Антоний и Клеопатра (Шекспир; Соколовский) — ДО

АНТОНІЙ И КЛЕОПАТРА.

Трагедія «Антоній и Клеопатра» составляетъ продолженіе «Юлія Цезаря». Къ этой пьесѣ она примыкаетъ не только изложенными въ ней историческими событіями, но еще болѣе послѣдовательнымъ развитіемъ характеровъ Антонія и Октавія, которые являются дѣйствующими лицами въ обѣихъ пьесахъ. Поступки ихъ, выведенные во второй пьесѣ, такъ тѣсно связаны съ чертами характеровъ, изображенными въ первой, и такъ логично изъ нихъ вытекаютъ, что трудно предположить, чтобъ созданіе обѣихъ пьесъ могло быть отдѣлено очень большимъ промежуткомъ времени, а также, чтобъ «Юлій Цезарь» былъ написанъ Шекспиромъ позднѣе, чѣмъ «Антоній и Клеопатра». Это обстоятельство составляетъ почти единственный вѣроятный аргументъ для опредѣленія, когда трагедія была создана. Въ печати она появилась въ первый разъ въ in folio 1623 года (гдѣ напечатана предпослѣдней пьесой въ отдѣлѣ трагедій) и, слѣдовательно, уже послѣ смерти Шекспира. До того же мы не только не имѣемъ отдѣльныхъ ея изданій, но даже не знаемъ, давалась ли она на сценѣ. Въ лондонскомъ книгопродавческомъ реестрѣ 1608 г. есть замѣтка, въ которой въ числѣ приготовлявшихся къ изданію въ этомъ году книгъ упомянуто, между прочимъ, названіе двухъ пьесъ: «Перикла» и «Антонія и Клеопатры». Периклъ дѣйствительно вышелъ въ слѣдующемъ году и притомъ съ именемъ Шекспира, но вышла ли вторая пьеса, осталось неизвѣстнымъ по неимѣнію ни одного дошедшаго до насъ экземпляра. При этомъ въ замѣткѣ нѣтъ даже прямого указанія, чтобъ названная пьеса была Шекспирова, а потому относить время созданія «Антонія и Клеопатры» къ 1608 году только на основаніи вышеупомянутой замѣтки было бы слишкомъ опрометчиво. Если однако принять во вниманіе то, что сказано выше объ отношеніи пьесы къ Юлію Цезарю, а также вспомнить, что третья Шекспирова трагедія, взятая изъ римской исторіи, Коріоланъ, написана въ 1609 или 1610 году, то вышеприведенная замѣтка получаетъ болѣе вѣское значеніе. Римскія трагедіи Шекспира составляютъ циклъ пьесъ, очень сходныхъ какъ по характеру, такъ и по внѣшней постройкѣ, а потому нѣтъ почти сомнѣнія, что всѣ онѣ написаны вскорѣ одна послѣ другой. «Юлій Цезарь», какъ почти доказано, написанъ въ 1602 или 1603 году, «Коріоланъ» же въ 1609 или 1610 году; потому, принимая во вниманіе, что «Антоній и Клеопатра» составляетъ продолженіе «Юлія Цезаря», мы, не рискуя впасть въ ошибку, можемъ предположить, что она написана между этими двумя трагедіями, т.-е., въ періодъ времени отъ 1603 до 1610 года. Годъ, на который указываетъ приведенная замѣтка (1608), какъ разъ совпадаетъ съ этимъ срокомъ, и потому въ настоящее время принято почти всѣми комментаторами считать эту трагедію написанной около этого времени.

Главные, выведенные въ трагедіи, реальные факты заимствованы Шекспиромъ изъ Плутарха, такъ же, какъ и въ двухъ другихъ его римскихъ трагедіяхъ; но на этотъ разъ мы уже не встрѣчаемся съ такой замѣчательной централизаціей дѣйствія, какую находимъ въ «Юліи Цезарѣ» и «Коріоланѣ». Фабула этихъ пьесъ, въ томъ видѣ, какъ ихъ скомпоновалъ Шекспиръ, кажется, предстала воображенію поэта, сама собой безъ всякаго съ его стороны труда. Въ «Антоніи и Клеопатрѣ» дѣйствіе, напротивъ, разрознено и до нѣкоторой степени даже растянуто, хотя въ этомъ никакъ не слѣдуетъ винить Шекспира. Такой внѣшній видъ произведенія намѣчался самимъ его предметомъ. Событія, изображенныя въ «Юліѣ Цезарѣ» и «Коріоланѣ», выдѣляли уже сами изъ себя центральный пунктъ и катастрофу, около которой группировались всѣ прочіе факты, составляя съ этимъ центромъ стройное цѣлое. Поэтому обѣ эти пьесы представляли для драматической разработки вполнѣ готовый, интересный сюжетъ, данный самой исторіей. Совсѣмъ иное представляла эпоха, выведенная въ «Антоніи и Клеопатрѣ». Историческое содержаніе этой эпохи было, правда, по существу то же самое, что и въ «Юліѣ Цезарѣ». Какъ тамъ, такъ и здѣсь, мы видимъ борьбу погибающей республики съ возникавшимъ цезаризмомъ; но факты борьбы были уже иные. Главный фазисъ борьбы, во время котораго вожди могли еще сомнѣваться въ исходѣ дѣла, кончился со смертью Цезаря и съ гибелью главныхъ ея виновниковъ, Брута и Кассія, и теперь вся борьба низвелась на рядъ болѣе мелочныхъ столкновеній, главной причиной которыхъ было уже не преслѣдованіе разбитаго непріятеля, а споръ новыхъ возвысившихся вождей о томъ, кому достанется завоеванное наслѣдство. Борьба измельчалась, да и люди, которые ее вели, оказались сравнительно съ прежними дѣятелями гораздо болѣе заурядными личностями. Дѣло успѣха цезаризма шло само собой, и не было уже никакой надобности въ титаническихъ подвигахъ, чтобы вести его далѣе. Холодный расчетъ и выжиданіе были совершенно достаточными качествами, чтобы пожать плоды совершавшагося и возвыситься надъ толпой. Октавій-Августъ достигъ цѣли именно этимъ путемъ, и если его болѣе, чѣмъ онъ, талантливый соперникъ, Антоній, напротивъ, въ этой борьбѣ палъ, то вовсе не вслѣдствіе вліянія постороннихъ могучихъ силъ. Антоній палъ подъ ударами собственной опрометчивости и еще болѣе собственныхъ пороковъ. Общество, въ которомъ дѣйствовали эти менѣе талантливые сравнительно съ прежними историческими дѣятелями люди, измѣнилось точно такъ же. Если Римъ эпохи Цезаря все-таки хранилъ еще прежнія преданія и могъ увлекаться, хотя поверхностно, идеями прежняго времени, то въ эпоху, послѣдовавшую непосредственно за убійствомъ Цезаря, утратилось даже это поверхностное чувство. Люди, сражавшіеся подъ знаменемъ Антонія, Октавія и младшаго Помпея, потеряли обликъ древнихъ римлянъ до неузнаваемости. Чувство чести исчезло, и корыстный расчетъ сталъ во главѣ всѣхъ ихъ стремленій. Сражавшіеся сегодня за Антонія перелетали на другой день легче пера на сторону Октавія, смотря кому улыбнулось счастье. Самыя событія измельчали, потерявъ грандіозный обликъ событій историческихъ, достойныхъ такого государства, какимъ былъ Римъ. Сегодня дѣйствіе происходитъ въ Египтѣ, завтра въ Греціи, а затѣмъ въ Римѣ, и при этомъ не было ни одного, настолько значительнаго, чтобъ оно могло сдѣлаться центромъ и поворотнымъ пунктомъ для дальнѣйшаго общаго движенія. Послѣдняя катастрофа, въ которой окончательно палъ Антоній и возвысился Октавій, ничтожна до комизма. Споръ полуміра съ полуміромъ, какъ зоветъ эту распрю исторія, кончился не грандіозной битвой, какую можно было бы ожидать, но постыднымъ бѣгствомъ одной стороны, и притомъ бѣгствомъ, къ которому сигналъ подала пустая, развратная женщина. Это не было крушеніемъ гордаго дуба, уступившаго могучей грозѣ, но просто паденіемъ дерева, сгнившаго до корня и обрушившагося отъ собственнаго безсилія.

Таковъ былъ общій историческій характеръ эпохи, которую Шекспиръ избралъ для своей трагедіи. Взятая сама по себѣ, эпоха эта, лишенная какого-нибудь грандіознаго, центральнаго событія, конечно, не могла дать для драматическаго произведенія достаточно интереснаго матеріала. Если мы взглянемъ въ Шекспировой трагедіи только на историческую ея часть, то увидимъ, что бѣдность и ничтожность общаго характера изображенныхъ событій неминуемо отразились и на пьесѣ. Выведенныя въ ней историческія сцены чередуются, какъ въ лѣтописи, часто безъ всякой связи. Между ними найдется немало такихъ, которыя могли бы быть даже выпущены безъ всякаго ущерба для пьесы, и если попали въ нее, то явно только потому, что авторъ слишкомъ добросовѣстно относился къ своему источнику — Плутарху. Такъ, напримѣръ, эпизодъ Парѳянской войны, когда войска торжественно проносятъ трупъ убитаго Пакора, не имѣетъ съ общимъ ходомъ Шекспировой трагедіи рѣшительно никакой связи. Такимъ же представляется разговоръ военачальниковъ Вентидія и Силія объ обязанностяхъ подчиненныхъ; и наконецъ даже вся роль Помпея младшаго, несмотря на. то, что, благодаря ей, въ трагедію введена превосходная сцена пира тріумвировъ, могла бы быть очень сокращена. Если бъ Шекспиръ взялъ сюжетомъ своей трагедіи только историческое ея содержаніе, то все произведеніе вышло бы вялымъ и неинтереснымъ, а потому для успѣха дѣла необходимо было оживить это содержаніе какимъ-нибудь инымъ фактомъ, который сталъ бы не только центромъ и главной идеей всего произведенія, но, сверхъ того, былъ бы съ нимъ связанъ естественными, органическими нитями и не казался притянутымъ къ дѣлу искусственно и насильно. Но гдѣ же было взять такой фактъ? Историческія тогдашнія событія такого факта не представляли, а если бы поэтъ сочинилъ такой фактъ самъ, то его трудно было бы связать съ исторической канвой пьесы. Къ счастью, нашелся выходъ, который удовлетворялъ предъявленному требованію. Въ числѣ множества случившихся въ описываемую эпоху эпизодовъ оказался одинъ, который если и нельзя было назвать чисто историческимъ, какими были, напримѣръ, исторія Коріолана или смерть Цезаря, то все-таки онъ имѣлъ съ исторіей хотя ту связь, что дѣйствовавшія въ немъ лица были въ то же время историческими личностями въ другихъ случаяхъ. Эпизодомъ этимъ была любовная связь Антонія съ Клеопатрой. Отрицая въ этой связи спеціально историческое значеніе, я, можетъ-быть, становлюсь въ противорѣчіе не только съ нѣкоторыми историками, но даже съ серьезными мыслителями. Извѣстно, напримѣръ, изреченіе Паскаля, сказавшаго, что «если бъ носъ Клеопатры былъ нѣсколько короче, то вселенная имѣла бы другой видъ». При всемъ уваженіи къ сказавшему эти слова, нельзя не признать ихъ парадоксомъ, слишкомъ преувеличеннымъ даже для парадокса. Видъ исторической вселенной навѣрно былъ бы такимъ, какимъ мы его видимъ, независимо не только отъ величины носа Клеопатры, но даже отъ существованія ея самой. Превращеніе республиканскаго строя Рима въ цезаризмъ произошло само собой, и если въ этомъ превращеніи нельзя придавать особенно важнаго значенія даже такимъ событіямъ, какимъ было, напримѣръ, убійство Цезаря, то тѣмъ болѣе не могли играть важной при этомъ роли пустыя любовныя шашни, чѣмъ, въ сущности, была вся эта пресловутая исторія Антонія и Клеопатры. Но если любовь ихъ была совершенно ничтожнымъ эпизодомъ относительно великаго хода міровыхъ событій, то для того, чтобъ сдѣлаться центромъ драматическаго произведенія, основаннаго даже на исторической почвѣ, картина этой любви представляла, напротивъ, чрезвычайно богатый и благодарный матеріалъ, несмотря на ея пустой, можно сказать, даже прямо низменный характеръ. Что дѣйствительно видимъ мы въ этой исторіи, если взглянемъ на нее только по существу? Пожилой, изношенный сладострастникъ, никогда не умѣвшій владѣть собой, попадаетъ въ руки такой же чувственной и тоже пожилой женщины, отличавшейся отъ него лишь тѣмъ, что она, сверхъ того, была безсердечна и хитра, и если даже любила его чисто-животной любовью, то потому только, что видѣла въ этомъ для себя минутное удовольствіе и выгоду. Стѣснительныя обстоятельства жизни принудили этого человѣка поправить свои дѣла бракомъ съ женщиной, которую онъ вовсе не любилъ и немедленно бросилъ, лишь только достигъ, чего хотѣлъ. Оскорбленный братъ покинутой объявилъ невѣрному мужу безпощадную вражду и при помощи холоднаго ума и настойчивости успѣлъ довести любовниковъ до такой крайности, что оба лишили себя жизни. — Вотъ въ краткихъ словахъ вся канва этой любви. Есть ли въ ней хоть малѣйшій пунктъ, за который можно было бъ ухватиться, чтобъ сочленить эту исторію съ великимъ ходомъ міровыхъ событій? Но что, повидимому, не допускала логика, то сдѣлала слѣпая игра случая. Судьба, точно въ насмѣшку, устроила такъ, что эти заурядные люди, совершенно независимо отъ ихъ недостойной, грязной страсти, были поставлены во главѣ общества и, такъ или иначе, распоряжались его судьбами. Обществу, конечно, не было никакого дѣла до ихъ сердечныхъ отношеній, равно какъ и имъ не было надобности, впутывать въ свои личныя отношенія общество; но человѣческая природа устроена такъ, что совершенно раздѣльная двойственность въ поступкахъ для людей невозможна, особенно когда люди эти слабы характеромъ и не умѣютъ владѣть собой. Отсюда произошло, что выраженіе личныхъ чувствъ знаменитыхъ любовниковъ невольно стало окрашиваться характеромъ событій общественныхъ, а арена историческихъ событій подпала подъ вліяніе ихъ личныхъ чувствъ. Такое явленіе было совершенно естественно, а потому и несло въ себѣ всѣ данныя, чтобы съ интересомъ бытъ выведеннымъ въ поэзіи. Въ канву Шекспировой трагедіи любовь Антонія и Клеопатры вплеталась такимъ образомъ какъ нельзя удачнѣй. Она, съ одной стороны, оживляла ея слишкомъ сухой, историческій элементъ, а съ другой, получала отъ этого элемента живой интересъ, безъ чего по своей пустотѣ и даже антипатичности содержанія не была бы достаточно увлекательной, чтобы стать фабулой даже простой сказки.

Связующая нить для спайки разрозненнаго матеріала, какой давала исторія, была такимъ образомъ найдена. Но затѣмъ предстояла трудность сочленить исторію любви Антонія и Клеопатры съ историческимъ элементомъ драмы настолько естественно, чтобъ связь эта не показалась натянутой и пустой. Любовь можетъ, конечно, служить прекраснымъ основнымъ пунктомъ для поэтическаго произведенія; но, поставленная въ рядъ съ историческими событіями, всякая любовь рискуетъ показаться предметомъ слишкомъ блѣднымъ и ничтожнымъ; а тѣмъ болѣе, если по замыслу произведенія она должна служить связью всего содержанія и проходить красною нитью чрезъ все дѣйствіе. Шекспиръ болѣе всякаго другого поэта умѣлъ изображать различные виды любви, но во всѣхъ такихъ случаяхъ онъ и изображалъ любовь стоящей одиноко, знающей только самоё себя, и никогда не спутывалъ ее съ серьезными событіями болѣе высшаго порядка. Такова изображенная Шекспиромъ любовь Ромео и Джульетты, Отелло и Десдемоны, Постума и Иможены и много другихъ. Всѣ эти лица любятъ другъ друга страстно, блаженствуютъ, ссорятся, доходятъ даже до преступныхъ порывовъ, основанныхъ на той же почвѣ любви; но вмѣстѣ съ тѣмъ и дѣйствуютъ исключительно въ замкнутомъ кругу этой любви, не примыкая своими поступками и чувствами къ болѣе широкому теченію жизни общественной или исторической. Въ настоящей же трагедіи слѣдовало изобразить именно этотъ послѣдній случай. Сдѣлать это было тѣмъ труднѣе, что и самая-то изображенная на этотъ разъ любовь не имѣла, строго говоря, права назваться этимъ чистымъ, святымъ именемъ. Это была не любовь, а только страсть, и притомъ страсть темная и нечистая, порожденная пресыщеніемъ и развратомъ. Пожилой сладострастникъ Антоній привязался къ Клеопатрѣ той чувственной страстью, какой нерѣдко увлекаются пресыщенные старики, доходя до такого глубокаго забвенія всѣхъ остальныхъ чувствъ, что сами начинаютъ воображать, будто прежде не любили ни разу въ жизни. Что касается до Клеопатры, то ея страсть была еще антипатичнѣе, чѣмъ страсть Антонія. Тотъ, по крайней мѣрѣ, вѣрилъ самъ, будто любилъ искренно; Клеопатра же, увлекаясь, правда, въ нѣкоторыя минуты чувственными порывами, хранила въ то же время, на случай, въ своемъ сердцѣ, какъ за каменной стѣной, цѣлый арсеналъ эгоистическихъ орудій, которыя была всегда готова пустить въ дѣло противъ предмета своей же страсти, если бъ признала это нужнымъ для своихъ выгодъ. Вотъ какова была та любовь, которую предстояло поставить въ параллель съ грандіозными историческими событіями и поставить такъ, чтобы значеніе ихъ не выказало слишкомъ явно ея ничтожности. Шекспиръ вышелъ изъ этого затрудненія. Всякое чувство, всякое положеніе, сдѣлавшееся предметомъ художественнаго произведенія, можетъ быть разработано съ успѣхомъ только въ томъ случаѣ, если оно интересно само по себѣ; интересъ же этотъ обусловливается или высотой этого чувства, степенью его благородства и идеальности, или, при отсутствіи этихъ здоровыхъ, хорошихъ качествъ, по крайней мѣрѣ его силой и стремительностью, иначе говоря, какимъ-нибудь такимъ свойствомъ, которое освѣщаетъ его особенно яркимъ образомъ, выдѣляя въ нашихъ глазахъ изъ массы обыденныхъ, мелочныхъ фактовъ, какими кишитъ ежедневная, будничная жизнь. Явленіе, даже обыденное и ничтожное по существу, можетъ все-таки приковать наше вниманіе и заинтересовать насъ, если оно проявится съ особенной силой и сдѣлается внѣразряднымъ. Вода ручья и могучаго водопада, въ сущности, одно и то же; но водопадъ, конечно, заинтересуетъ насъ больше. Примѣняя этотъ взглядъ въ настоящей трагедіи, мы увидимъ, что если въ недостойной, пустой страсти Антонія и Клеопатры нечего было искать идеально-высокихъ и благородныхъ сторонъ для того, чтобы съ успѣхомъ изобразить ихъ въ художественномъ произведеніи, то оставалось употребить второй пріемъ, т.-е., сохранивъ за фактомъ любви Антонія и Клеопатры ея обыденный, низменный характеръ, представить эту любовь развитой до колоссальныхъ размѣровъ и довести предавшихся ей лицъ до чудовищныхъ поступковъ, которые бросались бы въ глаза сами собой и заинтересовывали своей рѣзкостью. Историческая почва, на которую эта любовь была поставлена, давала для того прекрасный матеріалъ. Страсть стараго развратника и безсердечной интриганки была, конечно, безнравственна и антипатична сама по себѣ, но если мы видимъ, что лица эти были въ то же время людьми, которымъ неразсуждающая игра случая отдала въ руки власть надъ обществомъ, и что они, увлеченные своей чудовищною любовью, играли этой властью, какъ безумцы огнемъ, губя для своего удовольствія тысячи людей, «процѣловывая» — говоря словами Шекспира — царства и ставя ихъ на ставку, какъ пѣшки, то такая страсть, оставаясь антипатичной попрежнему, все-таки представляла явленіе, на которомъ нельзя было не остановиться и имъ не заинтересоваться. Шекспиръ въ этомъ случаѣ повторилъ тотъ же пріемъ, какой мы видѣли въ «Коріоланѣ.» Тамъ точно такъ же колоссальная, внѣразрядная страсть одного человѣка поставлена въ параллель съ стремленіями цѣлаго общества и потому точно такъ же поддерживаетъ къ себѣ интересъ именно этой колоссальностью. Но между этими двумя случаями есть и огромная разница. Коріоланъ погубилъ только самъ себя, а потому и не потерялъ права на наше сочувствіе къ его, по крайней мѣрѣ, хорошимъ качествамъ. Антоній же и Клеопатра не только не имѣли никакихъ благородныхъ качествъ, но еще равнодушно губили ради своей прихоти въ теченіе долгаго времени тысячи неповинныхъ ни въ чемъ людей. Исторія ихъ, возбуждая интересъ, никоимъ образомъ не можетъ вызвать симпатіи, и потому, если мы приложимъ къ этой Шекспировой трагедіи нравственную оцѣнку, — мы не только не вынесемъ какого-либо утѣшительнаго урока, подобнаго тѣмъ, какіе Шекспиръ далъ въ другихъ своихъ произведеніяхъ, но, напротивъ, получимъ впечатлѣніе какого-то непривѣтливаго холода, сжимающаго сердце и душу при мысли, что было время, когда личности, подобныя Антонію и Клеопатрѣ, могли царить надъ цѣлымъ людскимъ обществомъ, считая людей за бездушныхъ куколъ, чья судьба зависѣла отъ прихоти и каприза существъ, потерявшихъ отъ развратнаго пресыщенія послѣднія искры достоинства и благородства.

Такой взглядъ на нравственное значеніе трагедіи выступаетъ самъ собой при самомъ поверхностномъ на нее взглядѣ. Существуютъ однако критическія мнѣнія объ этой пьесѣ совершенно противоположнаго характера, и притомъ мнѣнія, высказывавшіяся людьми, которыхъ никакъ нельзя заподозрѣть въ поверхностности или непониманіи дѣла. Такъ, Кольриджъ приравниваетъ эту трагедію по высотѣ ея нравственной идеи къ «Королю Лиру» и другимъ величайшимъ произведеніямъ Шекспира. Спрашивается, гдѣ же онъ нашелъ эту идею? Лиръ, Макбетъ, Отелло, Ромео и Джульетта представляютъ, конечно, точно такъ же картины несчастныхъ увлеченій, въ которыя люди впадаютъ иной разъ, потерявъ способность здраво видѣть и судить; но зато во всѣхъ этихъ трагедіяхъ поэтъ, показавъ намъ картины этого несчастнаго паденія, вслѣдъ затѣмъ утѣшаетъ насъ спасительной мыслью, что все это были не болѣе, какъ частные виды зла, и что вслѣдъ за ними жизнь широкою рукою заравнивала происшедшее зло, вызывая иной разъ изъ него же добро. Лиръ перерождается на нашихъ глазахъ изъ деспота въ великаго печальника за человѣчество. Отелло сознаетъ свое страшное паденіе и караетъ себя самъ. Всѣ прочія трагедіи также въ самой своей катастрофѣ обнаруживаютъ какой-нибудь утѣшительный просвѣтъ, сулящій лучшее въ будущемъ. Ничего подобнаго не видимъ мы въ Антоніи и Клеопатрѣ. Оба главныхъ лица остаются низменными личностями, какими были всю жизнь, и даже, умирая, не замѣчаютъ своего ничтожества, воображая себя попрежнему величайшей въ мірѣ парой любящихъ сердецъ и уповая, что найдутъ свою награду въ Элизіи! Спрашивается: за что? Можно ли извлечь какой-нибудь утѣшительный урокъ изъ факта такого идіотскаго самообожанія? Еще болѣе натянутое мнѣніе объ этой трагедіи находимъ мы въ объяснительной статьѣ Гюго, приложенной къ его прозаическому переводу Шекспира. Онъ возводитъ любовь Антонія и Клеопатры на недосягаемо высокій пьедесталъ, сравнивая ее съ идеально чистою любовью Ромео и Джульетты, и затѣмъ дѣлаетъ выводъ, что имъ все должно быть прощено ради именно высоты этой любви! Изъ трагедіи мы можемъ видѣть, что это была за любовь и достойна ли она даже называться этимъ именемъ, а потому сдѣлать такой выводъ можно было только при ранѣе предвзятомъ мнѣніи. Если, оставя въ сторонѣ личности Антонія и Клеопатры, мы взглянемъ на остальную часть трагедіи и спросимъ, не найдется ли чего-либо утѣшительнаго въ ней, то увидимъ, что и тутъ ожиданія наши окажутся напрасными. Смерть героя и героини совпадаетъ съ тѣмъ историческимъ моментомъ, когда старое общество, дойдя въ своемъ паденіи до послѣдней степени, не нашло ничего лучшаго, какъ вручить свою судьбу Калигуламъ, Неронамъ и прочей плеядѣ людей, окончательно убившихъ въ умиравшемъ и безъ того древнемъ мірѣ послѣдніе остатки чести и благородства, и хотя вскорѣ затѣмъ раздались спасительныя слова: «Воздадите кесарево кесарю и Божіе Богови» — слова, которыми новому человѣку давалось въ руки средство направить на истинный путь свою индивидуальную дѣятельность, не порывая въ то же время связи съ дѣятельностью общественной; но слова эти принесли плодъ гораздо позднѣе; въ то же время, когда происходитъ дѣйствіе Шекспировой трагедіи, о нихъ еще не было и помину. Все это вмѣстѣ взятое объясняетъ, почему настоящая пьеса производитъ изъ всего, что создалъ Шекспиръ, можетъ-быть, самое угнетающее впечатлѣніе, вопреки намѣреніямъ нѣкоторыхъ критиковъ поднять во что бы то ни стало ея нравственное значеніе.

Какъ ни печаленъ такой взглядъ на общій духъ трагедіи и на тѣ мысли, какія она въ насъ возбуждаетъ, но за этимъ нравственнымъ ея значеніемъ стоитъ еще значеніе художественное, о которомъ должно сдѣлать уже совершенно иной выводъ. Иными словами: если, сдѣлавъ заключеніе о томъ, что именно изобразилъ Шекспиръ, мы перейдемъ къ оцѣнкѣ, какъ онъ выполнилъ свою задачу, т.-е. разсмотримъ изображенныя имъ картины отдѣльно и прослѣдимъ развитіе характеровъ созданныхъ имъ лицъ, то увидимъ, что съ этой точки зрѣнія настоящая пьеса не только не уступаетъ величайшимъ его произведеніямъ, но со стороны изящнѣйшей разработки деталей даже многія превосходитъ.

Для изображенія характера Антонія Плутархова лѣтопись давала чрезвычайно обильный фактическій матеріалъ, — даже болѣе обильный, чѣмъ это мы находимъ въ прочихъ, описанныхъ этимъ писателемъ, лицахъ. Причина заключается въ необыкновенной страстности и порывистости этого героя, — двухъ свойствахъ, дававшихъ ему возможность совмѣщать въ себѣ самые странные, самые неожиданные душевные контрасты, невольно останавливающіе вниманіе наблюдателя. Юноша (такимъ рисуетъ Антонія Плутархъ), одаренный отъ природы самыми блестящими способностями, умомъ, храбростью, великодушіемъ, желѣзнымъ здоровьемъ и физической красотой, но вмѣстѣ съ тѣмъ лишенный твердаго характера и сердечности, а потому склонный каждую минуту мѣнять свои увлеченія и желанія, попалъ, на свое несчастье, съ самыхъ юныхъ лѣтъ подъ вліяніе грубыхъ развратниковъ, которые развили въ немъ однѣ его порочныя наклонности. Его натура и умъ оказались однако настолько здоровыми, что онъ успѣлъ остановиться во-время, понявъ, что жизнь имѣетъ и другія, болѣе важныя цѣли. Слѣды дурного воспитанія однако остались и принесли горькіе плоды въ будущемъ. Выступивъ, благодаря своимъ связямъ, на политическую арену онъ скоро пріобрѣлъ расположеніе какъ высшаго общества, такъ и низшаго. Первому онъ нравился веселостью своего характера, умомъ и способностями; расположеніе же простого народа и солдатъ пріобрѣлъ онъ храбростью, щедростью и въ особенности товарищескимъ, простымъ съ ними обращеніемъ. Отличась на войнѣ, какъ даровитый предводитель, онъ скоро сталъ виднымъ лицомъ въ государствѣ, но характеръ его былъ таковъ, что, будучи вѣтренъ и перемѣнчивъ отъ природы, онъ не умѣлъ итти твердо и неуклонно къ намѣченной цѣли. Храбрый полководецъ сегодня, способный переносить всевозможныя невзгоды и труды, онъ на другой день являлся развратнымъ эпикурейцемъ, не знавшимъ удержа своимъ страстямъ и мотовству и смѣявшимся надъ тѣми самыми благородными подвигами, какіе свершалъ наканунѣ. Несчастное свойство разрушать лѣвой рукой то, что дѣлала правая, было основной чертой характера Антонія. О его безумныхъ тратахъ Плутархъ разсказываетъ много анекдотовъ. Такъ, однажды онъ приказалъ выдать одному изъ своихъ друзей милліонъ сестерціевъ. Управляющій, удивясь такой щедрости и чтобы показать, что это была за сумма, положилъ деньги на мѣсто, гдѣ Антоній долженъ былъ проходить. Антоній понялъ его мысль и сказалъ: «Я думалъ, что милліонъ больше; прибавь къ нему еще столько же». Такіе люди обыкновенно или гибнутъ безъ слѣда, или иногда спасаются тѣмъ, что ставятъ себя подъ эгиду лица, несравненно болѣе высокаго по уму и способностямъ, а главное — болѣе твердаго характеромъ. Это случилось и съ Антоніемъ. Онъ сблизился съ Цезаремъ и сдѣлался однимъ изъ ревностнѣйшихъ его помощниковъ, инстинктивно чувствуя, что подъ такой сильной рукой ему будетъ легче жить и дѣйствовать. Дружба ихъ, несмотря на нѣкоторыя размолвки, продолжалась до самой смерти Цезаря. Когда же Цезарь былъ убитъ, то счастье вмѣсто того, чтобы покинуть Антонія, напротивъ, замѣчательно ему послужило. Едва свершилось убійство, Антоній поспѣшилъ въ испугѣ скрыться, но затѣмъ, видя, что заговорщики не трогали болѣе никого, онъ, явясь въ сенатъ, умѣлъ, благодаря своему изворотливому уму и хитрости, сдѣлать для успокоенія взволнованныхъ умовъ такія предложенія, которыя, повидимому, удовлетворяли всѣхъ. Изъ сената онъ вышелъ самымъ популярнымъ человѣкомъ. Судьба ему улыбалась, и онъ бросился, очертя голову, въ погоню за открывшимся предъ нимъ счастьемъ, котораго, вѣроятно, даже и не ожидалъ. Сошедшись съ Октавіемъ, чье имя, какъ сына и наслѣдника Цезаря, а еще болѣе твердый характеръ и хладнокровіе обѣщали несомнѣнный успѣхъ въ будущихъ предпріятіяхъ, Антоній вмѣстѣ съ нимъ и Лепидомъ успѣлъ захватить въ Римѣ высшую власть, возстановивъ бывшій тріумвиратъ. Много помогло ему при этомъ то обстоятельство, что вдова Цезаря довѣрила ему распоряженіе оставшимся послѣ покойнаго имуществомъ, которымъ Антоній сталъ распоряжаться для своихъ политическихъ цѣлей, какъ своимъ собственнымъ. За этимъ послѣдовало нѣсколько необузданныхъ, счастливыхъ лѣтъ, во время которыхъ Антоній, взнесенный на верхъ славы и почестей, окончательно потерялъ голову, проводя жизнь среди самыхъ разнообразнѣйшихъ приключеній, то славныхъ и достойныхъ всякой хвалы, то гнусныхъ и циничныхъ до послѣдней степени. Плутархъ разсказываетъ много случаевъ, когда Антоній то свершалъ великіе военные подвиги, дѣля съ своими солдатами самые тяжкіе труды и невзгоды, то бросался въ самый низкій развратъ, сорилъ деньгами, разорялъ цѣлые города своими безумными пирами и представленіями, даваемыми народу, чтобы снискать его расположеніе. Такъ, въ Азіи, воображая себя богомъ Діонисонъ, онъ устраивалъ чудовищныя процессіи, въ которыхъ рядомъ съ прославленными проститутками принимали участіе цари и царицы покоренныхъ имъ странъ. Въ душѣ его страннымъ образомъ одновременно уживались порывы то самаго благороднаго рыцарскаго великодушія, то самой недостойной тираніи. Когда въ числѣ приговоренныхъ тріумвирами къ смерти былъ казненъ врагъ Антонія, Цицеронъ, Антовой, какъ дикій звѣрь, радостно хохоталъ надъ его отрубленной головой; а вслѣдъ затѣмъ, доведя до самоубійства своего другого, не меньшаго врага, Брута, онъ почтилъ его память хвалебнымъ словомъ и торжественными похоронами. Карая иныхъ смертью за ничтожные проступки, онъ въ другой разъ вдругъ оказывалъ нелѣпое великодушіе къ дѣйствительнымъ измѣнникамъ. Словомъ, полнѣйшая разнузданность страстей и желаній начала обнаруживаться въ немъ вскорѣ послѣ свалившагося на него счастья, и все это закончилось его гибелью, когда онъ, на горе себѣ, сошелся съ Клеопатрой. О характерѣ этой женщины писано много. Главная ея черта (говоря о чемъ, сходятся всѣ писатели) состояла въ томъ, что, не обладая особенной красотой, она была одарена какой-то особенной чарующей силой, привлекавшей къ ней, какъ къ женщинѣ, рѣшительно всѣхъ мужчинъ. Достаточно сказать, что въ сѣти ея попали даже такіе люди, какъ Помпей и Цезарь. Какъ же могъ противиться имъ безхарактерный, сладострастный Антоній? Разница лишь въ томъ, что и Помпей и Цезарь, позабавившись съ прекрасной царицей, имѣли довольно твердости, чтобъ остановиться во-время. Антоній же нашелъ въ ея сѣтяхъ свою погибель. Это случилось тѣмъ легче, что причины, обусловившія катастрофу, сошлись съ двухъ сторонъ. Антоній познакомился съ Клеопатрой въ то время, когда пресыщенье развратомъ и вообще бурно проведенная жизнь довели его до того состоянія, при которомъ люди, чувствуя недостатокъ силъ вести прежнюю жизнь, но въ то же время не желая отказаться отъ былыхъ удовольствій, вдаются въ обманъ, воображая себя прежними молодцами, въ дѣйствительности же попадаютъ въ руки какой-нибудь интриганки. При этомъ всего комичнѣе бываетъ, что такіе люди часто привязываются къ новому предмету страсти до такой степени, что сами вѣрятъ, будто любятъ въ первый разъ въ жизни, не замѣчая, что это совсѣмъ не любовь, а просто послѣдняя вспышка чувственности. Таковъ былъ путь, по которому шелъ Антоній. Со стороны же Клеопатры ея притворная любовь къ Антонію обусловливалась главнѣйше ея собственными выгодами, хотя при этомъ нельзя умолчать, что, будучи страстной и притомъ уже пожилой женщиной, она пользовалась его привязанностью и для удовлетворенія своей чувственности. Онъ былъ красивъ, уменъ и вообще могъ нравиться женщинамъ. Зато, когда Клеопатра увидѣла, что счастливая звѣзда ея любовника закатилась навѣки, и пользы отъ него въ будущемъ нельзя было ждать никакой, — она не задумалась, позабывъ всю любовь, продать его ради собственной пользы.

Изъ этого краткаго очерка жизни и характера Антонія можно видѣть, что карьера его представляла три періода: первый, когда онъ, стоя подъ эгидой Цезаря, только подготовлялся къ своей будущей дѣятельности; второй — когда улыбнувшееся ему послѣ смерти Цезаря счастье вознесло его на самостоятельную высоту, и наконецъ третій — когда, не выдержавъ этой высоты, онъ погибъ, запутавшись въ сѣтяхъ Клеопатры. Шекспиръ въ своемъ изображеніи Антонія разработалъ первый и третій періоды, и лишь слегка коснулся второго. Въ «Юліи Цезарѣ» Антоній только-что начинаетъ свою карьеру, и затѣмъ трагедія оканчивается, когда онъ, побѣдивъ Брута и Кассія, вступаетъ во второй періодъ своей самостоятельной дѣятельности. Въ «Антоніи и Клеопатрѣ» мы встрѣчаемъ его уже на рубежѣ погибели, когда онъ окончательно запутался въ сѣтяхъ своей несчастной страсти. Предъ нами не прежній герой и полководецъ, но утонченный, развратный эпикуреецъ, забывшій весь міръ ради минутныхъ удовольствій и прихотей. Что ему Римъ? Что ему успѣхи его врага Октавія? Прибывшихъ изъ Рима пословъ онъ не хочетъ даже выслушать. Утонченная интриганка Клеопатра еще болѣе усиливаетъ это расположеніе, хитро дѣйствуя на его самолюбіе… «Прочти письмо, Антоній, прочти! — говоритъ она: — ты долженъ знать, что тебѣ приказываетъ Цезарь!» Такія слова, конечно, еще болѣе подстрекаютъ Антонія въ его упорствѣ. Объявивъ, что вѣнцы и царство — прахъ въ сравненіи съ любовью двухъ такихъ сердецъ, онъ грубо выпроваживаетъ пословъ, лаская себя перспективой пріятнаго удовольствія, что ночью пойдетъ съ Клеопатрой тайкомъ шататься по улицамъ и забавляться болтовней черни. Вѣсти, полученныя изъ Рима, оказались однако настолько важны, что когда подробности дошли до его слуха, то остатокъ здраваго смысла невольно шепнулъ о необходимости взглянуть на дѣло серьезнѣе. Быстрый во всѣхъ рѣшеніяхъ, Антоній хочетъ не только немедленно ѣхать въ Римъ, но находитъ нужнымъ даже порвать связь съ египетской чародѣйкой. Но сдѣлать это было не легко. Чародѣйка отлично знала, какъ слѣдуетъ держать въ рукахъ такихъ людей. Разыгравъ сцену ревности и отчаянія, отъ которыхъ поколебалась вся его рѣшимость, Клеопатра, въ виду серьезности положенія, сама совѣтуетъ Антонію ѣхать, хорошо понимая, что данный урокъ не пройдетъ даромъ, и что цѣпь, которой онъ былъ прикованъ, останется крѣпка и въ разлукѣ. Антоній уѣзжаетъ. Затѣмъ слѣдуетъ сцена его свиданія съ Октавіемъ, въ которой холодный, расчетливый соперникъ Антонія такъ его уличаетъ и подавляетъ своими нападками и доводами, что александрійскій эпикуреецъ, несмотря на всю свою изворотливость, рѣшительно не знаетъ, какъ выпутаться изъ затруднительнаго положенія. На его счастье, одинъ изъ приближенныхъ дѣлаетъ предложеніе покончить вопросъ и распрю женитьбой Антонія на сестрѣ его противника. Какимъ образомъ далъ на это согласіе осторожный, благоразумный Октавій, зная хорошо человѣка, съ какимъ онъ имѣлъ дѣло, не разъясняютъ ни исторія, ни Шекспирова трагедія; но что за такое предложеніе съ радостью схватился Антоній — понятно само собой. Онъ, согласно съ своимъ характеромъ, всю жизнь дѣйствовалъ подъ впечатлѣніемъ минуты и, надѣясь на счастье, не заботился о завтрашнемъ днѣ, — такъ что же было задумываться теперь, кода надо было во что бы то ни стало выйти изъ грозившаго бѣдой положенія? А о томъ, что могло произойти далѣе, Антоній не думалъ. Онъ въ то время уже совсѣмъ пересталъ обращать вниманіе на то, что творилось внѣ сферы его старческой страсти. Такъ или иначе, вопросъ былъ на этотъ разъ рѣшенъ, и вражда между противниками по крайней мѣрѣ отложена. Болѣе дальновидные изъ окружавшихъ понимали однако хорошо, что добра ждать было нечего. Грубый, но умный циникъ, Энобарбъ, прямо объявляетъ, что люди, ожидающіе, будто Антоній теперь покинетъ Египетъ, не дождутся этого «вовѣки вѣковъ». Предсказатель Антонія видитъ и говоритъ то же самое и, сверхъ того, предостерегаетъ своего господина отъ Октавія, говоря, что духъ или демонъ Антонія боится духа Октавія и будетъ всегда проигрывать въ его присутствіи, но, что, разойдясь съ Октавіемъ, Антоній сдѣлается вновь славенъ и могучъ. Антоній поражается этимъ предсказаніемъ и сознаётъ самъ его справедливость. Но какой же выходить результатъ? — «Нѣтъ, — восклицаетъ онъ: — надо вернуться въ Египетъ! Пусть я рѣшился на этотъ бракъ для мира, но все жъ моя любовь и радость на востокѣ!» Вотъ какъ вѣрно предсказалъ умный Энобарбъ, что можно было ждать отъ этого брака. Первое время Антоній однако велъ себя еще довольно сдержанно. Онъ былъ нѣженъ съ своей женой и любезенъ съ Октавіемъ. Слѣдующая затѣмъ вставная сцена пира трехъ владыкъ вселенной на палубѣ корабля Помпея принадлежитъ по своей образности и силѣ къ лучшимъ во всей трагедіи. Въ ней, какъ въ фокусѣ стекла, или какъ въ миніатюрѣ, общая картина положенія дѣла нарисована такъ, что окончательная развязка, къ какой дѣло придетъ, становится видимой впередъ. Характеры тріумвировъ изображены рельефными до ощутительности чертами. Ничтожный Лепидъ, напивающійся еще до начала пира, ясно показываетъ, что быть дѣйствующимъ лицомъ въ дальнѣйшихъ событіяхъ суждено не ему. Оставшіеся два соперника за обладаніе міромъ стоятъ другъ противъ друга пока еще какъ будто добрые друзья, но стоитъ взглянуть на холодную сдержанность Октавія и безпутный разгулъ Антонія (готоваго ради минутнаго удовольствія пуститься даже въ публичную пляску), чтобы тотчасъ понять, кто возьметъ первенство въ дальнѣйшей распрѣ. Распря эта обнаружилась скоро. Антоній, какъ предсказывалъ Энобарбъ, бросилъ Октавію и уѣхалъ къ Клеопатрѣ, вслѣдствіе чего вселенная, по выраженію того же Энобарба, приняла въ лицѣ соперниковъ Антонія и Октавія видъ «двухъ челюстей, оскаленныхъ одна противъ другой». Вернувшись въ Египетъ, Антоній на первыхъ порахъ какъ будто нѣсколько отрезвился отъ того низкаго бездѣйствія, въ которое впалъ. Прежняя бодрость, повидимому, проснулась въ немъ вновь. Онъ, правда, тоже клянется въ любви къ своей очаровательницѣ, но уже хочетъ сдѣлаться достойнымъ этой любви геройскими подвигами. Къ сожалѣнію, время для этого было потеряно, да и самъ герой потерялъ въ безпутной жизни прежнія способности. Окружающіе не узнаютъ прежняго Антонія въ теперешнихъ его распоряженіяхъ. «Войну, — говоритъ Энобарбъ: — ведутъ не Антоній, а Клеопатра да ея евнухъ Фотинъ». Слушаясь во всемъ Клеопатру, Антоній хочетъ, вопреки совѣтамъ опытныхъ вождей, дать Октавію сраженіе на морѣ, не видя, что соперникъ его имѣетъ въ этомъ случаѣ слишкомъ большія противъ него преимущества. Битва проиграна, а вмѣстѣ съ тѣмъ гибнетъ и Антоній. Всѣ его послѣдующіе поступки носятъ характеръ нравственной предсмертной агоніи, въ которой минуты апатіи и безсилія безсмысленно чередуются съ припадками бѣшенства или вспышками прежнихъ храбрости и ума. Онъ то готовъ разорвать Клеопатру на куски за то, что она его погубила; то, какъ ребенокъ, плачетъ и клянется ей въ любви, увѣряя, что не можетъ безъ нея жить. Случайный, небольшой успѣхъ, одержанный надъ частью войска Октавія, приводитъ его въ такой восторгъ, что онъ почти считаетъ возвращеннымъ прежнее счастье, превозноситъ себя и Клеопатру, воображаетъ, что превратитъ своихъ враговъ въ прахъ. Но рядомъ съ этимъ возбужденнымъ припадкомъ восторга мы видимъ такое же быстрое паденіе духа, какое бываетъ всегда у безхарактерныхъ людей. Разчувствовавшись, онъ созываетъ своихъ слугъ, плачетъ передъ ними, называя ихъ своими друзьями, Тутъ же выдумываетъ онъ свое безсмысленное рѣшеніе вызвать Октавія на единоборство. Словомъ, человѣкъ, окончательно потерявшій голову, виденъ во всѣхъ его поступкахъ. Энобарбъ, прекрасно характеризующій всѣ его выходки, справедливо говоритъ, что: «видно, умъ людской — лишь часть людского счастья! Уйдетъ умъ — потащится вслѣдъ за нимъ и счастье», — и затѣмъ мѣтко опредѣляетъ поступки своего вождя словами — «что онъ хочетъ сразить нахальствомъ молнію!» — Послѣдняя битва или, вѣрнѣе сказать, бѣгство еще до битвы, вслѣдствіе чего власть надъ міромъ переходитъ въ руки Октавія, кончаетъ судьбу Антонія. Какъ римлянинъ и, слѣдовательно, человѣкъ древняго міра, онъ хочетъ найти исходъ своимъ бѣдамъ въ самоубійствѣ, но и въ этомъ рѣшеніи онъ оказывается попрежнему «привязаннымъ къ рулю галеры Клеопатры». — Къ самоубійству прибѣгаетъ онъ только, услышавъ ложную вѣсть о смерти своей очаровательницы. Послѣдняя сцена свиданія съ Клеопатрой замѣчательна по необыкновенно тонкой психологической разработкѣ положенія, въ какомъ Антоній находился. Потерявъ все и видя, что его обманула даже та женщина, для которой онъ пожертвовалъ всѣмъ, Антоній однако не только не дѣлаетъ ей какихъ-либо укоровъ, но напротивъ — какъ будто забываетъ все зло, какое отъ нея получилъ. Онъ заботится о ея же безопасности, даетъ ей совѣты, какихъ лицъ она должна къ себѣ приблизить, чтобъ заручиться благоволеніемъ Октавія, и наконецъ хочетъ даже разстаться съ жизнью, слившись съ Клеопатрой въ послѣднемъ поцѣлуѣ. Такое примирительное настроеніе, проникнутое почти христіанскимъ чувствомъ прощенія и любви къ врагамъ, противорѣчитъ, повидимому, тому характеру твердости и мстительности, какой замѣчается въ людяхъ древняго міра. Но Шекспиръ, заставя Антонія умереть такимъ образомъ, хорошо понималъ, что дѣлалъ. Антоній не былъ человѣкомъ древняго міра въ полномъ смыслѣ этого слова. Онъ былъ гораздо болѣе эгоистъ, чѣмъ общественный дѣятель, а потому и въ поступкахъ его струя индивидуализма всегда преобладала надъ тѣмъ шаблоннымъ характеромъ, какой тяготѣлъ надъ дѣятелями древняго міра. Примиреніе Антонія съ Клеопатрой, предъ смертью потому становится вполнѣ понятнымъ и психологически вѣрнымъ. Такъ или иначе, Антоній все-таки любилъ эту женщину и потому, рабъ своихъ личныхъ чувствъ и прихотей во все продолженіе всей жизни, онъ инстинктивно жаждалъ, чтобъ послѣдній его вздохъ озарился лучомъ того счастья, ради котораго онъ забывалъ въ былое время все на свѣтѣ.