После нас (Шеллер-Михайлов) — ДО

ПОСЛѢ НАСЪ.

ПОВѢСТЬ.

I.

Было еще не поздно, но темно. На дворѣ стоялъ густой и мглистый сумракъ ненастнаго осенняго вечера. Онъ окутывалъ всю нѣсколько запущенную, подгородную барскую усадьбу, вырисовывавшуюся черною массою среди полуголыхъ вѣковыхъ деревьевъ. Только одинокіе огни, мелькавшіе то тутъ, то тамъ въ окнахъ нижняго этажа главнаго ея флигеля, говорили, что въ ней еще не замерла жизнь, несмотря на царившую здѣсь тишину…

Особенно мрачно смотрѣлъ въ этомъ главномъ флигелѣ обширный старинный залъ, въ два свѣта, съ хорами и съ облупившимися деревянными колоннами подъ бѣлый мраморъ, — залъ, должно-быть, видавшій въ былое время не мало пировъ и баловъ. Теперь онъ едва освѣщался небольшой лампой безъ абажура и матоваго стекла, поставленной кѣмъ-то, какъ бы мимоходомъ, у стѣны, на край жиденькаго, бѣлаго съ позолотой, столика въ стилѣ имперіи. Это, хотя и рѣжущее глаза, но ничтожное въ сравненіи съ размѣрами залы, освѣщеніе само по себѣ было недостаточно, но оно еще въ рачительной степени заслонялось колоннами, такъ что нѣкоторые углы комнаты казались совсѣмъ черными. Было очевидно, это эта лампочка предназначалась не для этой обширной комнаты и горѣла теперь тутъ только для того, чтобы люди, постоянно безшумно, какъ летучія мыши, шмыгавшія здѣсь въ этотъ вечеръ, не натыкались въ совершенной темнотѣ на какіе-нибудь предметы. Залъ смотрѣлъ въ этотъ ненастный вечеръ угрюмо и непривѣтливо. Написанныя на потолкѣ и подъ карнизами гирлянды з.елени и розъ казались совсѣмъ черными. За колоннами, отбрасывавшими на полъ и на стѣны мрачныя длинныя гѣни, словно кто-то прятался. Въ нижнія окна, выходившія въ «ггорону сада, точно фантастическіе призраки, заглядывали деревья, махая, наподобіе гигантскихъ рукъ, при порывахъ осенняго вѣтра, темными, голыми вѣтвями. Въ минуты полнаго затишья, когда на время смолкали дождь и порывы бури, въ пустомъ залѣ казалось, что гдѣ-то вверху нервно бьются о стекла крылья пойманной птицы. Это колеблющіяся вѣтви деревьевъ касались снаружи круглыхъ оконъ подъ потолкомъ. Какъ во всѣхъ слишкомъ обширныхъ пустыхъ покояхъ, въ залѣ казалось свѣжо. Этому впечатлѣнію холода содѣйствовали и шумъ бушевавшаго на дворѣ осенняго вѣтра, и неуютная обстановка зала съ жестокой и хрупкой тонконогой бѣлой мебелью въ сухомъ и однообразномъ стилѣ имперіи, и что-то торопливое въ движеніяхъ людей, то и дѣло проходившихъ черезъ этотъ залъ съ такимъ видомъ, какъ будто имъ было если не холодно, то жутко. Ощущеніе жуткости усиливалось еще болѣе отъ того, что всѣ встрѣчавшіеся между собою люди говорили здѣсь шопотомъ, отрывисто, какъ говорятъ въ домѣ, гдѣ есть опасно больной или покойникъ.

— Ну, что сказалъ сегодня докторъ? — остановила вопросомъ сгорбленнаго высокаго сѣдовласаго старика-руину съ пергаментнымъ лицомъ, сѣдыми подъ гребенку остриженными волосами, такими же сѣдыми баками и гладко выбритымъ подбородкомъ, такая же старая, но еще очень бодрая и дородная женщина въ бѣломъ чепцѣ на гладко причесанныхъ темныхъ волосахъ съ степенно сложенными на животѣ выхоленными руками.

Оба были типичными представителями степенныхъ слугъ стараго закала, давно уже вольными по закону, но все еще крѣпостными въ душѣ, — онъ въ роли камердинера, она въ роли ключницы.

— Что докторъ! Извѣстно, лѣкарство прописалъ! — отвѣтилъ брюзжащимъ тономъ старикъ. — Пей, значитъ, мажь, растирай, ставь компрессы! У нихъ одна манера. Развѣ это поможетъ? Священника нужно!

— Ну-у! Что это вы, Михаилъ Матвѣевичъ! Сейчасъ ужъ и священника!

— Что, ну-у? Извѣстно, если такая болѣзнь вдругъ приключилась, то, значитъ, и пользуйся случаемъ, что не умеръ безъ покаянія, — покайся! На покаяніе, значитъ, и срокъ даль Господь милосердный, коли не прибралъ разомъ.

— Что-жъ развѣ самъ-то Николай Даниловичъ уже говорилъ о священникѣ?

Старикъ махнулъ сердито рукой.

— Такъ, значитъ, и станетъ онъ объ этомъ думать! Бога-то кто нынче помнитъ?.. Меня сейчасъ обругалъ да прогналъ отъ себя за то, значитъ, что напомнилъ! Изъ ума, молъ, выживаетъ! Во грѣхахъ жилъ, во грѣхахъ, значить, и умереть хочетъ. Вмѣсто того, чтобъ, значитъ, о душѣ подумать, бранится только, что и лѣкарства-то не несутъ изъ аптеки, что и ванна-то еще не приготовлена… Глашка одна еще потрафляетъ… Барыню Анну Николаевну и ту съ глазъ гонитъ, зачѣмъ вздыхаетъ… А ей какъ, значитъ, не вздыхать? Умри онъ — ее и погонятъ… извѣстно: не законная жена… Людмила-то Гавриловна и Леонидъ Николаевичъ минуты ее не потерпятъ въ своемъ домѣ… не такіе люди…

Онъ оборвалъ рѣчь и строгимъ тономъ закончилъ:

— Не о ваннѣ бы надо думать Николаю Даниловичу, не о своемъ грѣшномъ тѣлѣ, а о томъ, чтобы не пришлось, значитъ, самому на томъ свѣтѣ отчетъ отдавать за грѣхи-то души неумытой, чтобы не пришлось каши, имъ заваренной, людямъ расхлебывать… Что послѣ насъ-то будетъ, объ этомъ нынче люди, значить, не думаютъ. Елена Никитична… для нихъ-то, значить, хоть трава не расти потомъ-то, послѣ насъ-то…

Выраженіе широкаго и круглаго лица старухи вдругъ приняло озабоченный видъ при напоминаніи о заваренной больнымъ кашѣ, которую придется расхлебывать людямъ, — тонкія недобрыя губы ея поджались, брови сдвинулись, въ зоркихъ, слегка лукавыхъ глазахъ появилось что-то сосредоточенное. Она спросила, пристально вглядываясь въ лицо парика:

— Не слыхали вы, Михаилъ Матвѣевичъ, что было прописано въ бумагѣ-то той, послѣ полученія которой у Николая Даниловича вдругъ недомоганіе это самое началось?

— Всѣ слышали, не я одинъ: разводъ не утвердили, — сухо и съ видимой неохотой отвѣтилъ старикъ.

Онъ не любилъ даже въ кругу „своихъ“ говорить о господскомъ „грѣхѣ“, какъ онъ называлъ бракоразводный процессъ любимаго барина.

— Знаю, знаю! — быстро перебила Елена Никитична. — Съ чего только не утвердили?.. Говорятъ: лжесвидѣтельство нашли…

— А ужъ это, Христосъ ихъ вѣдаетъ, что они тамъ шили, — холодно отвѣтилъ старикъ. — Неправедное дѣло, значитъ, затѣялъ Николай Даниловичъ, — вотъ и все: развѣ таинства-то нарушать — христіанское дѣло? Поди, и вѣнчаются-то люди только для того, чтобы, значитъ, это на вѣкъ было… не беззаконіе, а супружество, церковью благословенное… Учить жену не умѣлъ Николай Даниловичъ, ну, она, баба, значитъ, и спуталась… у бабья извѣстно…

Елена Никитична, въ свою очередь, не любившая разсужденій старика о бабахъ, нетерпѣливо перебила его:

— Это ихъ дѣло: училъ или не училъ; спуталась или не спуталась Людмила Гавриловна, а вотъ если лжесвидѣтельство нашли…

— Намъ-то что до этого?

— Да вы, Михаилъ Матвѣевичъ, въ умѣ, что ли, рехнулись? — запальчиво проговорила старуха. — Какъ это: намъ-то что до этого? Я думаю, Василій-то мнѣ роднымъ племянникомъ приходится, родной сестры Анисьи Никитичны, говорятъ люди, сынъ, да и вамъ-то онъ, чай, не чужой: на вашей же крестницѣ женатъ и благословляли-то ихъ вы передъ свадьбой…

— Такъ онъ-то тутъ, при чемъ? — недоумѣвающимъ тономъ спросилъ старикъ, хмуря нависшія сѣдыя брови.

Онъ всегда сердился, когда его ловили на забывчивости или недостаткѣ смекалки. Не даромъ же онъ всегда повторялъ, что его годы еще не Богъ вѣсть какіе, гордился тѣмъ, что онъ разсудительный мужчина, и пренебрежительно относился къ бабью, такъ какъ у бабья волосъ дологъ да умъ коротокъ.

— Да что это вы въ самомъ дѣлѣ! — загорячилась старуха. — При чемъ онъ тутъ, спрашиваете. А кто же свидѣтелемъ-то былъ грѣха Людмилы Гавриловны? Нашъ Василій да Маломыгинъ только и свидѣтели; Маломыгинъ-то и въ лицо не зналъ Людмилу Гавриловну и только Василій и могъ подтвердить, что это она. Если нашли лжесвидѣтельство…

— Такъ что же это вы, Елена Никитична, воображаете, значить, что Василій на такое грѣшное дѣло пошелъ бы, какъ лжесвидѣтельство? — въ свою очередь загорячился старикъ, перебивая ея рѣчь. — Да никогда, ни въ жизнь! Онъ самъ мнѣ сказывалъ, какъ все, значитъ, было, какъ пригласилъ его Маломыгинъ чайку попить, какъ они не въ ту комнату попали, какъ увидалъ онъ Людмилу…

Елена Никитична снова перебила слова старика:

— Да, знаю, знаю, какъ все было и какъ онъ засталъ Людмилу Гавриловну, потому объ этомъ и спрашиваю: не слыхали ли вы, какое такое лжесвидѣтельство могли найти и точно ли прописано въ полученной Николаемъ Даниловичемъ бумагѣ, что ради этого, именно разводъ его съ Людмилой Гавриловной не утвержденъ, а новое дѣло ею начато…

Разговоръ стариковъ перебила нарядно одѣтая молодая дѣвушка, румяная, здоровая, круглолицая. Она торопливо вбѣжала въ залъ, шурша накрахмаленными юбками, виляя на ходу боками съ своеобразнымъ кокетствомъ горничной изъ столичныхъ, и слегка запыхавшимся голосомъ задорно сказала старухѣ:

— Вы ключи унесли отъ буфета… а тутъ мнѣ безпремѣнно нужны то стаканы, то ложки…

— Покуда еще ключницей да экономкой, слава Богу, состою, — начала обидчиво старуха.

— Ахъ, что тутъ говорить, кто въ какихъ званіяхъ!.. Не до званіевъ теперь… хоть бы вы камеръ-фровой были… А ключи мнѣ безпрестанно теперь кажинную минуту нужны!.. Дѣловъ не оберешься… Барину не ждать ради нашихъ рацей, — рѣзко перебила горничная.

— Ключей не дамъ, а что нужно выдамъ, — еще болѣе рѣзко отвѣтила Елена Никитична. — Храни Богъ, что случится, — я за хозяйское добро въ отвѣтѣ буду, а не съ улицы люди, что сегодня здѣсь, а завтра съ вѣтромъ въ полѣ, — пояснила она строго и, ворча что-то, направилась развалистой утиной походкой изъ залы къ той двери, откуда прибѣжала горничная.

— Новая сидѣлка выщелкнулась! — сердито заворчалъ и Михаилъ Матвѣевичъ, хмуро провожая глазами удаляющуюся горничную, и, шаркая старческими ногами, направился въ противоположную сторону. — Руки у меня, значитъ, шаршавы стали; у Глашки мягче… копаюсь я, значитъ, а она проворнѣе… Прежде-то, при покойномъ еще баринѣ Давилѣ Борисовичѣ, — царство ему небесное, — бывало, порога спальни Николая Даниловича переступить не смѣла, значитъ, женская прислуга… распутства этого никогда старый баринъ не допускалъ въ домѣ… Сидѣлку разъ посовѣтовали для Николая Даниловича взять, когда, значитъ, онъ руку на скачкахъ сломалъ, и то, Господи! ни за что, ни за какія блага, не взяли, а подавай фельдшера… а тутъ…

Старикъ, продолжая ворчать себѣ подъ носъ и вздыхая, вышелъ. Залъ снова опустѣлъ на нѣсколько минутъ. Среди мертвой тишины слышалось опять только, какъ вверху бились снаружи вѣтви, о стекла круглыхъ оконъ. Потомъ опять отворилась дверь, за которой только-что скрылись Елена Никитична, и горничная, и въ полутьмѣ, мало-помалу вырисовались очертанія двухъ неспѣшно двигавшихся фигуръ, — одной мужской, другой женской.

— Такъ вы, докторъ, ничего не имѣете противъ консиліума? — спросила женщина, кутаясь какъ бы отъ холода въ бархатную накидку, опушенную мѣхомъ.

Она была не изъ крупныхъ, узкая въ кости, худощавая, съ лихорадочнымъ румянцемъ на впалыхъ щекахъ.

— Ничего не имѣю противъ, но едва ли это приведетъ къ чему-нибудь, — послышался осторожный отвѣтъ. — Болѣзнь теперь вполнѣ сразу выяснилась, сомнѣній, къ сожалѣнію, уже никакихъ нѣтъ… и не можетъ быть…

Молодой человѣкъ говорилъ сдержаннымъ, холодно вѣжливымъ и чуть-чуть заискивающимъ тономъ.

— Да, но все же… онъ желаетъ… сперва не хотѣлъ вовсе лѣчиться, жаловался на простое недомоганіе, скрывалъ все даже отъ васъ, не показываясь вамъ, чтобы вы не видали цвѣта его лица, а теперь требуетъ непремѣнно консиліума. Это надо сдѣлать для его успокоенія. Сама я совсѣмъ потеряла голову… съ ума схожу.

— Да, кстати, о васъ: вы отдохнули бы, Анна Николаевна, у себя… при вашихъ нервахъ это необходимо.» Тамъ, у постели больного, вы ничѣмъ не поможете…

— Отдыхать!.. Въ такое время! — воскликнула она.

Въ ея тонѣ послышалось такое выраженіе, точно ей предложили сдѣлать что-то чудовищное. Отдыхать, когда тутъ, рядомъ, тяжело болѣетъ такой близкій ей человѣкъ! Докторъ осторожно и мягко замѣтилъ:

— Но… но вы видите… онъ раздражается въ вашемъ присутствіи…

— Да, я не знаю, что это такое, — начала она уже слезливо.

— Это слѣдствіе его болѣзни… острая форма разстройства печени и нервное возбужденіе… ненормальность… Вы видите, что его сердитъ даже и то, что у васъ заплаканы глаза…

— Не могу же я смѣяться въ такія страшныя минуты! — опять обидѣлась она.

— Я же это все знаю, я же это все понимаю, но… ради его спокойствія — отдохните у себя и успокойтесь хоть немного, — опять предупредительно посовѣтовалъ докторъ.

Они говорили, неторопливо направляясь къ крайней двери зала со стороны передней. Доведя до нея свою спутницу, докторъ вѣжливо откланялся ей и заявилъ, что онъ сейчасъ же въ городъ пошлетъ за однимъ изъ своихъ собратьевъ и напишетъ другому, чтобы исполнить желаніе больного, насчетъ консиліума. Вѣроятно, не пройдетъ и часу, какъ два другіе доктора будутъ уже здѣсь вмѣстѣ съ нимъ. До города всего пять-шесть верстъ, лошади заложены, все сдѣлается быстро. Быстрота тутъ очень важна. Откланявшись, докторъ пошелъ къ той двери, въ которую вышелъ Михаилъ Матвѣевичъ, и почти столкнулся въ ней со старикомъ, очевидно, поджидавшимъ его за дверью въ передней.

— Ну, что, Мартынъ Мартыновичъ? — озабоченно спросилъ старикъ у молодого доктора, заискивающе глядя въ его глаза.

— Плохи, братъ, наши дѣла! — отвѣтилъ докторъ.

— Не встанетъ?

— День-полтора проживетъ еще, можетъ-быть, — сказалъ докторъ. — Долго эта болѣзнь не длится… иногда кончается все въ нѣсколько часовъ… Хуже всего то, что тутъ и лѣченье никакое не поможетъ… Случаевъ выздоровленія почти не бываетъ… совсѣмъ не бываетъ…

— О священникѣ-то вы говорили?

— Да что ты, братецъ! Убивать я его стану, что ли! Ему жить, во что бы то ни стало, хочется, а я вдругъ стану отравлять послѣдніе часы его жизни — говорить, что онъ умираетъ. При одномъ намекѣ на опасность, онъ изъ себя выходитъ. Какъ же тутъ говорить о священникѣ. Это, значитъ, яду подлить…

Докторъ сталъ надѣвать пальто въ передней при помощи дежурившаго здѣсь лакея.

— Мартынъ Мартыновичъ, да какъ же такъ, если во грѣхахъ умретъ, — сами мы, значитъ, отвѣчать за него передъ Богомъ будемъ… попущеніе этакое, значитъ, сдѣлали… Тоже дитё у него отъ Анны Николаевны незаконное… Боренька… сами знаете… безъ средствъ… духовной нѣтъ… Какъ Людмила Гавриловна съ Леонидомъ Николаевичемъ явится — что будетъ? Все оберутъ, и ихъ выгонятъ… Священникъ-то наставилъ бы, значитъ… Бореньку-то спасъ бы…

Въ голосѣ старика что-то дрогнуло.

— Ну, старина, это ужъ не докторское дѣло… Домашнія дѣла вы сами обдѣлывайте, какъ тамъ знаете, а мнѣ мѣшаться неловко въ эту кашу, тѣмъ болѣе, что больной временами не вполнѣ въ ясной памяти, — проговорилъ докторъ и поспѣшилъ выйти.

Старикъ, сокрушительно качая головой и вздыхая, опять, какъ не знающая покоя тѣнь, тяжело шаркая ногами, побрелъ куда-то черезъ пустой залъ.

II.

Черезъ двѣ комнаты отъ зала въ просторномъ кабинетѣ съ массивной дубовой мебелью, обитой темно-зеленымъ трипомъ, въ это время тоже уже горѣла лампа. Большая изъ дорогой бронзы, подъ моднымъ шелковымъ абажуромъ синяго цвѣта съ кружевами, она едва освѣщала комнату. Тѣмъ не менѣе, отъ этого и безъ того ослабленнаго свѣта была еще защищена половинкою легкихъ шелковыхъ ширмъ постель больного. Только вполнѣ освоившись съ полумракомъ, можно было болѣе или менѣе ясно разсмотрѣть его фигуру, его физіономію.

Это былъ еще далеко не старый человѣкъ, едва ли дожившій до сорока пяти-шести лѣтъ.

На видъ же ему нельзя было дать и тридцати, даже и теперь, когда цвѣіъ его лица принялъ тотъ характерный оттѣнокъ, который ясно говорилъ о родѣ его болѣзни, — о разлитіи желчи и остромъ страданіи печени. Его черные вьющіеся волосы, спутавшіеся и разметавшіеся теперь по бѣлой подушкѣ, были очень густы; черныя же брови были тонки и правильны, носъ, съ легкой горбинкой и маленькими нервными ноздрями, былъ тонокъ и красивъ; красиво очерченныя уши просто изумляли своею миніатюрностью, губы, слегка чувственныя, отличались замѣчательной правильностью и, можетъ-быть, именно потому выхоленнымъ, загнутымъ съ боковъ кверху усикамъ заботливо придавались такая форма, что они не скрывали красоты этихъ губъ; можетъ-быть, эти усики, напоминавшіе только-что пробившіеся усики юношей, болѣе всего способствовали моложавости этого лица, говорившаго каждою своею чертою не только о томъ, что оно красиво, но и о томъ, что эта красивость холилась, что за ней ухаживали неустанно въ теченіе всей жизни, точно именно въ нея-то и была вся сущность жизни: отнимите красоту, и жизнь не будетъ стоить выѣденнаго яйца.

Это лицо въ данную минуту носило на себѣ выраженіе тупого страданія, болѣзненной сонливости, но уже не искажалось, какъ за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ, болѣзненными гримасами и подергиваніями: для больного, видимо, насталъ періодъ хотя временнаго успокоенія: онъ полудремотно лежалъ на спинѣ, ослабѣвшій, затихшій, отдыхая отъ недавнихъ мучительныхъ приступовъ боли въ правой подреберной области.

— Глаша, докторъ ушелъ? — слабымъ голосомъ спросилъ онъ.

Сидѣвшая около ширмъ молодая и здоровая горничная, только-что обмѣнявшаяся въ залѣ колкостями съ Еленой Никитичной, отозвалась привѣтливымъ и бодрымъ голосомъ:

— Ушелъ-съ, Николай Даниловичъ. Черезъ часъ обѣщалъ съ другими докторами изъ города пріѣхать.

Въ ея немного пѣвучемъ голосѣ теперь не было и намека на тотъ строптивый тонъ, которымъ она только-что говорила съ Еленой Никитичной, считая нужнымъ «обрвать эту утицу».

— Ничего они всѣ не понимаютъ… — сталъ едва слышнымъ голосомъ капризно жаловаться больной. — У здороваго человѣка одинъ маленькій кусочекъ въ тѣлѣ заболѣлъ, а они ничего не могутъ подѣлать… И этому полячишкѣ только истерики Анны Николаевны лѣчить… это они всѣ могутъ…

Онъ уже какъ будто усталъ говорить и, безсознательно, боясь новыхъ приступовъ боли, замолчалъ на нѣсколько минутъ, закрывъ глаза. Физической боли онъ боялся и прежде до того, что при однихъ разсказахъ о переломахъ костей, объ операціяхъ у него пробѣгалъ по спинѣ легкій холодъ. Съ словомъ «докторъ» въ его воображеніи соединялись всегда понятія о какихъ-то мученіяхъ, и онъ называлъ всѣхъ ихъ «живодерами», «костоломами», капризничая, какъ женщина, изъ-за того, что ни одинъ докторъ не можетъ сейчасъ помочь въ болѣзни. Его голова немного скатилась на-бокъ въ полудремотѣ.

— Глаша, поправь мнѣ подушку, — опять послышался его голосъ.

Глаша встала и легкими шагами подошла къ его постели. Она слегка на ладони приподняла подъ щеку его голову и другой рукой ловко подправила подушку.

— Вотъ теперь и ловко, — сказалъ онъ. — Какія мягкія у тебя руки, точно у барышни… А Анна Николаевна ушла?

— Ушли-съ!

— Хныкать пошла… точно умираетъ человѣкъ, что всѣ кругомъ хнычутъ… дѣла не умѣютъ дѣлать, а хнычутъ… точно не знаютъ, что мнѣ это приноситъ вредъ… только о себѣ и думаютъ… Ты вѣдь вотъ видѣла, я весь еще здоровый, бокъ только заболѣлъ и желчь разлилась… докторъ даже думалъ, не попала ли какая отрава… когда тошнило… а самъ я здоровъ!..

— Да, помилуйте, Николай Даниловичъ, кого же и здоровымъ послѣ того звать, коли вы не здоровый. Кровь съ молокомъ, совсѣмъ молодые… — пѣвуче увѣрила Глаша.

Она не безъ гордости думала о томъ, что никто не умѣетъ такъ «потрафлять» барину, какъ она.

— Я и говорю… какіе и годы мои… всего сорокъ два года, — убавилъ онъ свои года, забывъ даже, что всѣмъ въ домѣ извѣстно, что его старшему сыну двадцать второй годъ пошелъ. — Сомовы по семидесяти лѣтъ жили… а мнѣ всего сорокъ два… Кусочекъ какой-то въ боку… въ печени, что ли?.. заболѣлъ, кровь изъ правой ноздри пошла немного, ну, тоже желчь, рвота отъ нея… рвота даже полезна… желудокъ это очищаетъ… а они… одни плачутъ, другіе не знаютъ, что со мной дѣлать, третьи… священника вонъ этотъ" старый мой дуракъ, Мишка Таптыгинъ, вздумалъ звать… Раздражилъ, только… Все думаетъ, что я еще маленькій… сосунокъ…

У больного оборвался голосъ.

— Извѣстно, изъ ума выживаетъ Михаилъ Матвѣевичъ, — проговорила Глаша. — Обижается тоже, что не онъ ходить за вами. Гдѣ же ему? Вашему тѣлу нужны ручки мягкія, нѣжныя… а не его лапы старыя.

По лицу больного скользнула слабая кривая усмѣшка. Въ ней было теперь что-то дѣтское, какъ и во всѣхъ его жалобахъ и капризахъ.

— Я засну теперь… Нѣсколько дней не спалъ отъ головной боли, такъ ослабѣлъ… тоже и аппетита не было, тошнило все… не мудрено ослабѣть… Ты, Глаша, никого не пускай… и Аннѣ Николаевнѣ скажи, что просилъ уйти, не безпокоить… непремѣнно скажи… вздыхаетъ все… Чего вздыхать, когда это меня безпокоить?.. Мое здоровье беречь нужно, а они только о себѣ думаютъ…

— Слушаю-съ… вамъ извѣстно, покой нуженъ, а не то, чтобы на чужія слезы смотрѣть, — согласилась Глаша. — При чужихъ слезахъ-то безъ болѣзни болѣзнь!..

— Вотъ ты умная, понимаешь это…

— Да ужъ какъ же не понять, до безчувствія такого дойти…

Больной замолчалъ и опять сталъ дремать.

Въ головѣ его проносились обрывки мыслей, хаосъ воспоминаній, смутные образы… Какъ вѣрно замѣтила Глаша: «ему покой нуженъ, а не то, чтобы на чужія слезы смотрѣть». Вотъ вѣдь совсѣмъ простая дѣвушка, можетъ-быть, неграмотная даже, а понимаетъ то, чего не понимаетъ Анна Николаевна. Анна Николаевна никогда не понимала, что «при чужихъ слезахъ безъ болѣзни болѣзнь», и плакала, плакала изъ-за каждаго пустяка… Этимъ и его жизнь искалѣчила… Она только и умѣетъ любить при полномъ здоровьѣ, при неизмѣнныхъ удачахъ… Никакихъ жертвъ любимому человѣку, никакихъ уступокъ враждебнымъ обстоятельствамъ!.. Такъ жить нельзя… Надо умѣть идти на компромиссы, когда нужно. Безъ компромиссовъ жить невозможно… Вотъ почему онъ и былъ съ нею вполнѣ счастливъ, въ сущности, только пять-шесть мѣсяцевъ — устраивали потихоньку свиданія, ѣздили тайкомъ за городъ, наслаждались сладостью запретныхъ поцѣлуевъ, незаконной связью, какъ настоящіе школьники, обманывающіе старшихъ, вплоть до того проклятаго дня, когда она почувствовала, что готовится сдѣлаться матерью. Тутъ и началась отрава слезъ, при которыхъ безъ болѣзни болѣзнь. Ребенокъ еще не родился, было еще неизвѣстно, кто родится и будетъ ли дитя живо, а уже у нея начались истерики изъ-за того, что мальчикъ — она и сама терзалась, и его, Николая Даниловича, терзала заранѣе мыслью, что родится непремѣнно мальчикъ! — будетъ незаконнорожденный, какой-то мѣщанинъ Ивановъ или Николаевъ, когда его отецъ потомственный дворянинъ Сомовъ. Куда его опредѣлить? Какую карьеру можно составить ему? Какъ выяснить ему, почему онъ не носитъ фамиліи отца? — И все кончалось слезами, истериками и непремѣннымъ требованіемъ публичнаго скандала — развода съ Людмилой Гавриловной, признанія незаконнорожденности двоихъ младшихъ дѣтей послѣдней, родившихся за границей. Въ сущности, сколько тутъ было съ ея стороны жестокости по отношенію къ нему, по отношенію къ той женщинѣ — къ его женѣ, по отношенію къ ея дѣтямъ. Онъ вѣдь давно зналъ о невѣрности жены, но смотрѣлъ на это сквозь пальцы. Можетъ-быть, даже онъ самъ былъ виноватъ въ этой невѣрности: на второй годъ послѣ женитьбы онъ заболѣлъ, долго лѣчился за границей, ну, молодая женщина и сбилась съ пути. Удивительная тоже женщина Людмила Гавриловна: никогда ничего не забывала, ничего не прощала. Жаловаться не станетъ, упрекать не станетъ, а отомститъ жестоко, безсердечно. Вотъ и ему отомстила за его легкомысліе. Онъ это понималъ и смотрѣлъ сквозь пальцы на ея жизнь. Il faisait bonne mine au mauvais jeu. Въ обществѣ, впрочемъ, и нельзя иначе поступать. Афишировать эти случаи въ свѣтѣ не всегда удобно, не желая быть смѣшнымъ. Тутъ приходится только расплачиваться тою же монетою, невѣрностью за невѣрность. Онъ такъ и дѣлалъ, а она, Анна Николаевна, потребовала развода, скандала… Ради Анны Николаевны ему пришлось бросить военную службу въ гвардіи, гдѣ онъ такъ удачно шелъ впередъ; потомъ пришлось скитаться съ нею то за границей, то въ деревнѣ, пока длился этотъ скандалъ развода и незаконной связи. Сколько все это поглотило денегъ, сколько все это вызвало грязныхъ сдѣлокъ! Ему тошно вспомнить обо всѣхъ этихъ адвокатахъ, ходатаяхъ по дѣламъ. Они не боятся никакихъ грязныхъ сдѣлокъ: имъ нечего терять, имъ только бы получить деньги… Насколько это измучило его, онъ и самъ не понималъ до того утра, когда, вмѣсто ожидаемаго извѣстія объ окончаніи дѣла, онъ вдругъ получилъ неожиданный отвѣтъ, что Людмилой Гавриловной поднялось какое-то встрѣчное дѣло о лжесвидѣтельствѣ. Онъ даже и не зналъ, что за грязную интригу подвелъ его адвокатъ, чтобы обвинить Людмилу Гавриловну. Если бы у него впередъ спросили на это разрѣшеніе — онъ не согласился бы. Но они, ходатаи по дѣламъ, взялись все устроить — и устроили!.. Тутъ-то у него и разлилась желчь, началась безсонница, пропалъ аппетитъ, поднялись тошноты, кровотеченія. Хуже всего эти боли въ животѣ, въ правомъ боку, судороги. Отъ нихъ онъ даже слегъ вчера, увидавъ, что тутъ нельзя лѣчиться своими средствами… горчичниками… ваннами… что надо обратиться къ живодерамъ-докторамъ… Анна Николаевна виновата въ томъ, что она съ перваго раза, когда они только сошлись, не поняла такой простой, такой обыденной сущности ихъ связи и обратила все въ драму, забывъ, что все это должно было кончиться, какъ и началось, водевилемъ, опереткой. Такія связи въ свѣтѣ на каждомъ шагу, никто не ошибается относительно ихъ характера. Это flirt — немножко болѣе, немножко менѣе, но только flirt… И онъ тоже хорошъ! На его вѣку было столько такихъ мимолетныхъ увлеченій. Не пересчитать даже всѣхъ этихъ шалостей. Не даромъ же онъ слылъ красавцемъ. Бабочки вокругъ него слетались, какъ вокругъ огонька. И всегда все было такъ ясно и просто. Сходились безъ клятвъ, разставались безъ проклятій. И вдругъ эти слезы, истерики, скандалы заставили его попасть подъ башмакъ этой «карманной женщины», исковеркали всю его жизнь, совершенно измѣнили его характеръ. Чего стоилъ и нравственно, и матеріально одинъ бракоразводный процессъ съ Людмилой Гавриловной! Онъ боялся даже входить въ подробности тѣхъ средствъ, какія пускалъ въ ходъ его адвокатъ Трофимовъ для достиженія своей цѣли. Вся эта грязь ему претила! А теперь ничего не подѣлать, зашли уже слишкомъ далеко… И ужаснѣе всего то, что она-то сама стала ему противна — физически противна. Скелетъ какой-то съ красненькимъ носикомъ!.. Голоса ея не можетъ слышать спокойно. Когда она говоритъ, ему кажется, что она непремѣнно къ кому-нибудь придирается, на кого-то жалуется! Иногда онъ доходилъ до такого малодушія, что въ послѣднее время напивался на ночь, чтобы забыть все, начиная со слезъ Анны Николаевны, и уснуть сномъ пьянаго. Что же тутъ удивительнаго? Чужія слезы это безъ болѣзни болѣзнь, а тутъ слезы каждый день, изъ-за всякаго пустяка… Глаша простая дѣвушка, а понимаетъ это. Не зналъ онъ прежде цѣны этимъ простымъ, несложнымъ натурамъ…

— Не приказали впускать никого, — послышался настойчивый шопотъ Глаши за ширмой.

— Да ты съ ума сошла, Глафира! — нетерпѣливо произнесъ другой голосъ, жидкій и звонкій.

— Ей-Богу-съ, Анна Николаевна! Барину покой нуженъ-съ! Все и нездоровье ихъ отъ безпокойства этого самаго, — не безъ ѣдкости убѣждала Глаша. — Не будь безпокойства, здоровешеньки бы были… съ ихъ-то комплекціей въ спокойствѣ люди до ста лѣтъ доживаютъ…

— Ты забываешься, дрянная дѣвчонка! — уже возвысила голосъ Анна Николаевна, и въ немъ послышалась жалобная плаксивость.

Николай Даниловичъ тревожно зашевелился; ему показалось, что опять онъ почувствовалъ боль въ боку, судороги, и онъ слабымъ голосомъ застоналъ:

— Что тамъ? Что? Господи, ни минуты покою!

Глаша бросилась за ширмы.

— Дайте, я посмотрю… компрессъ не сдвинулся ли?… Потерпите, голубчикъ-баринъ; сейчасъ доктора пріѣдутъ, — то шептала Глаша, щупая подъ одѣяломъ компрессъ и ловкой и гладкой рукой скользя по тѣлу больного подъ простыней.

— Судороги, опять судороги, потри, — слабо просилъ больной.

Глаша начала слегка растирать его ноги.

За ширыой показалась Анна Николаевна съ глазами, покраснѣвшими отъ слезъ.

— Уйдите ради Бога… только сталъ дремать… совсѣмъ хорошо стало… выздоравливать началъ… такъ нѣтъ, разбудили… опять боли начались… — заговорилъ отрывисто больной, капризнымъ ноющимъ тономъ. — И все тѣ же слезы, слезы… всю жизнь слезы… Я долженъ плакать, а не вы, потому что у меня боль, а не у васъ… моя жизнь отравлена, а не ваша… Вы только о себѣ думаете и убьете меня, тогда вспомните, что меня нужно было беречь… Ахъ, Господи! — вырвалось у него болѣзненное восклицаніе.

Глаша успокаивала его.

— Успокойтесь, голубчикъ-баринъ. Вамъ спокой нуженъ. Я вотъ поглажу — и пройдетъ опять!

Она растирала его тѣло, поправляла подушку, простыню, сорочку. Утѣшала, что сейчасъ пріѣдутъ доктора. Шептала, какъ ребенку, ласкательныя имена. Между нею и больнымъ въ нѣсколько послѣднихъ часовъ, въ двое сутокъ, установилась какая-то особенная фамильярность. У Анны Николаевны текли по лицу неудержимыя слезы. Она чувствовала, что онѣ упадутъ на бѣлье или на тѣло больного, если она только подойдетъ близко къ его постели. Этого будетъ достаточно, чтобы начались новые крики и стоны. Въ теченіе его недолгой болѣзни, особенно въ послѣдніе два дня, было нѣсколько минутъ, когда онъ доходилъ чуть не до бѣшенства, смѣнявшагося быстро новымъ упадкомъ силъ. Боязнь за новые болѣзненные припадки и рѣзкіе упреки больного и чувство обиды на эту безстыдную «дѣвчонку», сумѣвшую вдругъ сдѣлаться ему ближе, чѣмъ она, боролись въ ея душѣ.

Она еще не сообразила, какъ ей поступить, когда въ кабинетъ, едва слышною походкою, по мягкому ковру вошелъ ихъ молодой домашній докторъ съ извѣстіемъ, что его коллеги пріѣхали и ждутъ только позволенія войти къ больному. Больной обрадовался, заволновался и тотчасъ же снова началъ стонать отъ кажущихся болей. Когда ихъ даже не было, — ему все казалось теперь, что онѣ нестерпимо сильны, какъ только его что-нибудь начинало волновать и раздражать.

III.

Анна Николаевна уже давно сидѣла въ своемъ, похожемъ на голубую бонбоньерку, отдѣланномъ кретономъ будуарѣ и неутѣшно плакала, кутаясь въ свою бархатную накидку, цвѣта темныхъ вишень, опушенную собольимъ мѣтокъ.

Это была, одна изъ тѣхъ женщинъ, которыми во время ихъ ранней молодости мужчины увлекаются, какъ прелестными игрушками, и которыя, какъ быстро линяющія игрушки, очень рано изнашиваются. Онѣ кажутся хорошенькими, покуда ихъ личики остаются полненькими, румяными и свѣжими, и многіе люди, смотря на нихъ, не отдаютъ себѣ отчета въ томъ, что тутъ привлекательна вовсе не красота, а только свѣжесть молодости. Маленькая, худенькая, бѣлокуренькая, съ фигуркой и личикомъ физически недоразвившейся дѣвочки, она особенно въ минуты горя и слезъ — сильно напоминала безпомощнаго, обиженнаго ребенка, съ лицомъ въ кулачокъ, съ покраснѣвшимъ кончикомъ носика. Такихъ же минутъ, въ ея недолгой жизни, было уже не мало, и она, помня исключительно только объ нихъ, часто называла себя «несчастной». Если считать безпомощность за несчастіе, то Анна Николаевна была права и могла бы даже сказать, что трудно найти женщину болѣе несчастную, чѣмъ она.

Казалось, сама судьба создаіа ее для того, чтобы ею только играли, какъ маленькимъ котенкомъ, нося ее на рукахъ, лаская и цѣлуя. Это, должно-быть, понимали всѣ окружающіе ее люди, начиная съ институтокъ, сразу давшихъ ей названіе «кисы» и «кисочки» и таскавшихъ ее на рукахъ даже и тогда, когда за это стыдили и бранили уже давно позеленѣвшія отъ вѣчной желчи классныя дѣвы. Малолѣтней она считалась чуть не до той поры, когда, почти прямо съ институтской скамьи, она попала подъ вѣнецъ съ сносно обезпеченнымъ и съ довольно пожилымъ лицомъ — Петромъ Петровичемъ Горяйновымъ. Впрочемъ, послѣ этого переворота въ ея жизни, амплуа ребенка осталось за нею: какъ наивничавшія институтки вѣчно носили на рукахъ и держали на колѣняхъ свою «кису», такъ не по лѣтамъ влюбившійся въ нее, достаточно пожившій и вѣчно праздный, добивавшійся чиновъ однѣми подачками на благотворительныя учрежденія, Горяйновъ, наивничая не хуже институтокъ, тоже носился со своей «кошечкой», благо она принадлежала къ породѣ тѣхъ неразборчивыхъ созданій, которыя ластятся ко всѣмъ, кто самъ приласкаетъ ихъ. Но что проходило безнаказанно для юныхъ институтокъ, то не прошло безнаказанно для пожилого человѣка, вздумавшаго превратиться въ мальчугана; менѣе чѣмъ черезъ годъ мужъ былъ разбитъ параличомъ, а уже черезъ два года кошечка была вдовою безъ пенсіи и почти безъ средствъ, обобранная родными Горяйнова, и должна была пріютиться снова у старой тетки, Прасковьи Михайловны Хрущовой.

Старая тетка, изъ безсмертныхъ фрейлинъ, была стара и брюзглива уже и тогда, когда она сбыла свою оставшуюся на ея рукахъ племянницу-сироту въ институтъ, чтобы избавиться отъ несносной «обузы»; конечно, еще преклоннѣе по возрасту, а потому и еще брюзгливѣе была она тогда, когда племянница-сирота вышла изъ института и когда къ ней присватался «старый дуракъ», какъ называла мысленно старая тетка Петра Петровича Горяйнова, при помощи котораго, однако, она поспѣшила опять избавиться отъ несносной «обузы»; наконецъ, еще дряхлѣе и еще невыносимѣе брюзгливой сдѣлалась тетка тогда, когда несносная «обуза», черезъ два года послѣ замужества, опять очутилась въ ея домѣ, не имѣя возможности, ради свѣтскихъ приличій, а, можетъ-быть, и ограниченности оставшихся у нея средствъ, въ качествѣ девятнадцати или двадцатилѣтней вдовы жить одиноко.

Съ этого времени для Анны Николаевны настала пора жалобъ и слезъ, такъ какъ ее перестали носить на рукахъ, перестали считать «кисой», «кисочкой», а только ворчали на нее за все и про все, какъ умѣютъ ворчать только праздныя старухи-дѣвственницы.

— Что это ты, Нина, по комнатѣ носишься, какъ угорѣлая, только вѣтеръ поднимаешь, — начиналось брюзжанье тетки при первомъ удобномъ случаѣ. — Пожара, кажется, моя милая, нигдѣ нѣтъ! — съ ироніей говорила тетка, хмуря широкія и черныя, какъ смоль, брови, почти сросшіяся на переносьѣ, — Это горничнымъ дѣвкамъ подобаетъ такъ метаться, а порядочная женщина изъ свѣта должна ходить степенно и прилично, дабы ее никто, Богъ вѣсть, за кого не принялъ. Слава Богу, ты не вертихвостка какая-нибудь, а вдова статскаго совѣтника, хотя и штатская, а все же чуть не генеральша… И тоже взяли нынче моду, какъ чесаться. Челки какія-то на лбу носятъ, boucles d’amour, кудерки изъ трехъ волосъ на лбу взбиваютъ. Въ наше время при блаженной памяти государынѣ императницѣ Александрѣ Ѳеодоровнѣ завсегда гладко волосы чесали, à la Дармштадтъ тоже прическу носили потомъ, на уши степенно волосы зачесывали, а если на балъ и дѣлали локоны, то съ боковъ, а не на лобъ бахромы какія-то спускали не то по-лошадиному, не то по-чухонски. Да что говорить о свѣтскихъ женщинахъ, — возьми Марію Тальони, либо Фанни Эльснеръ — танцорки простыя были, а причесаны всегда, бывало, и прилично, и скромно. У васъ же, что за мода завелась? Гладишь на васъ иногда и думаешь, что трепалъ васъ сейчасъ кто-нибудь за вихры… И должна я тебѣ разъ и навсегда тоже замѣтить, что не пристало тебѣ, мать моя, на простыхъ ванькахъ одной по гостинымъ дворамъ трепаться, икъ вотъ вчера ты изволила ѣздить, ибо, Богъ вѣсть, за кого тебя принять могутъ… Ежели-жъ такъ приспичило самой по магазейнамъ ѣздить, да карета была но свободна, то взяла бы моего Ѳому, пущай на облучкѣ у извозчика сидитъ, дабы прилично было. Онъ человѣкъ старый, конечно, защиты никакой не окажетъ, походя спитъ, но все же увидятъ, что не горничная, молъ, дѣвка на ванькѣ тащится, а порядочная дама со своимъ ливрейнымъ лакеемъ ѣдетъ…