Злая судьба (Шеллер-Михайлов) — ДО

ЗЛАЯ СУДЬБА.

РОМАНЪ.

I.

Въ просторныхъ, но неряшливо запущенныхъ покояхъ барской усадьбы въ «Грязищахъ», «Вороньи гнѣзда» тожъ, былъ великій переполохъ.

Всѣ молодые господа въ домѣ — и женоподобный пятнадцатилѣтій барчукъ Леонидъ Александровичъ, и его двоюродныя сестры: домовитая. Аделаида Андреевна и наивничающая Марья Андреевна, а также мужъ первой изъ нихъ, степенный и чопорный чиновникъ особыхъ порученій при губернаторѣ Левъ Ивановичъ Чемезовъ, стремившійся показать, что онъ правая рука губернатора, и мужъ второй сестры, Петръ Петровичъ Сельцовъ, молоденькій и хорошенькій, какъ фарфоровая куколка съ глупыми глазами, армейскій офицерикъ, съ поползновеніемъ казаться служащимъ въ гвардіи, — были, что называется, сами не въ себѣ, суетились, совѣщались, шушукались. Дѣло, занимавшее ихъ, очевидно, было одинаково важно для всѣхъ, — касалось, мояетъ-быть, всего строя ихъ жизни въ будущемъ, независимо отъ ихъ возрастовъ, характеровъ и положеній въ свѣтѣ; вслѣдствіе этого, не сходившіеся ни въ чемъ другомъ, они были, насколько это возможно, единодушны теперь.

Не терялъ присутствія духа во всемъ домѣ одинъ только Евдокимъ Семеновичъ Чебуковъ, почтенный сѣдовласый «управитель» имѣній и дѣдъ владѣлицы «Грязищъ», «Вороньи гнѣзда» тожь, старухи Евдокіи Яковлевны Звегинцевой. Когда-то простой быстроглазый казачокъ въ домѣ, остомъ кудреватый красавецъ-лакей въ барскихъ покояхъ, онъ уже давно превратился въ «управителя» звегинцевскихъ имѣній, въ потомственнаго почетнаго гражданина и кавалера орденовъ Св. Станислава, Св. Анны и нѣсколькихъ медалей, въ «его высокостепенство». Ему кланялись, его уважали всѣ, какъ хорошаго дѣльца, успѣвшаго скопить не мало денегъ, несмотря на то, что онъ былъ и малограмотенъ, и не свѣдущъ въ законахъ. Смотря теперь на суетящуюся молодежь, онъ только смиренно вздыхалъ и набожно крестился, мелькомъ взглядывая безгрѣшными глазами въ передніе углы комнатъ, по которымъ проходилъ, я чуть слышно покорнымъ тономъ повторяя:

— На все воля Божія! На все воля Божія!

И встрѣтивъ, наконецъ, гдѣ-то въ залѣ безъ толку суетившагося Петра Петровича Сельцова, степенно замѣтилъ немного назидательнымъ тономъ:

— Хоть бы вы, Петръ Петровичъ, поговорили молодежи… Гдѣ бы имъ у одра умирающей матушки сидѣть, а они мечутся… Слава Богу, ничего не горитъ… домъ еще не обваливается… Со стороны смотрѣть будто бы оно и неприлично, и больно тоже… Вотъ пріѣдетъ докторъ…

— Да что вы говорите, Евдокимъ Семеновичъ, какъ не горитъ! — горячо воскликнулъ Сельцовъ, перебивая его. — Хуже, чѣмъ горитъ! Этакая неожиданная бѣда… Вчера еще были увѣрены, что маменькѣ будетъ лучше — и вдругъ… вѣдь теперь ясно уже, что она и до вечера не доживетъ…

Евдокимъ Семеновичъ тяжело вздохнулъ и смиреннымъ тономъ человѣка, покорнаго неисповѣдимымъ путямъ Господнимъ, замѣтилъ:

— На все воля Божія: можетъ, доживутъ, а можетъ, и не доживутъ. Это какъ Онъ, Всевышній, захочетъ. Въ животѣ и смерти Богъ воленъ. Сегодня мы повелители и господа, а завтра тлѣнъ и прахъ… А что вы сказали насчетъ неожиданности, такъ это вы не такъ понять изволили: Евдокія Яковлевна давно ожидали смертнаго часа и приготовились къ нему заблаговременно… Такіе ихъ годы были…

— То-есть, какъ это приготовилась? — съ недоумѣніемъ спросилъ Сельцовъ.

— Оно, видите ли, — неторопливо пояснилъ Евдокимъ Семеновичъ: — оно то и обидно, что онѣ приготовились, а молодежь-то, чѣмъ бы около ихъ быть, Богъ вѣсть, для чего тревогу бьетъ и по угламъ роется…

Онъ принялъ совсѣмъ степенное выраженіе лица и пониженнымъ тономъ, какъ добрый наставникъ, дающій добрый совѣтъ провинившемуся ученику, замѣтилъ:

— Точно, прости Господи, сами себя ограбить собираются… Не хорошо-съ…

Сельцовъ немного сконфузился при этомъ тихо сказанномъ замѣчаніи. Онъ вовсе не желалъ объяснять Евдокиму Семеновичу настоящей причины суеты — желанія его жены, ея сестры и незаконнорожденнаго ихъ брата, а также Чемезова и его самого, Сельцова, припрятать и прибрать къ рукамъ все, что возможно, изъ дорогихъ вещей и денегъ еще при жизни матери, до пріѣзда двухъ старшихъ, всѣмъ ненавистныхъ дочерей больной старухи. Молоденькій и еще неопытный офицерикъ наивно воображалъ, что Чебуковъ можетъ не знать или не понимать чего-нибудь изъ происходящаго въ звегинцевскомъ домѣ. Слова Евдокима Семеновича смутили его. Изъ нихъ онъ ясно понялъ, что Евдокимъ Семеновичъ отлично зналъ, ради чего суетится молодые барчуки, а зналъ также и то, что суетиться имъ вовсе не слѣдуетъ. Старикъ неторопливо и попрежнему степенно пояснилъ это Сельцову:

— Тоже не хорошо, если вдругъ, паче чаянія, кто неожиданно пріѣдетъ… ну, хоть бы Зинаида Андреевна налетитъ, благо она теперь близко въ городѣ со своими странствующими комедіантами пребываетъ и семью срамитъ… Услышитъ отъ людишекъ — вѣдь теперь не крѣпостные, а наемный сбродъ, съ борка да съ сосенки, — что молодые господа что-то прибирали, что-то прятали… совсѣмъ некстати будетъ… Тоже при вскрытіи завѣщанія можетъ не все налицо оказаться, а Евдокія Яковлевна въ завѣщаніи-то каждую вещицу поименовали, ничего не забыли.

— Вы это точно знаете? — торопливо спросилъ Сельцовъ и прибавилъ: — вы точно знаете, что завѣщаніе есть? Вѣдь въ томъ-то и дѣло, что это никому неизвѣстно… когда мамаша захворала въ первый разъ, и тогда ужъ всѣхъ это тревожило…

— Рабу своему и холопу довѣріе не по заслугамъ оказывали, — отвѣтилъ смиренно Евдокимъ Семеновичъ. — Тоже я напомнить имъ кое-что могъ по своей преданности… замѣсто родного въ домѣ всегда былъ…

Сельцовъ немного смутился. Онъ зналъ и въ то же время старался дѣлать видъ, что не знаетъ, какую роль игралъ къ домѣ Звегинцевой Евдокимъ Семеновичъ. Онъ даже старался оказывать въ обыкновенное время нѣкоторое пренебреженіе къ старику, чтобы никто не могъ заподозрить, что онъ, Сельцовъ, подозрѣваетъ, какое значеніе имѣетъ Чебуковъ, какими узами связанъ съ Звегинцевой и ея младшими дочерьми.

— А главное, — проговорилъ Чебуковъ: — не могу я Леонида Александровича поймать. Ему сказать надо, чтобы онъ-то не тревожился… Мамаша и его не забыли… Вамъ вѣдь, конечно, извѣстно насчетъ этой самой незаконности рожденія ихъ?.. Замѣсто племянника числились… Правъ они не имѣютъ на наслѣдство, но Евдокія Яковлевна и о нихъ позаботились…

Онъ тяжело вздохнулъ.

— Чѣмъ меньше суеты, тѣмъ глаже сойдетъ все, — проговорилъ онъ съ особеннымъ удареніемъ. — Вѣрьте мнѣ, что я говорю, какъ доброжелатель и вашъ, и всѣхъ близкихъ…

Сельцовъ растерянно и сконфуженно пожалъ ему руку. Онъ въ душѣ относился брезгливо жъ мысли и о томъ, кто этотъ Чебуковъ родомъ, и о томъ, какую роль игралъ онъ въ домѣ.

— Я вѣрю вамъ и соглашаюсь, что вы правы, — проговорилъ онъ. — Если распоряженія точно сдѣланы, то, конечно, волноваться нечего… Но никто этого точно не зналъ вѣдь…

Онъ пошелъ съ радостною вѣстью въ комнаты, гдѣ суетились его родные. Если духовное завѣщаніе дѣйствительно существуетъ, то нечего и волноваться: мать не могла обидѣть двухъ своихъ любимыхъ младшихъ дочерей; конечно, она завѣщала имъ львиную часть своего состоянія, обдѣливъ двухъ старшихъ дочерей, изъ которыхъ одну она чуть не прокляла, а другую за первый проступокъ толкнула въ монастырь своими преслѣдованіями…

«И какъ досадно, что этотъ хамъ ничего не сказалъ раньше! — мысленно говорилъ Сельцовъ про Евдокима Семеновича. — Выждалъ, чтобы наставленіе намъ прочитать. „Точно сами себя грабить собираются“, — говоритъ. Нахалъ!.. Умретъ мамаша — духу его здѣсь не будетъ…»

II.

Въ это время, между тѣмъ, въ отдаленной спальнѣ, заставленной въ углу цѣлой массой образовъ и въ кіотѣ, и по стѣнамъ, лежала, какъ колода, пожилая тучная женпіина съ сѣдыми, растрепавшимися волосами. Ее часа два тому назадъ во второй разъ поразилъ параличъ: отнялись окончательно рука, нога, языкъ. Когда параличъ разбить ее въ первый радъ, всѣ ея приближенные струсили: что будетъ, если она умретъ безъ завѣщанія? Однако опасность какъ будто миновала, всѣ уже надѣялись, что больная оправится и тогда можно будетъ уговорить ее написать духовное завѣщаніе, какъ вдругъ сегодня утромъ новый ударъ поразилъ старуху. Богъ вѣсть, понимала ли теперь что-нибудь больная. Она не могла ни писать, ни говорить, и только конвульсивныя гримасы и движенія лѣвой руки какъ бы выражали, что состояніе ея духа крайне тревожно, хотя именно теперь-то ей и было нужно прежде всего спокойствіе.

Но состояніе ея духа не могло быть спокойно, если ей хоть отчасти вспоминалось ея прошлое, если ей представлялась сцена, только-что сразившая ее, если въ ея воображеніи рисовалось все, что должно было произойти въ близкомъ будущемъ между ея дѣтьми въ ея домѣ…

Дѣйствительная жизнь нерѣдко бываетъ запутаннѣе и невѣроятнѣе, чѣмъ самый запутанный и невѣроятный романъ. Такою была жизнь Евдокіи Яковлевны Звегинцевой. Это былъ сплошной рядъ паденій со ступеньки на ступеньку, и за эти паденія она могла проклинать не столько себя, сколько свою судьбу, которая играла съ нею, какъ кошка съ мышью.

Евдокіи Яковлевнѣ не было и шестнадцати лѣтъ, когда ее насильно выдали замужъ за богатаго старика-самодура Андрея Андреевича Звегинцева. Это было еще въ тѣ темныя времена, о которыхъ теперь сохранились, къ счастію, только устныя преданія да полуистлѣвшіе документы въ разныхъ архивахъ, служащіе матеріаломъ для историческихъ изслѣдованій, романовъ и повѣстей уголовнаго содержанія. Особенно много этихъ обличительныхъ документовъ и свидѣтельствъ сохранилось о родѣ Звегинцевыхъ вообще и объ Андреѣ Андреевичѣ Звегинцевѣ въ особенности. Объ этой семьѣ ходили разсказы самые легендарные, какъ о знаменитой Дарьѣ Николаевнѣ Салтыковой, извѣстной въ народѣ подъ именемъ «Салтычихи». То, что продѣлывали въ этомъ родѣ мужья со своими женами, теперь кажется баснословнымъ и, читая историческіе матеріалы, говорящіе о звѣрствахъ и неистовствахъ Звегинцевыхъ, о томъ, какъ одинъ изъ Звегинцевыхъ таскалъ на арканѣ по деревнѣ свою голую жену, какъ другой Звегинцевъ вымазывалъ свою жену всякой грязью и заставлялъ услуживать своимъ любовницамъ, какъ третій Звегинцевъ заставлялъ крѣпостныхъ надругаться надъ своей женой, не знаешь, чему болѣе слѣдуетъ удивляться — варварской ли дикости и жестокости этихъ мужей или гнусной рабской покорности и забитости этихъ женъ. Евдокіи Яковлевнѣ предстояла, какъ знали всѣ въ губерніи, именно эта участь жены-рабы, и вышла она замужъ за Андрея Андреевича Звегинцева только потому, что онъ опуталъ долгами ея родителей и родныхъ и заставилъ ихъ продать ее за эти долги. Жена-ребенокъ съ перваго же дня замужества понесла тяжелую кару за выраженное ею въ дѣвушкахъ нежеланіе идти замужъ за этого немилаго ей человѣка-звѣря. Она сдѣлалась предметомъ поруганія для мужа, и чѣмъ болѣе замѣчалъ онъ въ ней отвращенія къ нему, тѣмъ сильнѣе тиранилъ ее, ставя ей въ то же время на видъ, что каждая крѣпостная дѣвка доставляетъ ему во сто разъ больше удовольствія, чѣмъ она, отдающаяся ему насильно, со слезами, съ отвращеніемъ. Онъ говорилъ это, но въ покоѣ ее не оставлялъ.

Троихъ первыхъ дѣтей родила Евдокія Яковлевна, не осушая глазъ и не встрѣчая почти ни въ комъ участія, такъ какъ ее, нищую, какъ ее называли всѣ, не жалѣлъ никто, — одни угождая старику-самодуру, другія — находились и такія! — завидуя ей, что она подцѣпила такого богача-мужа.

Только одинъ человѣкъ, когда она проходила мимо него, тяжело вздыхалъ или отворачивался въ сторону, чтобы скрыть слезы именно тогда, когда она взглядывала на него. Онъ чуть не ломалъ себѣ шеи, спѣша чѣмъ-нибудь услужить ей и выказывая свое усердіе передъ ней. Раза два-три она слышала отъ него, что онъ радъ за нее въ огонь и въ воду, жилы за нее далъ бы изъ себя вытянуть, голову сложилъ бы за нее на плахѣ. Это былъ бывшій шустрый казачокъ Звегинцева Евдошка, а теперь красивый и ловкій комнатный лакей Евдокимъ.

Въ дворнѣ давно прозвали Евдокима «продувнымъ». Когда онъ былъ еще мальчишкой, дворня для потѣхи заставляла его «ломать комедь»; ему приказывали: «Евдошка, плачь!» и онъ душу надрывалъ рыданіями; потомъ ему приказывали: «Евдошка, смѣйся!» и онъ мертваго могъ разсмѣшить своимъ заразительнымъ смѣхомъ. Онъ умѣлъ изобразить, какъ баринъ сердится и засѣчь на смерть виновнаго собирается, какъ деревенскій попъ, гнуся, обѣдню служитъ, какъ бабы, избоченясь, переругиваются на селѣ. Вся грязь барскаго и холопскаго разгула и разврата была ему извѣстна, какъ свои пять пальцевъ, чуть не съ пеленъ, и уже юношей онъ былъ вполнѣ циникомъ. Старые дворовые, которыхъ онъ любилъ дразнить, отплевывались отъ его шутокъ и звали его «пакостникомъ». Онъ былъ готовъ идти на всякое дѣло, если это доставляло ему удовольствіе или было ему выгодно. Про молодую барыню еще совсѣмъ маленькимъ мальчишкой онъ презрительно говорилъ, повторяя чужія слова холоповъ-мудрецовъ:

— Чего рюмитъ? Да другая на ея мѣстѣ вокругъ пальца обмотала бы стараго барина. А эта нюня, какъ есть нюня!

Потомъ онъ вдругъ пересталъ совсѣмъ говорить о барынѣ съ холопами, сталъ принаряжаться и чуть не на каждомъ шагу попадаться ей на глаза со своими вздохами и со слезами на черныхъ глазахъ.

Ему шелъ еще двадцатый годъ; ей было уже двадцать восемь лѣтъ; онъ — черноволосый, большеглазый, кровь съ молокомъ — былъ удивительно хорошъ собою; она уже отцвѣтала, измученная мужемъ, преждевременно старѣющая, не испытавшая любви…

«Запоретъ, жилы вытянетъ, если узнаетъ! — разсуждалъ самъ съ собой Евдокимъ про стараго барина, возвращаясь однажды въ свою каморку и съ дрожью въ тѣлѣ и съ головокруженіемъ, точно послѣ попойки, вспоминая все происшедшее въ эту ночь. — Въ петлю самъ влѣзъ! Никто не толкалъ подъ руку! Чего добраго, кто-нибудь подсмотрѣлъ… Народъ-то злодѣй, своего брата утопить радъ… Наговорятъ барину и шабашъ! Жилы вытянетъ!.. Она-то сдуру не проговорилась бы! Охъ, эти бабы, языкъ-то безъ костей!.. Погубитъ мою головушку!..»

Всю ночь терзали его эти думы и била лихорадка…

А между тѣмъ этой ночи онъ уже дожидался не день, не два, а чуть ли не съ семнадцати лѣтъ, когда впервые въ его головѣ мелькнула мысль, чѣмъ бы онъ могъ сдѣлаться, если бы его полюбила молоденькая барыня… Тогда онъ, казалось, не только любилъ ее, но просто терялъ голову отъ сотни представленій, тѣснившихся въ головѣ, одно другого ярче. Сперва явилось желаніе обладать не какой-нибудь дворовой дѣвкой, а барыней, настоящей барыней; потомъ явились мысли, что баринъ старъ и, можетъ, скоро помретъ, а не умретъ, такъ и «пособить» ему не грѣхъ; тогда, пожалуй, можно изъ любовниковъ и въ мужья попасть, самому сдѣлаться бариномъ, зажить во всю… Деньжищъ-то сколько будетъ, дѣлай все, что вздумалось… Чѣмъ дальше шло время, тѣмъ нетерпѣливѣе ждалъ желанной минуты Евдокимъ, не смѣя сдѣлать перваго шага, ожидая счастливаго случая, и вотъ теперь эта минута, этотъ случай настали. Но вмѣсто беззавѣтной радости его охватилъ ужасъ. По натурѣ, по воспитанію это былъ настоящій холопъ: блудливъ, какъ кошка; трусливъ, какъ заяцъ. Его мучили мысли:

«А вдругъ она проговорится, выдастъ меня? Надо настроить ее такъ, чтобы она старику-мужу „очки втерла“, „глаза отвела“.

Въ то же время онъ сталъ придумывать, что онъ будетъ говорить барину, если тотъ все узнаетъ. Скажетъ:

„Знать не знаю, вѣдать не вѣдаю. Въ отместку это барыня на меня наговариваетъ“… Не повѣрить только старикъ, запоретъ… Вотъ она молодость-то что значитъ, погубилъ самъ себя ни за грошъ, ни за денежку… Тоже убить вотъ думалъ прежде старика: говорилъ, что „помочь ему умереть можно…“ Молодь былъ, не понималъ ничего; убить легко — концы схоронить трудно… николи концовъ не схоронишь… Нѣтъ, надо ее настроить, чтобъ она въ руки забрала барина, тогда за ея спиной и легко будетъ жить. Только бы на первыхъ порахъ сдуру не проболталась, а тамъ я ее настрою.»

И точно онъ началъ ее «настраивать» по-своему…

— Развратилъ ты меня совсѣмъ, — съ горечью упрекала его Евдокія Яковлевна. — Тошно мнѣ, любя тебя, угождать ему, ласку оказывать…

— Имѣніе-то только бы подписалъ Тамбовское, а тамъ и бросить его можно, — уговаривалъ ее Евдокимъ Семеновичъ. — Развалишься ты отъ того, что его приголубишь?

— Бросить! бросить! Ты то же пѣлъ, когда пятьдесятъ тысячъ заставилъ у него выманить, — упрекала его она.

— Пятьдесятъ тысячъ-то мало, у тебя вотъ теперь еще дитя скоро будетъ. До тѣхъ-то, до его-то дѣтей намъ дѣла нѣтъ, а нашихъ-то обидѣть не хочется, — убѣждалъ ее Евдокимъ Семеновичъ.

И она выманивала у разрушавшагося и выживавшаго изъ ума старика деньги и имѣнія…

Теперь она была уже не «нюня», а начинала дѣлаться озлобленною, сварливою женщиною. То, что казалось такъ просто и естественно Евдокиму Семеновичу, ей ложилось тяжелымъ гнетомъ на душу. Она смутно чувствовала, что она опускается въ какую-то бездну грѣха и разврата, что она хуже всякой продажной женщины.

— Старика ублажать надо; не сахарная, не растаешь отъ его ласкъ; противенъ — не противенъ, а деньги у него въ рукахъ, ихъ вытянуть надо; къ нему теперь люди примазываются, благо онъ изъ ума выживаетъ, такъ, пожалуй, еще такъ его настроятъ, что онъ тебя выгонитъ.

Такъ разсуждалъ Евдокимъ Семеновичъ и не понималъ, почему Евдокія Яковлевна иногда почти съ ужасомъ отказывалась поступать такъ, какъ совѣтовалъ онъ. Его холопская мораль: «да я за деньги кому хочешь ноги готовъ лизать» приводила ее сначала въ ужасъ, потомъ ожесточила противъ всѣхъ, когда Евдокимъ запугалъ бѣдную женщину тѣмъ, что ее выгонятъ, какъ собаку, и издохнетъ она безъ помощи подъ заборомъ.

Ожесточилась она прежде всего противъ старшаго своего сына — первенца, зачатаго ею среди позора и униженій и научившагося съ дѣтства отъ отца не уважать мать, какъ, впрочемъ, онъ не уважалъ и другихъ людей. Въ семьѣ Звегинцевыхъ, гдѣ мужъ ругалъ и билъ жену, гдѣ били по щекамъ и сѣкли на конюшнѣ дворовыхъ, гдѣ эти дворовые были развращены до послѣдней степени, вообще трудно было научиться уважать какую бы то ни было человѣческую личность. Не научился этому и Аркадій Андреевичъ, испытавшій не разъ и на своей спинѣ удары отцовскаго арапника и отцовскихъ розогъ.

— Ишь шпіонъ какой, такъ и шныритъ, чтобы все высмотрѣть да отцу нажаловаться, — вооружалъ барыню Евдокимъ противъ юнаго Аркадія Андреевича, боясь, что тотъ и дѣйствительно подкараулитъ мать и его, ея вѣрнаго слугу, и передастъ подсмотрѣнное отцу. «Тогда ужъ не сносить мнѣ головы», — поддаваясь непобѣдимому страху, разсуждалъ мысленно Евдокимъ и все болѣе и болѣе начиналъ ненавидѣть юнаго барчука, не понимая даже среди страха за себя того, что юношѣ, легкомысленному, безпечному и вѣтреному, и въ голову не приходило кого-нибудь выслѣживать, кого-нибудь ловить. Онъ только желалъ жить въ свою волю и больше ничего. Вырваться изъ родного дома, покутить, побуйствовать — вотъ все, чего желалъ онъ.

— Онъ еще протретъ тебѣ глаза, — говорилъ барынѣ Евдокимъ, тайкомъ наушничая на юнаго Аркадія Андреевича Звегницева, когда тотъ кутилъ и проматывалъ деньги. — Бородой еще не обросъ, а кутить да дебоширить научился. Въ папеньку весь. Онъ имѣнье-то все спуститъ, чего не успѣешь ты къ рукамъ прибрать. Кулаками еще слезы отирать будешь изъ-за него. Онъ вѣдь наслѣдникъ!

И Евдокія Яковлевна еще болѣе начинала не любить сына-наслѣдника, а Евдокимъ Семеновичъ прилагалъ всѣ старанія, чтобы поскорѣй «сплавить» ненавистнаго ему барчука. «Сплавить» юношу было вовсе не трудно: кутила, мотъ, забіяка, бреттеръ, онъ самъ рылъ себѣ яму; то отецъ отказывался платить за него долги, обѣщаясь выпороть его на конюшнѣ, то онъ сидѣлъ на гауптвахтѣ, провинившись по службѣ, то онъ дрался на дуэли изъ-за какой-нибудь красавицы, которую онъ на другой же день бросалъ, и въ одинъ прекрасный день исчезъ изъ Петербурга на Кавказъ, куда въ тѣ времена ссылалось множество буйныхъ головъ для вытрезвленія и гдѣ нерѣдко эти буйныя головы упокоивались навсегда.

— Тамъ ему и капутъ! — рѣшилъ Евдокимъ Семеновичъ и не ошибся: года два еще получались вѣсти отъ Аркадія Андреевича, а потомъ онъ какъ въ воду канулъ.

Евдокимъ вздохнулъ свободнѣе, когда, наконецъ, въ поминальную книжку Евдокіи Яковлевны вписалось имя раба Божія Аркадія.

Старика Звегинцева, пожившаго такъ широко, что нужно было удивляться, какъ это все выноситъ желѣзная натура, въ это время разбилъ параличъ; двѣ дочери, рожденныя отъ него, уже ушли изъ дома полоумнаго отца и сварливой матери — одна поступила куда-то на сцену въ провинцію, другая поселилась у одной изъ своихъ тетокъ въ монастырѣ, и Евдокимъ Семеновичъ сталъ полновластнымъ «управителемъ» Звегинцевыхъ. Онъ теперь катался, какъ сыръ въ маслѣ, и тѣмъ досаднѣе ему было, что третій, родившійся отъ него ребенокъ у Звегинцевой, долженъ былъ быть рожденъ тайкомъ, сдѣлаться незаконнымъ.

— Аспиды-то наши пронюхаютъ, — говорилъ, охваченный злобой и трусостью, Евдокимъ про старшихъ Звегинцевыхъ, Зинаиду Андреевну и Зою Андреевну, — и, чего Боже сохрани, еще какое-нибудь дѣло затѣютъ. Въ папашу уродились тоже… Тоже вѣдь легко доказать, что дитё родилось не отъ ихъ отца: два года безъ движенія лежитъ…

Онъ былъ и остался трусомъ. Не зная никакихъ законовъ, онъ боялся, что изъ-за рожденія послѣдняго ребенка въ то время, когда старикъ Звегницевъ уже два года лежалъ безъ движенія въ параличѣ, можетъ быть начато «дѣло», и потому посовѣтовалъ Звегинцевой «скрыть концы въ воду». Онъ, труся всего самъ, умѣлъ запугивать и ее нищетою, и наказаніями, и Сибирью.

— Не все равно, законный онъ или незаконный: ты его наградишь; а такъ-то еще влопаемся мы, если объявимъ о его рожденіи, — разсуждалъ онъ.

И въ душѣ его поднимались опять какія-то опасенія…

Страхъ и опасенія — его была самая страшная отрава, портившая всю жизнь Евдокима Семеновича. Наблудитъ онъ, а потомъ и трясется отъ страха и опасеній, попрекаетъ самъ себя за то, что не удержался и наблудилъ, идетъ съ ужасомъ расплаты, преувеличивая ее подъ вліяніемъ боязни.

Этой отравой была омрачена первая его удача — сближеніе съ Евдокіей Яковлевной; этой же отравой были убиты всѣ его успѣхи и радости впослѣдствіи. Онъ боялся, что старый баринъ вотъ-вотъ провѣдаетъ его шашни и сотретъ его съ лица земли, что подросшіе Аркадій, Зинаида и Зоя узнаютъ его отношенія къ ихъ матери и возбудятъ противъ него своего отца, свою родню, что у него и у его дѣтей Аделаиды, Маріи и Леонида отнимется все состояніе звегинцевской родней. Изъ-за этого чувства страха онъ сдѣлался гонителемъ всѣхъ дѣтей Звегинцсвыхъ, споилъ съ круга легкомысленнаго и вѣтренаго Аркадія, довелъ до бѣгства изъ дому въ странствующія труппы актеровъ бойкую и рѣзвую Зинаиду, толкнулъ на житье въ монастырь плаксивую и запуганную Зою. Этотъ страхъ отравилъ въ лучшіе годы его любовь къ Евдокіи Яковлевнѣ и заставилъ его толкать ее въ объятія къ ненавистному ей и ему мужу, чтобы только «не накрыли ихъ самихъ». Этотъ же страхъ въ послѣдніе годы заставилъ его тщательно скрывать отъ старухи Звегинцевой какой-то уголокъ своей личной жизни: зготъ уголокъ — было свое гнѣздышко, свитое Евдокимомъ Семеновичемъ въ сторонѣ отъ звегницевскаго дома. Онъ былъ бы совершенно счастливъ въ этомъ гнѣздышкѣ, гдѣ была и молодая жена-красавица, и двое малыхъ дѣтокъ, но та же проклятая трусливость мѣшала счастію:

«Что если узнаетъ сама? На что она пойдетъ? Правда, онъ не крѣпостной, да и нѣтъ теперь крѣпостныхъ; онъ не зависитъ даже денежно отъ нея и можетъ жить безбѣдно; но злая баба можетъ обвинить его въ разныхъ продѣлкахъ. Въ Сибирь, въ Сибирь упечетъ! Отъ нея всего теперь ждать можно!..»

И онъ представлялъ себѣ всякіе ужасы, всякіе поклепы, на которые была способна эта «злодѣйка».

— Ужъ именно злодѣйка, — говорилъ онъ своей молодой женѣ. — Никому отъ нея житья нѣтъ, всѣхъ поѣдомъ ѣстъ. какъ ржа желѣзо… Хуже стала, чѣмъ былъ Андрей Андреевичъ… Въ Сибирь можетъ упечь человѣка, въ Сибирь.

И онъ продолжалъ пресмыкаться передъ «злодѣйкой» ради избѣжанія Сибири. Она была ему уже противна, онъ уже ненавидѣлъ ее, но тѣмъ не менѣе онъ пресмыкался передъ нею. Правду онъ говорилъ, что онъ «готовъ ноги лизать человѣку, если это нужно».

III.

Два раза въ теченіе пяти мѣсяцевъ Евдокію Яковлевну разбивалъ параличъ, и оба раза въ эти минуты при ней былъ только Евдокимъ Семеновичъ.

— Пришелъ я это къ барынѣ съ дѣлами, докладываю ей, отчетъ читаю и вдругъ гляжу — помертвѣли онѣ и падаютъ съ кресла… Я скорѣй кричу: «воды! люди!» а самъ поддерживаю ихъ…

Такъ безъ всякихъ варіацій, безъ всякихъ измѣненій, степенно и скромно разсказывалъ Евдокимъ Семеновичъ и молодымъ господамъ, и доктору, и знакомымъ о томъ, какъ въ первый разъ разбилъ параличъ Евдокію Яковлевну Звегинцеву. Казатось, онъ затвердилъ это, какъ урокъ, боясь что-нибудь спутать, измѣнить подробности. Только дома, оставаясь съ глазу на глазъ съ женою, онъ говорилъ и о причинахъ удара.

— И откуда она допыталась, что я къ тебѣ ѣзжу? И чего ей еще отъ меня было надо? Слава тебѣ Господи, одной ногой въ гробу стояла, довольно мой вѣкъ заѣдала. Такъ нѣтъ, ни себѣ, ни людямъ! Ровно собака на сѣнѣ, — разсуждалъ онъ дома послѣ того, какъ Звегницеву разбилъ въ первый разъ параличъ.

— Такъ это съ ней съ того самаго и случилось, что узнала, что ты женатъ? — спрашивала жена.

— Можетъ, и не съ того, а только такъ подошло одно къ другому, — разсуждалъ Чебуковъ, боясь даже и дома откровенничать. — Съ докладомъ я по дѣламъ пріѣхалъ. Ну, а тутъ у насъ за послѣднее время всегда ссоры выходили. «Воруешь», молъ. У нея все воры! А хоть бы то подумала, кто все ей предоставилъ-то, какъ не я. Безъ меня-то, можетъ-быть, Андрей Андреевичъ ее въ одной рубашкѣ выгналъ бы.

— Это что говорить, — согласилась Чебукова.

— Ну вотъ, — продолжалъ Чебуковъ: — попрекнула и тутъ да и говоритъ: «шашни тоже на сторонѣ завелъ, сказывай, говорить, къ какой это такой шлюхѣ ѣздишь».

— Сана шлюха, такъ и про другихъ такъ думаетъ! — разсердилась Ольга Степановна Чебукова.

— У нея теперь добраго слова ни про кого, — сказалъ Чебуковъ. — Плевать на это теперь надо: собака лаетъ, вѣтеръ носитъ. Ну, а вотъ поди-жъ ты: не стерпѣлъ я на сей разъ. Точно меня бѣсъ какой-то толкнулъ: не стерпѣлъ, не стерпѣлъ да сгоряча -и ляпнулъ: «не въ шлюхѣ, говорю, а къ своей законной женѣ ѣзжу… Довольно грѣшить-то, надо и честно, по-божески пожить». — «А! — взвизгнула она: — такъ ты вотъ какъ! Меня развратилъ, а теперь самъ честно, по-божески жить хочешь… Да я тебя…» И пошла, и пошла: Сибири, молъ, для меня мало, и каторжникъ-то я, и варнакъ… Слушаю я, слушаю, и вижу, что ни слова, ни духу у нея болѣе нѣтъ, а только лицо перекосило, корчить ее всю начало… Я воды, я уксусу, думаю еще, что она отойдетъ, опомнится, а она ровно помертвѣла.

И, переводя тяжело духъ, онъ закончилъ:

— Набрался тутъ-то я страху. Еще подумаютъ, что убилъ, коли людей не позвать. И тоже позвать людей боюсь: очнется, да сгоряча Богъ вѣсть, что на меня наплететъ. Отъ нея всего ждать можно. Одначе рѣшился — была не была — позвалъ людей, доктора, — ничего, сошло съ рукъ: языкъ и рука отнялись; ничего не могла наплести!

— И ужъ змѣя же была подколодная! — сообразила простоватая Ольга Степановна Чебукова, души не чаявшая въ своемъ, хотя и не молодомъ, но все же еще красивомъ мужѣ и считавшая его жертвою этой старой «злодѣйки», которая столько лѣтъ его вѣкъ заѣдала. — И ужъ рады же будутъ всѣ, какъ отъ нея избавятся, и Аделаида Андреевна, и Марья Андреевна съ мужьями вздохнутъ свободнѣе, а ужъ не то что Зиночка да Зойка — тѣ, какъ воронье на падаль, на наслѣдство налетятъ… Жаль вотъ только, что Леониду-то Александровичу законной доли не достанется…

Чебуковъ ничего не отвѣтилъ и въ раздумьи заходилъ по комнатѣ, заложивъ за спину руки.

— И ужъ закуролесить же Зинаида Андреевна, — продолжала разсуждать Ольга Степановна. — Колесомъ завертится. Мать-то сквалыжничала, копейки у людей утягивала, ворами всѣхъ звала, а дочь-то протретъ денежкамъ глазки. Актерамъ, своимъ полюбовникамъ, все раздастъ. Самаго этого легкомыслія ей не занимать стать. Какъ есть развратница. Да и Зоя-то Андреевна, даромъ что смиренница да плакса, да въ монастырѣ живетъ теперь на хлѣбахъ изъ милости, — какъ денежки получить, тоже за какого-нибудь прощелыгу и выскочитъ; ее каждому надуть легко, будь только мужчина.

— Что говорить, достанься имъ — все прахомъ пойдетъ! — сумрачно процѣдилъ сквозь зубы Евдокимъ Семеновичъ.

— А то кому же, какъ не имъ достанется, если духовной нѣтъ, — разсудительно замѣтила Ольга Степановна: — не тебѣ же, не Леониду же Александровичу. Ты ей все предоставилъ, а тебѣ же и скажутъ: вотъ Богъ, а вотъ и порогъ. Нешто Чемезовъ или Сельцовъ съ тобой поцеремонятся? Вотъ еще будь въ живыхъ Аркадій Андреевичъ, тогда и всѣ бы остались безъ ничего: прощелыга онъ, а все же сынъ; при братѣ сестры не наслѣдницы.

— Конечно, если безъ духовной — все прахомъ пойдетъ! — попрежнему сумрачно повторилъ Евдокимъ Семеновичъ.

Когда на слѣдующій день онъ явился въ домъ Звегинцевой — отъ его зоркихъ глазъ не укрылось то обстоятельство, что всѣ въ домѣ таинственно шушукались по угламъ, что Сельцовъ и Чемезовъ, какъ бы безъ умысла, справлялись у него, у Евдокима Семеновича, сколько наличнаго капитала имѣется у больной, что раза два при немъ обронили фразу о необходимости духовнаго завѣщанія. Трудно было не понять, что всѣхъ волновала и безпокоила одна мысль, кому все достанется, на сколько частей все раздѣлится, какъ велико наслѣдство…

«Что-жъ, оно и понятно, — разсуждалъ мысленно Евдокимъ Семеновичъ. — Кому сладко, коли все уйдетъ Богъ вѣсть въ чьи руки. Зинаида-то Александровна извѣстно, какъ живетъ. Родная мать отреклась — чего лучше. Отъ хорошей-то дочери мать не отречется. Да и Зоя-то Андреевна не лучше, только красоты да смѣлости нѣтъ, такъ и изнываетъ въ монастырѣ у тетеньки-игуменьи на хлѣбахъ изъ милости, а дай-ка ей деньги, такъ Зинаиду Андреевну перещеголяетъ… Ну да что, Маничка да Адочка, онѣ какъ-никакъ, а свою долю получатъ… тоже законныя дочери… Вотъ Ленечка-то, онъ вы съ чѣмъ останется… Трусость меня тогда, какъ ему родиться надо было, одолѣла, самъ и подбилъ тогда Евдокію Яковлевну все тайно обдѣлать. Зинаиды Андреевны убоялся, тогда она и рвала и метала Матери бы родной не пощадила, а не то, чтобы дитя малое, али меня поберечь… Вотъ самъ и погубилъ Ленечку. У страха-то, видно, глаза велики, не сообразилъ, что все тихимъ манеромъ обдѣлать было можно: и законнымъ его записать, и до смерти Андрея Андреевича никому не говорить о его существованіи. Послѣ смерти-то Андрея Андреевича нельзя было бы спорить противъ законности Ленечки… А вотъ, поди же ты, убоялся; мысли-то какія приходили, что вдругъ оправится Андрей Андреевичъ, да узнаетъ… Вотъ и погубилъ сынка… Будь онъ законный, все ему досталось бы… а теперь — никакихъ правовъ нѣтъ. Какія-нибудь три-четыре тысчонки, что на его имя положены, только и получитъ… Эхъ, Евдокимъ Семеновичъ, не умѣлъ ты о своихъ дѣтяхъ позаботиться!.. Да и о себѣ-то не слишкомъ похлопотллъ… Ты же ей все предоставилъ, ты ее научилъ все прибрать къ своимъ рукамъ, а теперь…»

У него на сердцѣ, по его собственному выраженію, точно камень тяжелый легъ.

IV.

Тяжелы были мѣсяцы болѣзни Евдокіи Яковлевны — тяжелы не только для нея одной, а и для окружающихъ. Для нихъ они, можетъ-быть, были еще болѣе тяжелы, чѣмъ для нея. Всѣ чувствовали, что они ходятъ по раскаленному желѣзу, между страхомъ и надеждой. То надѣялись, что вотъ-вотъ больной станетъ легче и ее уговорятъ написать духовное завѣщаніе, то отчаивались въ ея выздоровленіи и составляли планы, что слѣдуетъ и что можно присвоить себѣ. Болѣе всего волновала всѣхъ мысль о томъ, какъ бы не узнали о болѣзни старухи Зинаида Андреевна и Зоя Андреевна, такъ какъ безъ нихъ многое можно было прибрать къ рукамъ. Пріѣдутъ эти женщины — тогда бѣда: Зинаида Андреевна накричитъ, набушуетъ, наговорилъ дерзостей, такъ что во вѣкъ не забудешь. И тѣмъ больнѣе бывали всѣ ея дерзкія выходки, что онѣ всегда сопровождались вызывающимъ наглымъ смѣхомъ, точно она хотѣла сказать: «хочу вотъ и ругаю васъ, а вы молчать должны». Зоя Андреевна — та дойметъ не смѣхомъ, а нытьемъ, хуже чѣмъ бранью. А между тѣмъ какія онѣ наслѣдницы? Мать отъ нихъ отреклась, знать ихъ не хотѣла..

Среди этого лихорадочнаго напряженія всѣ даже и не замѣчали того, что они походили на преступниковъ, обдумывающихъ планъ грабежа. И вѣчно чопорный и приличный Чемезовъ со своей какъ бы одеревянѣлой фигурой, и херувимо-подобный, глупо-красивый Сельцовъ, оказывались настолько же алчными, какъ-и ихъ жены — хозяйственная и практичная Аделаида Андреевна и наивничающая и ребячащаяся Марья Андреевна. Алчность подавила всѣ другія характеристическія черты этихъ личностей. Они, какъ заговорщики, вдругъ сплотились въ одну шайку для одной цѣли. Обдумывая грабежъ, они успѣли отуманить голову даже Леонида, хрупкаго, вѣчно задумчиваго мальчугана, такъ что въ его умѣ только и повторялось одно слово: «нищій»… Только Евдокиму Семеновичу было недосугъ участвовать въ ихъ совѣщаніяхъ, въ ихъ соображеніяхъ, такъ какъ именно въ это время онъ былъ обремененъ, по горло заваленъ дѣлами. Ради этихъ дѣлъ онъ цѣлыя недѣли проводилъ въ отлучкѣ…

Наконецъ, всѣ въ звегинцевскомъ домѣ начали дышать свободнѣе, такъ какъ въ положеніи больной начало происходить замѣтное улучшеніе, и докторъ подавалъ надежду на болѣе или менѣе благопріятный исходъ. Въ самый разгаръ этихъ надеждъ, когда, казалось, чуть ли не завтра можно будетъ говорить съ больной о духовной, въ ея болѣзни случился тотъ страшный поворотъ, который окончательно сбилъ съ толку всѣхъ и заставилъ близкихъ больной лицъ приняться формально за грабежъ, остановленный только Евдокимомъ Семеновичемъ. Странно могло показаться только то, что Евдокимъ Семеновичъ, взволновавшійся при первомъ ударѣ Евдокіи Яковлевны, — при второмъ остался совершенно спокойнымъ, видимо свыкнувшись съ мыслью, что «на все воля Божія». Впрочемъ, это спокойствіе, можетъ-быть, происходило и вслѣдствіе того, что теперь онъ доподлинно узналъ или, вѣрнѣе сказать, вспомнилъ о существованіи духовнаго завѣщанія…