъ иное вліяніе и на разрѣшеніе вопроса, сведя его съ почвы индивидуальнаго страстнаго порыва и перенеся на почву общихъ житейскихъ событій, гдѣ сталкиваются самые разнообразные интересы и поступки. Честный Пизаній разсудилъ, что хорошій слуга долженъ выполнять только честныя приказанія, я вслѣдствіе этого Иможена осталась жива. Дальнѣйшая судьба дѣйствующихъ лицъ также рѣзко отличается отъ того, что мы видимъ въ Отелло. Терзаемый совѣстью мавръ караетъ себя самъ. Страдающій не менѣе его Постумъ ищетъ кары за свой грѣхъ на полѣ битвы, т.-е. передаетъ себя въ руки судьбы, предоставляя ей изречь свой приговоръ. Судьба же приводитъ дѣло къ счастливому концу. Равно и Иможена не отчаивается, какъ, напримѣръ, Джульетта, и не ищетъ, какъ она, исхода своимъ страданіямъ въ самоубійствѣ, но точно также подчиняется общему теченію жизни, уповая, что рано или поздно правда возьметъ верхъ. Королева, жена Цимбелина, ближе всего можетъ бытъ сравнена съ лэди Макбетъ. Она даже гибнетъ подобно ей отъ страшнаго недуга, но и ея поступки оказываются не столь ужасными, какъ поступки лэди Макбетъ. Она дѣйствуетъ не прямо и энергично кинжаломъ, но интригами и подпольными путями. У нея недостаетъ довольно силы и рѣшимости, чтобъ «устроить полновластно все дѣло», какъ гордо заявляетъ о себѣ лэди Макбетъ; но она ищетъ себѣ помощниковъ, вводя этимъ также, какъ это было и съ Постумомъ, въ свою дѣятельность чуждый элементъ, почерпнутый изъ общей рѣки жизни, и элементъ этотъ точно также, вмѣсто того, чтобы быть ей пособникомъ, разрушаетъ ея козни. Врачъ Корнелій отказывается снабдить королеву ядомъ и тѣмъ уничтожаетъ ея замыслы. Значитъ, и здѣсь мы видимъ проходящую чрезъ всю драму идею, что* если единичные эпизоды жизни приводятъ къ бурнымъ катастрофамъ, то общій ея ходъ, въ. которомъ замѣшано множество людей и интересовъ, напротивъ, уравновѣшиваетъ событія, разрѣшая ихъ правильно и мягко. Эта общность выраженной въ драмѣ идеи обнаруживается и въ сценической ея компановкѣ. Выше уже было замѣчено, что въ драмѣ этой нѣтъ центральнаго лица, около котораго группировались бы поступки прочихъ. Если самъ Цимбелинъ, представленный, какъ король, выражаетъ собою извѣстную политическую формулу: le roi régne, mais ne gouverne pas, то не болѣе выдающуюся роль онъ играетъ въ ходѣ событій самой драмы. За всѣхъ ея лицъ дѣйствуетъ судьба или, лучше сказать, великій ходъ жизни, которую поэтому надо признать и главнымъ дѣйствующимъ лицомъ всей драмы. Если мы однако захотимъ во что бы то ни стало найти въ драмѣ не фиктивное, но реальное, главное дѣйствующее лицо, то можемъ сдѣлать и это. Такимъ лицомъ, по всѣмъ правамъ, долженъ назваться самъ, создавшій драму, Шекспиръ. Создавая Цимбелина, онъ остался, правда, тѣмъ же объективнымъ протеемъ, какимъ мы знаемъ его въ прочихъ произведеніяхъ, и ничѣмъ не выдалъ своихъ индивидуальныхъ взглядовъ на что-либо; но если вспомнить сказанное выше, что прочія его произведенія представляютъ единичные эпизоды жизни, выдѣлившіеся изъ нея, какъ бурные водовороты изъ спокойно текущей рѣки, — то, при взглядѣ на Цимбелина, гдѣ изображенъ характеръ всей рѣки въ полномъ ея теченіи, предъ нами какъ-то невольно возникаетъ величавый обликъ самого поэта. Онъ возникаетъ, какъ колосъ, въ которомъ мы изумляемся тому всеобъемлющему генію, который далъ ему возможность изучить жизнь не только въ ея деталяхъ и единичныхъ случаяхъ, но и въ полномъ ея составѣ. Достигнуть такого міровоззрѣнія можно было, конечно, пройдя много различныхъ стадій того пути, по которому поэтъ шелъ въ жизни, и вотъ причина, почему изучавшіе драму инстинктивно приходятъ къ мнѣнію, что Цимбелинъ могъ быть написанъ Шекспиромъ лишь въ зрѣломъ возрастѣ, т.-е. послѣ другихъ великихъ его произведеній, когда, изобразивъ все, что наблюдаемая имъ жизнь представила ему яркаго и страстнаго, онъ удалился въ свой родной Стрэтфордъ и тамъ среди спокойной жизни сталъ вызывать своимъ волшебнымъ жезломъ болѣе общіе и болѣе величаво-спокойные образы. Взглянувъ на Цимбелина съ такой точки зрѣнія, мы придемъ къ выводу, что въ драмѣ этой изображены не частные взгляды Шекспира на жизнь, какъ это мы видимъ въ прочихъ его произведеніяхъ, но взглядъ общій, а потому и понять эту драму, какъ слѣдуетъ, можно только изучивъ ее, уже будучи знакомымъ съ другими произведеніями создавшаго ее творца.

Такое разнообразное, многообъемлющее содержаніе требовало особеннаго искусства для его сведенія въ одно стройное цѣлое, тѣмъ болѣе, что Цимбелинъ — драма, т.-е. такое поэтическое произведеніе, въ которомъ авторъ былъ стѣсненъ болѣе, чѣмъ въ какомъ-нибудь другомъ, внѣшними условіями, препятствующими употребить въ дѣло многіе изъ литературныхъ пріемовъ, допускаемыхъ въ другихъ родахъ поэзіи. Потому интересно взглянуть, какъ исполнилъ это Шекспиръ. Сдѣлавъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ членами одной семьи, онъ заложилъ этимъ первое связующее звено для общаго плана пьесы. Далѣе мы видимъ, что глаза этой семьи въ то же время король. Этимъ явилась возможность слить въ помянутомъ лицѣ обѣ канвы пьесы, какъ историческую, такъ и частную. Изобразивъ характеръ короля слабымъ и нерѣшительнымъ, авторъ мотивировалъ введеніе окружающихъ его лицъ въ сферу историческаго дѣйствія пьесы, при чемъ они могли совершенно естественно сохранить тѣ черты своего индивидуальнаго характера, какой выказывали какъ частныя лица. Мы дѣйствительно видимъ, что королева, жена короля, будучи въ частной жизни женщиной злой и надменной, является такой же и въ исторической части пьесы. Она главнѣйше подстрекаетъ мужа разорвать союзъ съ римлянами, — союзъ, который, видимо, его не стѣснялъ. Равно ея сынъ, Клотенъ, грубый, необразованный и привыкшій уважать только кулачное право, является такимъ же и во время офиціальныхъ переговоровъ, при чемъ его дурныя качества кажутся, пожалуй, даже умѣстными. Храбрость, даже грубая, не бываетъ излишней, если дѣло уже дошло до необходимости рѣшать вопросъ силой. Такая индивидуальная обрисовка главныхъ окружающихъ Цимбелина лицъ открывала легкій путь къ переходу дѣйствія съ государственной арены на частную. Король, слабый характеромъ и, сверхъ того, окруженный такими дурными близкими, естественно не могъ быть счастливъ и спокоенъ въ семейной жизни. Интриги и козни должны были явиться неизбѣжно, и они явились дѣйствительно въ видѣ страстнаго желанія властолюбивой королевы упрочить положеніе какъ свое, такъ и своего любимца-сына. Бракъ этого сына съ дочерью короля, ставшей, за исчезновеніемъ своихъ братьевъ, наслѣдницей престола, представлялся для того самымъ простымъ и лучшимъ средствомъ, и такимъ образомъ объяснялось и оправдывалось введеніе въ пьесу личности Иможены. Чувство вкуса и гармоніи подсказывало однако автору, что одиноко поставленная въ драмѣ Иможена осталась бы слишкомъ бѣдной личностью. Потому рядомъ съ нею создано лицо Постума, совершенно удовлетворяющее цѣли усилить интересъ, какой возбуждала Иможена. Воспитанные вмѣстѣ, Иможена и Постумъ естественно должны были соединиться сердцами, такъ какъ только другъ въ другѣ могли они находить утѣху и отдыхъ отъ той цѣпи интригъ и козней, какими была отравлена окружавшая ихъ придворная атмосфера. Потому ихъ тайный бракъ не имѣлъ характера случайности и былъ совершенно естественнымъ послѣдствіемъ такого положенія дѣла. Послѣдовавшіе затѣмъ гнѣвъ короля и изгнаніе Постума, чѣмъ завязывается узелъ всего дальнѣйшаго развитія драмы, нарисованы также во всемъ цѣлесообразно съ общимъ духомъ пьесы. Если бъ Цимбелинъ былъ деспотъ и самодуръ по природѣ, то онъ навѣрно прибѣгъ бы къ болѣе строгимъ и жестокимъ мѣрамъ, какъ, напримѣръ, отвергъ бы непокорную дочь, какъ это сдѣлалъ за гораздо меньшую вину Лиръ; но у Цимбелина не хватило характера на такой поступокъ, хотя, повинуясь вліянію королевы, онъ все-таки разлучилъ Иможену съ мужемъ. Эта разлука и присутствіе Иможены при дворѣ нужны были для дальнѣйшаго хода дѣйствія тѣмъ, что королева и ея сынъ сохранили при такомъ положеніи дѣла возможность преслѣдовать Иможену своими кознями и искательствами, а сверхъ того, разлука супруговъ естественно открывала путь для перехода дѣйствія въ третью фабулу пьесы, а именно къ сценамъ ревности Постума и бѣгства Иможены. Хотя фабула эта, представляя эпизодъ, совершенно законченный самъ по себѣ, кажется на первый взглядъ соединенной съ предыдущими чисто внѣшней связью, но нельзя сказать, чтобы связь эта была натянута и ненатуральна. Эпизодъ Беларія и двухъ похищенныхъ сыновей Цимбелина, несмотря на свою идиллическую прелесть, можетъ показаться еще болѣе вводнымъ и случайнымъ, чѣмъ эпизодъ ревности Постума, но и онъ совершенно мотивируется общей идеей пьесы и точно также соединенъ съ прочимъ дѣйствіемъ логично и цѣлесообразно тѣмъ, что играетъ важную роль въ окончательной развязкѣ. Развязка же безспорно принадлежитъ среди прочихъ шекспировыхъ пьесъ къ одной изъ лучшихъ по своей ясности и простотѣ. Казалось, очень трудно было соединить столько разнообразныхъ фактовъ и привести ихъ къ стройному исходу, но Шекспиръ просто разрѣшилъ этотъ вопросъ, руководясь единственно своимъ знаніемъ жизни и не прибѣгая къ какимъ-либо искусственнымъ комбинаціямъ. Жизнь представляется сѣтью, сотканной изъ множества частныхъ взглядовъ и интересовъ, часто другъ другу совершенно противоположныхъ; но есть въ ней такіе моменты, когда частные интересы умолкаютъ и стушевываются предъ общимъ благомъ, при чемъ на мѣсто частныхъ эпизодовъ выдвигается грандіозная картина государственной жизни. Когда же частные интересы сближаются на этой общей, объединяющей ихъ почвѣ, то это самое сближеніе даетъ возможность имъ лучше разобраться въ своихъ спорахъ и недоразумѣніяхъ, разрѣшивъ ихъ легче и проще, чѣмъ можно было достичь этого при прежней разъединенности. Шекспиръ разрѣшилъ свою драму именно на этой почвѣ. Возникшая война съ римлянами сблизила всѣхъ дѣйствующихъ лицъ, раздѣленныхъ до того своими личными интересами. Цимбелинъ принялъ въ ней участіе, какъ повелитель государства. Веларій и юные принцы примкнули къ ней, какъ люди, уже давно томившіеся жаждой выйти изъ своего хотя свѣтлаго и чистаго, но все-таки скучнаго и бездѣятельнаго существованія. Томимый раскаяніемъ Постумъ искалъ въ битвѣ смерть, какъ кару за свои преступленія. Иможена попала въ тотъ же, охватившій всѣхъ, круговоротъ въ качествѣ пажа Луція. И наконецъ на той же почвѣ выведенъ въ примиренномъ видѣ и мрачный элементъ пьесы въ лицѣ клеветника Якимо, также искавшаго загладить въ битвѣ свои преступленія. Только злодѣйка-королева и ея грубый, глупый сынъ остались въ сторонѣ и вслѣдствіе того погибли: она, не вынеся отъ злости горя, когда рушились ея надежды, а онъ — по собственной глупости. Всѣ же прочія лица нашли привѣтъ судьбы и счастья, и къ этому привело ихъ именно то счастливое обстоятельство, что имъ удалось встрѣтиться благодаря общему дѣлу, которому они благородно жертвовали собой. Всѣ, грозившіе горемъ и бѣдой, спутанные, какъ клубокъ, частные эпизоды драмы нашли при этой встрѣчѣ стройное и логическое разрѣшеніе. Слабый и безхарактерный, но добрый сердцемъ король нашелъ не только дочь, но и потерянныхъ дѣтей. Честный Веларій получилъ достойную награду за старанья, какія онъ положилъ въ дѣлѣ воспитанія горячо-любимыхъ принцевъ; Постумъ и Иможена соединились вновь для такого счастья, что даже потеря Иможеной правъ на престолъ казалась имъ не имѣющей никакого значенія. Общая примирительная струя, согрѣвшая и осчастливившая сердца отдѣльныхъ лицъ драмы, распространилась на всѣхъ: Якимо былъ благородно прощенъ Постумомъ; римскіе плѣнные, чьей казни требовали кровожадные нравы эпохи, спасены благодаря добротѣ Цимбелина, и наконецъ самая распря съ Римомъ умиротворилась его же разумнымъ сознаніемъ, что союзъ съ образованнымъ государствомъ принесетъ пользу его молодой странѣ.