Сон в Иванову ночь (Шекспир; Каншин) — ДО

Front matter

Сонъ въ Иванову ночь.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Тезей, герцогъ аѳинскій.

СЦЕНА I.

Аѳины. Комната во дворцѣ Тезея.

Входятъ: Тезей, Ипполита, Филостратъ и свита.

Тезей. Красавица Ипполита, часъ нашего брака приближается быстро. Послѣ четырехъ благодатныхъ дней наступить новый мѣсяцъ. Но старый, какъ мнѣ кажется, вы убиваете необыкновенно медленно; онъ задерживаетъ исполненіе моихъ желаній, словно мачиха или вдова, долго медлящая сдать имущество молодому наслѣднику.

Ипполита. Четыре ночи быстро поглотятъ остающіеся четыре дня, и сновидѣнія четырехъ этихъ ночей помогутъ сократить время. А когда онѣ минуютъ, новая луна, изогнувшись на небѣ серебряной дугою, увидитъ ночь нашего торжества.

Тезей. Ступай, Филостратъ, воодушеви аѳинскую молодежь и скажи, чтобъ она веселилась. Да, пробуди въ ней живой, рѣзвый духъ веселья. Скорбь прилична только похороннымъ процессіямъ, и она, блѣдная, не товарищъ нашему ликованію (Филостратъ уходить). Тебя, Ипполита, я высваталъ своимъ мечемъ; оскорбляя тебя, добылъ твою любовь. Теперь же я хочу другого порядка для нашего брака, то есть пировъ, празднествъ и торжествъ.

Входятъ: Эгей, Гермія, Лизандръ и Деметрій.

Эгей. Желаю всякаго счастья Тезею, нашему славному герцогу.

Тезей. Благодарю, любезный Эгей. Что скажешь ты намъ новаго?

Эгей. Съ душой, исполненной печали, пришелъ я къ тебѣ съ жалобой на дочь мою Гермію. Деметрій, подойди ближе. Государь, вотъ этотъ человѣкъ получилъ мое согласіе на бракъ съ нею. Подойди и ты, Лизандръ. А вотъ этотъ, добрѣйшій мой герцогъ, совсѣмъ околдовалъ мое дитя. Ты, Лизандръ, дарилъ ей стихи, обмѣнивался съ нею залогами любви, распѣвалъ при лунномъ свѣтѣ пѣсни подъ ея окномъ и лживымъ голосомъ сулилъ ей лживую любовь. Ты добился ея расположенія запястьями, сдѣланными изъ твоихъ волосъ, колечками, побрякушками, разными вздорными бездѣлушками, цвѣтами, лакомствами. Благодаря этимъ посланникамъ, устоять передъ которыми не въ силахъ нѣжная юность, ты коварно похитилъ сердце моей дочери и превратилъ въ упрямую непокорность повиновеніе, съ которымъ она обязана исполнять волю отца. Поэтому, добрѣйшій герцогъ, прошу тебя, если она даже тутъ, въ твоемъ присутствіи, откажется выйти за Деметрія, позволь мнѣ воспользоваться старымъ аѳинскимъ правомъ. Такъ какъ она моя, то я могу ею располагать, и я располагаю ею такъ: я обрекаю ее или выйти за этого человѣка, или, согласно старинному закону, предвидѣвшему этотъ случай, на смерть.

Тезей. Что скажешь ты, Гермія? Милая дѣвушка, образумься. Отецъ долженъ быть для тебя богомъ: онъ творецъ твоей красоты. Для него ты то же, что восковая или вылѣпленная куколка, которую онъ воленъ или хранить въ цѣлости, или уничтожить. Деметрій — молодой человѣкъ вполнѣ достойный.

Гермія. И Лизандръ тоже достойный.

Тезей. Положимъ, такъ. Но, имѣя въ виду желаніе твоего отца, предпочтеніе слѣдуетъ отдать первому.

Гермія. Зачѣмъ-же отецъ не хочетъ смотрѣть моими глазами?

Тезей. Не онъ, а ты должна смотрѣть глазами его благоразумія.

Гермія. Простите меня, герцогъ. Какая сила даетъ мнѣ смѣлость и насколько, высказывая мои помыслы въ такомъ присутствіи, я могу повредить моей скромности, — я не знаю. Прошу вашу свѣтлость сказать мнѣ: — если я откажусь выйти за Деметрія, что можетъ ожидать меня самаго худшаго?

Тезей. Или смерть, или отлученіе навсегда отъ общества мужчинъ. Поэтому, красотка Гермія, подумай. Прими въ соображеніе твою юность и допытайся хорошенько у своей крови, въ силахъ-ли она, если ты не уступишь желанію отца, вѣчно носить одежду отшельницы. Подумай: тебя на вѣки заключатъ въ мрачный монастырь, гдѣ ты будешь вести жизнь жалкой жрицы, распѣвающей вялые гимны холодной, безплодной лунѣ. Трижды блаженны тѣ, которыя настолько въ силахъ обуздывать свою кровь, что въ состояніи дѣвственницами пройти весь жизненный свой путь. Но, говоря по земному, — сорванная роза счастливѣе той, которая, увядая на дѣвственномъ стеблѣ, ростетъ, живетъ и умираетъ въ одинокомъ блаженствѣ.

Гермія. Я, мой повелитель, скорѣе соглашусь рости, жить и умереть такъ, чѣмъ подставить шею подъ тяжелое ярмо, которое мнѣ ненавистно.

Тезей. Даю тебѣ срокъ одуматься. Въ слѣдующее же новолуніе, то-есть въ день моего соединенія съ моей возлюбленной на вѣчное сожительство, — да, въ этотъ же самый день, если ты не согласишься выйти за Деметрія, будь готова или умереть за свое непослушаніе отцу, или принести на алтарь Діаны обѣтъ вѣчной непорочности и одиночества.

Деметрій. Послушайся отца и герцога, красавица Гермія. И ты, Лизандръ, тоже откажись отъ своего вздорнаго намѣренія препятствовать моему безспорному праву.

Лизандръ. Ты, Деметрій, пріобрѣлъ любовь отца; женись же, если хочешь, на немъ, а Гермію оставь мнѣ.

Эгей. Да, упрямый Лизандръ, онъ пріобрѣлъ мою любовь и все, что мое, эта любовь передаетъ ему. Дочь — моя, и всѣ мои права на нее я передаю Деметрію.

Лизандръ. Я, повелитель мой, родомъ нисколько не хуже его. Я такъ же богатъ, какъ онъ, но люблю сильнѣе, чѣмъ онъ. Я во всѣхъ отношеніяхъ если не выше, то равенъ Деметрію; но, что еще важнѣе, я любимъ прекрасною Герміей. Почему же мнѣ не воспользоваться моимъ преимуществомъ? Я въ его же присутствіи утверждаю, что Деметрій ухаживалъ за Еленой, дочерью Надара, завладѣлъ ея сердцемъ, и она, бѣдная, любитъ до обожанія, просто боготворитъ этого преступно непостояннаго человѣка.

Тезей. Признаюсь, я объ этомъ слышалъ и даже хотѣлъ поговорить съ Деметріемъ объ этомъ дѣлѣ, но, обремененный собственными своими дѣлами, до сихъ поръ забывалъ это сдѣлать. Идемъ, Деметрій! Иди и ты, Эгей. Идите оба за мною. Для обоихъ васъ у меня есть кое-какія секретныя наставленія. А ты, прекрасная Гермія, если не хочешь, чтобъ законъ Аѳинъ, смягчить который мы не въ силахъ, осудилъ тебя на смерть или на вѣчное одиночество, постарайся уступить волѣ твоего отца. Идемъ, Ипполита. Ты какъ на это смотришь, моя милая? Деметрій и ты, Эгей, идите тоже за мною. Мнѣ нужно переговорить съ вами кое о чемъ, касающемся нашей свадьбы, а затѣмъ кое о чемъ, касающемся и васъ самихъ.

Эгей. Мы отправляемся за вами по долгу и по желанію (Уходитъ съ Тезеемъ, Ипполитой и Деметріемъ; за ними свита).

Лизандръ. Ну что, моя любовь? Какъ ты блѣдна! Отчего такъ быстро увяли розы на твоихъ ланитахъ?

Гермія. Вѣроятно, отъ недостатка дождя, которымъ всегда могла-бы ихъ оросить буря, разразившаяся въ моихъ глазахъ.

Лизандръ. Увы, никогда ни изъ книгъ, ни изъ изустныхъ преданій я не зналъ, чтобы теченіе истинной любви бывало когда либо безмятежно. Счастье возмущается то разницей въ рожденіи…

Гермія. Да, горе, когда поставленные слишкомъ высоко плѣнятся стоящими слишкомъ низко.

Лизандръ. То различіемъ въ лѣтахъ…

Гермія. Горе, когда слишкомъ старое захочетъ связать себя съ слишкомъ молодымъ.

Лизандръ. То необходимостью повиноваться чужому выбору…

Гермія. О, если въ любви приходится покоряться выбору чужихъ глазъ, это совершенный адъ.

Лизандръ. Если выборъ окажется даже счастливымъ, счастію угрожаютъ то война, то смерть, то болѣзни, дѣлаютъ его мгновеннымъ, какъ звукъ, быстролетнымъ, какъ тѣнь, краткимъ, какъ сонъ, и неуловимымъ, какъ молнія, въ черную ночь разверзающая небо и, прежде чѣмъ успѣешь сказать: «смотри», снова поглощающая землю безпощадной пастью мрака. Да, все свѣтлое угасаетъ черезчуръ быстро.

Гермія. Если искренно любящіе всегда встрѣчали препятствія, значитъ это предопредѣленіе судьбы. Научимся же терпѣливо относиться къ встрѣчаемымъ нами препятствіямъ, такъ какъ препятствія эти — дѣло обычное, такъ же неизбѣжное при любви, какъ всегдашніе ея спутники — мечты и вздохи, желанія и слезы.

Лизандръ. Это вполнѣ убѣдительно, поэтому слушай, Гермія. У меня есть тетка, бездѣтная вдова съ большимъ состояніемъ, — домъ ея въ семи миляхъ отъ Аѳинъ, — и любитъ она меня, какъ любитъ мать единственнаго сына. Тамъ, милая Гермія, могу я съ тобой обвѣнчаться, тамъ строгій законъ Аѳинъ безсиленъ. Если любишь меня, оставь тихонько завтра домъ твоего отца, и я буду ждать тебя въ рощѣ, всего только на одну милю отстоящей отъ города, въ той самой рощѣ, гдѣ я однажды уже встрѣтилъ тебя, когда ты вмѣстѣ съ Еленой праздновала утро мая.

Гермія. О, милый мой Лизандръ, клянусь тебѣ самымъ безпощаднымъ лукомъ Купидона, лучшей его стрѣлой съ золтотымъ остріемъ, безхитростными голубями Венеры, всѣмъ, что связываетъ души и дѣлаетъ любовь счастливой, огнемъ, сжигавшимъ царицу Карѳагена, когда она увидала убѣгающіе отъ нея паруса лживаго троянца; клянусь всѣми клятвами когда-либо нарушенными мужчинами, еще болѣе многочисленными, когда либо произнесенными женщинами, что завтра я непремѣнно буду съ тобою въ назначенномъ мѣстѣ.

Лизандръ. Сдержи-же свое обѣщаніе, моя дорогая. А вотъ, смотри, и Елена.

Входитъ Елена.

Гермія. Здравствуй, красавица Елена. Куда ты?

Елена. Ты говоришь: красавица? Возьми назадъ это слово. Деметрій любитъ твою красоту. О, счастливая красавица! Твои глаза — путеводныя звѣзды, а сладостные звуки твоего голоса ему пріятнѣе, чѣмъ пастуху пѣсни жаворонка, когда зазеленѣютъ нивы и зацвѣтетъ боярышникъ. Болѣзнь вѣдь прилипчива, — о еслибъ такою же была и красота! я заразилась бы отъ твоей, прекрасная Гермія, я ни на шагъ не отошла бы отъ тебя, пока мои уши не заразились бы твоимъ голосомъ, мои глаза — твоимъ взглядомъ, мой языкъ — обаятельной гармоніей твоей рѣчи. Принадлежи мнѣ весь міръ, — я, за исключеніемъ Деметрія, отдала бы его весь, чтобъ только преобразиться въ тебя. О, научи меня смотрѣть какъ ты, научи чародѣйству, при помощи котораго ты овладѣла сердцемъ Деметрія!

Гермія. Я отворачиваюсь отъ него, а онъ все меня любитъ.

Елена. О, еслибъ твоя несговорчивость передала эту силу моимъ улыбкамъ!

Гермія. Я его проклинаю, а онъ отвѣчаетъ мнѣ любовью.

Елена. О, еслибы мои мольбы вызвали въ немъ такое расположеніе!

Гермія. Чѣмъ больше я его ненавижу, тѣмъ онъ больше преслѣдуетъ меня своими мольбами.

Елена. Чѣмъ сильнѣе я его люблю, тѣмъ сильнѣе онъ меня ненавидитъ,

Гіермія. Это его вина, Елена, а не моя.

Елена. Не твоя, но вина твоей красоты. О, зачѣмъ виновата въ этомъ не я!

Гермія. Утѣшься, онъ болѣе не увидитъ моего лица: Лизандръ и я бѣжимъ отсюда. Пока я не увидала Лизандра, Аѳины казались мнѣ раемъ. Какъ велико могущество моего возлюбленнаго, когда самый рай онъ обратилъ въ адъ!

Лизандръ. Елена, и откроемъ тебѣ все. Завтра ночью когда Фебея увидитъ свой серебристый ликъ въ водяномъ зеркалѣ и уберетъ лугъ жидкими алмазами, то есть въ часъ всегда прикрывающій бѣгство влюбленныхъ, мы покинемъ Аѳины.

Гермія. И въ той самой рощѣ, въ которой мы обѣ съ тобой такъ часто, покоясь на ложѣ изъ цвѣтовъ, передавали другъ другу сладостныя свои мечты, мы сойдемся съ Лизандромъ для того, чтобъ отвратить наши взоры отъ Аѳинъ и искать новыхъ друзей въ чуждомъ намъ обществѣ. Прощай, милая подруга моего дѣтства! Моли за насъ боговъ, и да пошлютъ они тебѣ счастье твоего Деметрія. Сдержи же свое слово, Лизандръ. Заставимъ только до завтрашней полночи голодать наши взоры и возложимъ на нихъ воздержаніе отъ сладостной пищи любви (Уходитъ).

Лизандръ. Сдержу, моя Гермія. Прощай, Елена! Пусть и Деметрій также вздыхаетъ о тебѣ, какъ ты вздыхаешь но немъ (Уходитъ).

Елена. Ахъ, насколько одни бываютъ счастливѣе другихъ! Въ Аѳинахъ находятъ, что я такъ же хороша, какъ она, но что-жь изъ этого? Деметрій этого не находитъ. Онъ не хочетъ знать того, что кромѣ него знаютъ всѣ. И какъ заблуждается онъ, бредя глазами Герміи, такъ брежу я его совершенствами. Любовь даже самому ничтожному, самому дрянному человѣку можетъ придавать и красоту, и достоинство. Любовь смотритъ не глазами, а сердцемъ. Поэтому-то крылатаго Купидона изображаютъ слѣпымъ: любовь разсуждать не умѣетъ; обладая крыльями, но лишенная глазъ, она служитъ эмблемой непоправимаго легкомыслія. Поэтому онъ такъ часто ошибается въ выборѣ и за это-же его зовутъ ребенкомъ. Какъ шаловливыя дѣти нерѣдко измѣняютъ въ играхъ данному слову, такъ и ребенокъ-любовь безпрестанно измѣняетъ своимъ клятвамъ. Такъ и Деметрій, пока не увидалъ Герміи, осыпалъ меня градомъ увѣреній, что онъ исключительно принадлежитъ мнѣ. Но только что теплый лучъ красоты Герміи коснулся этого льда, онъ растаялъ и разсыпался цѣлымъ потокомъ дождя. Пойду, разскажу ему о побѣгѣ, замышляемомъ Герміей; завтра ночью онъ погонится за нею въ лѣсъ. Для меня большой наградой будетъ и то, если онъ поблагодаритъ меня за это извѣщеніе. Я, по крайней мѣрѣ, облегчу свои страданія тѣмъ, что тамъ буду съ нимъ и съ нимъ же возвращусь оттуда (Уходитъ).

СЦЕНА II.

Тамъ-же. Комната въ домѣ Пигвы.

Входятъ: Буравъ, Мотокъ, Дудка, Рыло, Пигва и Выдра.

Пигва. Въ сборѣ ли всѣ наши?

Мотокъ. Лучше бы тебѣ сдѣлать намъ перекличку сперва всѣмъ вообще, а потомъ по одиночкѣ.

Пигва. Вотъ полный списокъ именъ тѣхъ лицъ, кто во всѣхъ Аѳинахъ признанъ способнымъ играть въ нашей интермедіи въ присутствіи герцога и герцогини въ ночь послѣ ихъ бракосочетанія.

Мотокъ. Прежде всего, добрѣйшій Питеръ Пигва, о чемъ идетъ рѣчь въ пьесѣ? Потомъ прочти имена актеровъ, а затѣмъ приступи къ распредѣленію ролей.

Пигва. Видите ли, пьеса наша плачевнѣйшая комедія; изображается въ ней смерть Пирама и Ѳисби.

Мотокъ. Должно быть, отличная штука и превеселая! Теперь-же, добрѣйшій Питеръ Пигва, дѣлай по списку перекличку твоимъ актерамъ. Станьте, господа, въ рядъ.

Пигва. Откликайтесь по вызову. Никъ Мотокъ, ткачъ!

Мотокъ. Здѣсь! Скажи, какая роль мнѣ предназначена и продолжай.

Пигвл. Тебѣ, Никъ Мотокъ, назначается роль Пирама.

Мотокъ. А что такое Пирамъ? любовникъ или тиранъ?

Пигва. Любовникъ, убивающій себя изъ-за любви самымъ наичистѣйшимъ образомъ.

Мотокъ. Что-жь, для исполненія этой роли потребуются слезы? Если буду играть я, берегите, слушатели, глаза. Я заставлю камни двигаться и нѣкоторымъ образомъ вызывать всеобщее соболѣзнованіе. Теперь дальше. Я главнымъ образомъ силенъ въ исполненіи ролей тирановъ. Еракла я сыгралъ бы на диво или любую такую-же раздирающую и все сокрушающую роль.

«Дикія скалы, ихъ сотрясенье

Двери темницы въ мнѣ сокрушатъ.

Отъ колесницы-жь блещущей Феба

Сгинутъ дѣянія глупой судьбы».

Вотъ оно то, что называется прекраснымъ и прекраснѣе чего на свѣтѣ нѣтъ! Теперь перекликай имена другихъ актеровъ. Это пріемъ Еракловскій, чисто тиранскій пріемъ. Любовникъ говоритъ болѣе жалобно.

Пигва. Френсисъ Дудка, продавецъ раздувальныхъ мѣховъ.

Дудка. Питеръ Пигва, я здѣсь.

Пигва. Ты долженъ взять на себя роль Ѳисби.

Дудка. А что такое Ѳисби? странствующій рыцарь?

Пигва. Это дѣвушка, въ которую влюбленъ Пирамъ.

Дудка. Нѣтъ, сдѣлай одолженіе, не заставляй меня играть женщину: у меня вѣдь уже пробивается борода.

Пигва. Это ничего, ты можешь сыграть ее въ маскѣ. Говорить же тебѣ прйдется какъ можно пискливѣе.

Мотокъ. А если можно бороду спрятать подъ маску, позволь мнѣ сыграть и Ѳисбу. Я буду говорить изумительно тонкимъ голоскомъ. — Ѳиспа, Ѳиспа! — «Ахъ, Пирамъ, дражащій мой любовникъ! Я дражащая твоя Ѳисба, дражащая твоя любовница».

Пигва. Нѣтъ, нѣтъ, ты долженъ играть Пирама, а ты Дудка, играй Ѳисби.

Мотокъ. Ну, хорошо. Продолжай.

Пигва. Робэнъ Выдра, портной!

Выдра. Здѣсь, Питеръ Пигва.

Пигва. Тебѣ, Робэнъ Выдра, придется играть мать Ѳисби. Теперь Томъ Рыло, мѣдникъ.

Рыло. Здѣсь, Питеръ Пигва.

Пигва. Ты будешь отцомъ Пирама, а я самъ буду отцомъ Ѳисби. Буравъ, столяръ! Возьми на себя роль льва. Вотъ, кажется, и всѣ роли въ пьесѣ распредѣлены.

Буравъ. А что, роль льва у васъ ужь написана? Если написана, дайте мнѣ ее теперь же, потому что я страшно трудно заучиваю наизусть.

Пигва. Можешь сыграть ее, не заучивая, потому что въ ней надо только ревѣть.

Мотокъ. Позволь мнѣ сыграть льва, я зарычу такъ, что всѣхъ заставлю меня слушать. Да, зареву такъ, что самъ герцогъ скажетъ: «Пусть пореветъ еще, пусть пореветъ».

Пигва. А если заревешь слишкомъ страшно, ты до того перепугаешь и герцогиню, и ея приближенныхъ, что онѣ сами завизжатъ. А этого окажется достаточно, чтобъ всѣхъ насъ перевѣшали.

Всѣ. Какъ, перевѣшать всѣхъ насъ? насъ, сыновей нашихъ матерей?

Мотокъ. Я согласенъ, друзья: если мы до того перепугаемъ барынь, что онѣ потеряютъ головы, онѣ, конечно, не посовѣстятся насъ перевѣшать. Но я возвышу свой голосъ до такой степени, зареву такъ пріятно, что меня примутъ за воркующаго голубка. Зареву я соловьемъ.

Пигва. Не можешь ты играть никакой другой роли кромѣ Пирама, потому что Пирамъ — человѣкъ пріятной наружности, человѣкъ настолько красивый, что лучше его не найдешь въ самый ясный лѣтній день. Онъ человѣкъ отмѣнно любезный; поэтому ты волей-неволей долженъ играть Пирама.

Мотокъ. Хорошо, попытаюсь. А какую же бороду придется мнѣ надѣть для этой роли?

Пигва. Какую хочешь.

Мотокъ. Я могу отхватить ее и съ бородой соломеннаго цвѣта, и съ темно-оранжевой, и съ багрово-красной, и съ бородой цвѣта французской головы, то есть совершенно желтаго.

Пигва. Да вѣдь многія французскія головы совсѣмъ безъ волосъ; слѣдовательно, тебѣ, пожалуй, пришлось бы играть совсѣмъ безъ бороды. Ну, господа, вотъ ваши роли. И я прошу, убѣждаю и умоляю васъ выучить ихъ на зубокъ къ завтрашней ночи, а затѣмъ, при лунномъ сіяніи, сойтись со мною въ дворцовомъ лѣсу, находящемся въ одной милѣ за городомъ. Тамъ мы сдѣлаемъ репетицію. Потому что, еслибы мы сошлись въ городѣ, мы не избавились бы отъ толпы любопытныхъ и намѣреніе наше было бы открыто. Я-же тѣмъ временемъ составлю списокъ всего, что не достаетъ намъ для представленія. Прошу васъ, не обманите же меня.

Мотокъ. Сдѣлать тамъ репетицію будетъ намъ и сподручнѣе, и вольготнѣе.

Пигва. Постарайтесь отличиться. Прощайте. Сходка назначена у герцогскаго дуба.

Мотокъ. Ладно, была не была! (Уходятъ).

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

СЦЕНА I.

Лѣсъ близь Аѳинъ.

Съ одной стороны входитъ Фея, съ другой — Покъ.

Покъ. Что новаго, фея? Ты куда?

Фея. По горамъ и по доламъ,

Но кустарникамъ колючимъ

Я порхаю беззаботно,

Бѣгъ луны опережая.

Мнѣ, царицы фей служанкѣ,

Не являются преградой

Ни тыны тѣнистыхъ парковъ,

Ни огонь, ни воды рѣчекъ.

И служу я ей усердно,

Лугъ зеленый орошая

Освѣжающей росою.

И пестрю его цвѣтами,

Что кругомъ благоуханья

Неустанно разливаютъ.

Мнѣ надо собрать здѣсь нѣсколько капель росы и, словно перлы, привѣсить ихъ къ уху каждой буквицы. Прощай, невѣжественнѣйшій изъ всѣхъ духовъ, — мнѣ некогда. Наша царица, а съ нею и всѣ эльфы, сейчасъ явится сюда.

Покъ. И нашъ царь празднуетъ эту ночь здѣсь-же. Берегись-же, царица, не показывайся ему на глаза, потому что онъ страшно раздраженъ и разгнѣванъ тѣмъ, что прекрасный мальчикъ, похищенный у индійскаго царя, все еще у нея въ свитѣ. Такого милаго малютки никогда у нея еще не бывало. Завистливому Оберону хотѣлось-бы, чтобъ онъ былъ его пажемъ и бродилъ съ нимъ по дремучимъ лѣсамъ. Она-же ни за что не хочетъ уступить, увѣнчиваетъ его цвѣтами и не можетъ на него налюбоваться. Изъ-за этого, гдѣ-бы они теперь ни встрѣтились — въ рощѣ-ли, на лугу-ли, у чистаго источника, при сіяніи свѣтлыхъ звѣздъ — у нихъ всякій разъ поднимается такая ссора, что всѣ эльфы въ страхѣ заползаютъ въ чашечки отъ желудей и прячутся тамъ.

Фея. Если меня не обманываетъ твоя наружность и весь твой видъ, ты хитрый, плутоватый духъ, называемый проказникомъ Робэномъ. Это вѣдь ты пугаешь деревенскихъ дѣвушекъ, снимаешь съ молока сливки, заставляешь подчасъ работать ручную мельницу, мѣшаешь обливающейся потомъ хозяйкѣ сбивать масло, не даешь иной разъ забродить напитку, сбиваешь ночныхъ странниковъ съ пути и потѣшаешься ихъ досадой. Для того-же, кто называетъ тебя Гобгоблиномъ или милѣйшимъ Покомъ, ты работаешь на славу и доставляешь ему всякую удачу. Ты вѣдь Покъ и есть?

Покъ. Ты не ошиблась, фея: я и есть этотъ веселый ночной бродяга. Я потѣшаю Оберона, заставляю его улыбаться, когда, подражая ржанію молодой кобылицы, надуваю жирнаго жеребца, обожравшагося горохомъ. Иногда въ видѣ печенаго яблока забираюсь въ кружку кумушки, а если ей вздумается пить, бью ее по губамъ и разливаю пиво по ея изсохшей груди. Даже мудрѣйшая изъ тетушекъ, разсказывая самую плачевную изъ всѣхъ повѣстей, иногда принимаетъ меня за треногую скамейку, я же выскользаю изъ подъ того, на чемъ она сидитъ, и она, вверхъ ногами летя на полъ, кричитъ: — «ай! ай!», а кашель между тѣмъ такъ и душитъ ее. Глядя на это, вся компанія помираетъ со смѣху, чихаетъ и клянется, что отъ роду никогда не видывала ничего смѣшнѣе. Убирайся, однако, сюда идетъ Оберонъ.

Фея. Идетъ и моя царица. Ахъ, если-бы онъ скорѣе убрался отсюда!

СЦЕНА II.

Съ одной стороны входитъ Оберонъ, съ своей свитой, съ другой — Титанія со своей.

Оберонъ. Встрѣча при лунномъ свѣтѣ съ тобою, непреклонная Титанія, — встрѣча далеко не пріятная.

Титанія. О, завистливый Оберонъ тутъ. Феи, бѣгите отсюда! Я отрекаюсь отъ его общества, также какъ отреклась отъ его ложа.

Оберонъ. Стой, безумная, своевольная жена! Развѣ я тебѣ не мужъ?

Титанія. Если такъ, то я, должно быть, тебѣ жена. Но я знаю, что ты тайкомъ улеталъ изъ страны фей, просиживалъ цѣлые дни въ образѣ Корина около влюбленной Фелиды наигрывая на соломенной свирѣли и напѣвая ей про свою любовь. Зачѣмъ изъ дальнѣйшихъ предѣловъ Индіи явился ты сюда? Чтобы присутствовать при бракосочетаніи съ Тезеемъ твоей полновѣсной, на котурнахъ щеголяющей амазонки, воинственной твоей возлюбленной! Явился ты сюда, чтобы даровать ихъ ложу радость и счастье.

Оберонъ. Какъ тебѣ не стыдно, Титанія, укорять меня за мое расположеніе къ Ипполитѣ, когда мнѣ отлично извѣстна страсть твоя къ Тезею? Не ты ли звѣздною ночью увела его отъ похищенной имъ Перигеніи, не ты ли заставила его нарушить клятву, данную красавицамь Эглэ, Аріаднѣ и Антіопѣ?

Титанія. Все это однѣ выдумки, внушенныя ревностью. Ни разу съ самаго начала лѣта намъ ни на холмахъ, ни въ долинахъ, ни на лугахъ, ни въ лѣсахъ, ни близь ручьевъ, бѣгущихъ по каменистому ложу, ни близь окаймленныхъ тростниками рѣчекъ, ни на омываемой волнами окраинѣ моря, — ни разу не удались подъ шелестъ вѣтра водить наши хороводы безъ того, чтобъ ты своимъ вздорнымъ вмѣшательствомъ не разстроилъ нашей забавы. Какъ бы въ отместку за то, что напрасно намъ насвистывали, вѣтры вызывали изъ моря заразительные туманы, которые, павъ на землю, до того переполняли каждую рѣченку, что всѣ онѣ выступали изъ своихъ береговъ. Оттого же быкъ напрасно тянулъ свое ярмо, а земледѣлецъ тщетно обливался потомъ, хлѣба сгнили, будучи еще совсѣмъ зелеными и не доживъ до жатвы. Сѣно гніетъ на залитыхъ водою лугахъ, а вороны тучнѣютъ, нажравшись павшей скотины. Праздныя же для деревенскихъ игръ борозды затянулись иломъ. Тропинокъ, извивающихся по роскошной зелени, тоже не видно, потому что никто ихъ не протаптываеть. Смертные лишены даже земныхъ забавъ, ни одна ночь не ознаменовывается ни пѣснями, ни играми. Оттого властитель водъ, мѣсяцъ, блѣдный отъ гнѣва, пропиталъ весь воздухъ сыростью, чтобы не чувствовалось недостатка въ простудныхъ болѣзняхъ. Отъ этой неурядицы измѣняютъ самыя времена года. Убѣленные инеемъ морозы падаютъ на головы цвѣтущихъ алыхъ розъ, а подбородокъ и льдистое темя старой зимы какъ бы въ насмѣшку украшается благоухающимъ вѣнкомъ лѣтнихъ распуколекъ. Весна, лѣто, обильная плодами осень, суровая зима какъ бы обмѣнялись обычнымъ своимъ нарядомъ. А изумленный міръ, хоть и нарождающій каждое изъ нихъ, не узнаетъ и самъ теперь, которое какое. И вся эта вереница золъ порождена нашими раздорами, мы ихъ родители, ихъ родоначальники.

Оберонъ. Все это происходитъ отъ тебя и отъ тебя зависитъ все исправить. Зачѣмъ Титаніи перечить своему Оберону? И чего же прошу я у тебя? Только крохотнаго подмѣненнаго мальчугана, чтобъ мнѣ взять его къ себѣ въ пажи.

Титанія. Придется тебѣ съ этимъ примириться. Еслибъ ты за этого мальчика предлагалъ мнѣ всю свою волшебную страну, я и тогда не отдала бы его тебѣ. Его мать была моею жрицей. Какъ, бывало, часто, обвѣваемая благоухающимъ воздухомъ Индіи, она служила мнѣ собесѣдницей, сиживала со мною на желтомъ пескѣ Нептуна и слѣдила глазами за плывшими по волнамъ торговцами и смѣялась, видя, какъ паруса отъ сладострастнаго прикосновенія воздуха словно пухли и дѣлались совсѣмъ пузатыми. А она, подражая имъ, — она въ-то время была уже давно беременна юнымъ моимъ пажемъ, — ползала по землѣ, красиво и тихо покачиваясь, чтобы достать мнѣ разныхъ бездѣлушекъ, и возвращалась какъ бы изъ далекаго плаванія съ богатымъ товаромъ. Но она, родивъ этого ребенка, будучи смертной, умерла. Изъ любви къ ней я вырощу ея сына и не разстанусь съ нимъ изъ-за любви съ ней.

Оберонъ. Долго ты намѣрена оставаться въ этомъ лѣсу?

Титанія. Можетъ быть, до окончанія брачныхъ празднествъ Тезея. Хочешь ты при лунномъ свѣтѣ мирно водить съ нами хороводы, потѣшиться нашими забавами — или съ нами. Если не хочешь, — избѣгай меня, а я буду избѣгать тѣ мѣстности, которыя ты посѣщаешь.

Оберонъ. Отдай мнѣ мальчика, и я пойду за тобою.

Титанія. Ни за все твое волшебное царство. Уйдемъ отсюда, феи. Если я останусь долѣе, мы совсѣмъ разсоримся (Уходитъ съ своей свитой).

Оберонъ. Хорошо, ступай. Но не выбраться тебѣ изъ этого лѣса, пока за это оскорбленіе я не помучу тебя хорошенько. Ко мнѣ, любезный Покъ! Помнишь, какъ я однажды, сидя на мысу, слушалъ пѣніе сирены, несшейся на спинѣ дельфина? Пѣла она такъ благозвучно, такъ сладостно, что и бушующее море стихало отъ звуковъ ея голоса. И не одна звѣздочка стремглавъ вылетала изъ своей сферы, чтобъ только послушать это пѣніе.

Покъ. Помню.

Оберонъ. Въ это самое время я видѣлъ, — но ты видѣть не могъ, — какъ между молодымъ мѣсяцемъ и землею во всеоружіи летѣлъ Купидонъ. Онъ цѣлилъ въ прекрасную весталку, царившую на западѣ, и пустилъ свою стрѣлу съ такой силой, что она, казалось бы, могла пронзить сто тысячъ сердецъ. Но я видѣлъ, что огненная стрѣла юнаго Купидона потухла въ цѣломудренныхъ лучахъ влажнаго мѣсяца, а царственная жрица, нисколько не пораненная, плыла мимо въ дѣвственномъ раздумьи. Я, однако, замѣтилъ, куда упала стрѣла Купидона. Она попала въ маленькій западный цвѣтокъ, бывшій прежде молочно-бѣлымъ, но теперь отъ любовной раны сдѣлавшійся пурпуровымъ. Дѣвушки называютъ его «Бездѣятельной Любовью». Добудь мнѣ этотъ цвѣтокъ, траву его я какъ то тебѣ показывалъ. Благодаря ея соку если имъ помазать сомкнутыя сномъ вѣки, мужчина или женщина до безумія влюбляется въ первое живое существо, которое ему попадется на глаза. Сыщи мнѣ этотъ цвѣтокъ и возвратись съ нимъ сюда, прежде чѣмъ левіаѳанъ успѣетъ проплыть одну только милю.

Покъ. Я способенъ опоясать весь земной шаръ въ какихъ-нибудь минутъ сорокъ (Уходитъ).

Оберонъ. Если я добуду сокъ этой травы, я улучу минуту, когда Титанія заснетъ, и намажу имъ ея вѣки. Перваго, что попадется ей на глаза послѣ пробужденія, — будь это левъ, медвѣдь, волкъ или волъ, любопытная мартышка или суетливая обезьяна, — она начнетъ преслѣдовать страстной своей любовью, и я, прежде чѣмъ сниму съ ея глазъ эти чары — что могу сдѣлать другою травою, заставлю ее уступить мнѣ своего пажа. Но кто это сюда идетъ? Я незримъ. Подслушаю ихъ разговоръ.

Входитъ Деметрій, за нимъ Елена.

Деметрій. Я не люблю тебя, поэтому перестать меня преслѣдовать. Гдѣ же Лизандръ и прекрасная Гермія? За то… что она меня убиваетъ, я убью его. Ты сказала, что они укрылись въ этомъ лѣсу? И я тоже въ немъ. Вотъ и я попалъ въ этотъ лѣсъ и злюсь за то, что не могу отыскать мою Гермію. Оставь меня, уходи, перестань за мною слѣдовать

Елена. О, жестокосердый магнитъ, ты самъ притягиваешь меня къ себѣ! И притягиваешь не желѣзо, потому что сердце мое вѣрно, какъ сталь. Утрать свою притягательную силу, и я лишусь возможности за тобою слѣдовать.

Деметрій. Развѣ я тебя обольщаю, говорю что ты прекрасна? Напротивъ, я говорю сущую правду, что не люблю тебя, не могу любить.

Елена. Именно потому-то я и люблю тебя еще сильнѣе. Я твоя собаченка. Видишь-ли, Деметрій, чѣмъ болѣе ты будешь меня бить, тѣмъ я нѣжнѣе стану къ тебѣ ластиться. Обращайся со мной, какъ со своей собаченкой, отталкивай меня ногами, бей меня, пренебрегай мной, губи меня, но только дозволь мнѣ, недостойной, слѣдовать за тобой. Какого-же еще худшаго мѣста въ твоей любви могу я у тебя просить? Обращеніе твое со мною, какъ съ собакой, будетъ величайшимъ для меня счастьемъ.

Деметрій. Не подвергай мою ненависть чрезмѣрному испытанію. Я становлюсь боленъ, когда вижу тебя.

Елена. А я больна, когда тебя не вижу.

Деметрій. Ты страшно вредишь доброй своей славѣ, выходя за городъ, отдаваясь въ руки нисколько нелюбящаго тебя человѣка и довѣряясь ночи, благопріятствующей любовнымъ похожденіямъ, грязнымъ внушеніямъ, внушаемымъ уединеніемъ и пустынной мѣстностью.

Елена. Твои добродѣтели послужатъ мнѣ охраной этого сокровища. Для меня не ночь, когда я могу видѣть твое лицо, поэтому мнѣ совсѣмъ не вѣрится, что теперь ночь. Къ тому же этотъ лѣсъ нисколько не пустыненъ, потому что въ немъ находится весь мой міръ. Кто же посмѣетъ сказать, что я одна, когда здѣсь смотритъ на меня весь міръ?

Деметрій. Убѣгу отъ тебя, спрячусь въ кустахъ и оставлю тебя на добычу звѣрямъ.

Елена. Даже у свирѣпѣйшаго изъ звѣрей сердце не такое безжалостное, какъ у тебя. Убѣги, если хочешь, тогда извратится только преданіе: Аполлонъ бѣжитъ, а Дафна его гонитъ; голубка преслѣдуетъ ястреба, смиренная лань пытается поймать тигра. Стараніе совершенно излишне, когда смѣлость обращается въ бѣгство, а трусость бѣгаетъ за ней.

Деметрій. Не хочу болѣе слушать твоихъ умствованій, пусти меня. Или, если ты все-таки будешь настойчиво меня преслѣдовать, знай заранѣе, что я здѣсь же, въ лѣсу, нанесу тебѣ жестокое оскорбленіе.

Елена. Увы, и въ храмахъ, и въ городѣ, и въ поляхъ — ты всюду меня оскорбляешь. Стыдись, Деметрій, обиды твои позорятъ мой полъ. Мы не мужчины и не можемъ, какъ они, добиваться любви съ оружіемъ въ рукахъ. За нами должны ухаживать, мы же не созданы для ухаживанія. Иду за тобою, во что бы то ни стало, я, если мнѣ придется увидать смерть отъ страстно любимой руки, самый адъ сдѣлается для меня раемъ (Уходитъ съ нимъ.)

Оберонъ. Утѣшься, нимфа. Прежде, чѣмъ онъ выйдетъ изъ этого лѣса, ты побѣжишь отъ него, а онъ примется преслѣдовать тебя своей любовью.

Покъ возвращается.

Ну что, странникъ, добылъ ты цвѣтокъ?

Покъ. Вотъ онъ.

Оберонъ. Давай. Знаю я уголокъ берега, поросшій дикимъ тминомъ, буквицей и колеблющейся фіалкой. Онъ почти, какъ шатромъ, осѣненъ благоухающей каприфоліей, душистыми розами и красивымъ шиповникомъ. Тамъ, убаюканная играми и хороводными пѣснями, Титанія обыкновенно проводитъ во снѣ часть ночи. Тамъ змѣя сбрасываетъ съ себя пеструю свою шкурку, а эта одежда достаточно просторна для эльфа. Сокомъ этого цвѣтка брызну я ей въ глаза и она переполнится самыми нелѣпыми фантазіями. Возьми и ты частицу цвѣтка, отыщи въ лѣсу юношу, пренебрегающаго любовью красивой аѳинской дѣвушки, и сокомъ помажь ему глаза, но только въ томъ случаѣ, когда первое, что онъ долженъ увидѣть, будетъ она. Смотри же, постарайся устроить такъ, чтобъ онъ влюбился въ нее еще сильнѣе чѣмъ она въ него, и возвращайся ко мнѣ еще до первыхъ пѣтуховъ.

Покъ. Будь покоенъ, слуга твой исполнитъ все, какъ слѣдуетъ.

СЦЕНА III.

Другая часть лѣса.

Входитъ Титанія съ своей свитой.

Титанія. Ну, теперь водите хороводъ подъ волшебную пѣсню, затѣмъ удалитесь на треть минуты. Пусть одни убиваютъ червячковъ въ распуколькахъ розъ; другія воюютъ съ летучими мышами, чтобъ добыть кожу съ ихъ перепончатыхъ крыльевъ, а изъ этого матеріала сшить рубашечки для маленькихъ моихъ эльфовъ; третьи пусть отгоняютъ неугомонную сову, кричащую всю ночь, глядя на нашихъ красивыхъ эльфовъ. Усыпите же меня пѣніемъ, а затѣмъ отправляйтесь исполнять своя обязанности. Дайте мнѣ отдохнуть.

1-я фея (поетъ).

Злыя пестрыя ехидны,

Съ языками раздвоенными;

Гады вредные, ползучіе,

И ежи съ колючимъ панцыремъ,

Дальше! Нарушать не смѣйте

Мирный сонъ царицы нашей.

Хоръ.

Съ нашей пѣсней колыбельной,

Филомела, слей свой голосъ,

Распѣвая вмѣстѣ съ нами:

«Баю, баюшки, баю!»

Чтобъ ни зло, ни чары хитрыя

До царицы не коснулися,

И до утра сонъ-волшебникъ

Ее нѣжилъ и ласкалъ.

2-я фея.

Пауки, — и тонконогіе,

Что косцовъ изображаете,

И космато-ядовитые

Червяки, что пресмыкаетесь

По землѣ неслышной поступью,

И козявки жесткокрылыя,

Дальше! Нарушать не смѣйте

Сонъ красавицы Титаніи,

1-я фея. Ну, теперь скорѣе отсюда! Здѣсь все обстоитъ какъ слѣдуетъ. Одна изъ насъ, однако, пусть останется и сторожитъ въ сторонкѣ (Фея уходитъ. Титанія спитъ. Появляется Оберонъ).

Оберонъ (выжимая сокъ цвѣтка на вѣки Титаніи). Влюбись страстно въ то, что увидишь тотчасъ послѣ пробужденія. Люби потомъ и томись. Будь это бобръ или котъ, или медвѣдь, или барсъ, или щетинистый кабанъ, онъ, когда ты проснешься, представится тебѣ твоимъ возлюбленнымъ. Проснись, когда приснится что нибудь противное (Уходитъ. Появляются Лизандръ и Гермія).

Лизандръ. Ненаглядная моя, тебя утомило это скитаніе по лѣсу. Признаюсь, я сбился съ дороги. Если желаешь, Гермія, отдохнемъ. Дождемся здѣсь отраднаго разсвѣта.

Гермія. Будь, какъ тебѣ угодно, Лизандръ. Отыщи себѣ ложе, а я приклоню голову вотъ къ этому пригорку.

Лизандръ. Одна и та же кочка послужитъ для обоихъ насъ подушкой. Одно сердце, одно ложе, двѣ груди и одна вѣрность.

Гермія. Нѣтъ, добрый Лизандръ, прошу тебя, лягъ, мой милый, пока, подальше, не ложись такъ близко.

Лизандръ. О, моя ненаглядная, пойми это въ самомъ невинномъ смыслѣ. Любовь должна понимать слова любви и относиться съ нимъ довѣрчиво: я хотѣлъ сказать, что сердце мое такъ тѣсно связано съ твоимъ, что ихъ можно принять за одно; что обѣ наши груди такъ скованы клятвой, что, хотя ихъ двѣ, — вѣрность все-таки одна. Поэтому не отказывай мнѣ въ ложѣ возлѣ тебя. Вѣрь, Гермія, это ложе не осквернится ложью.