Пролетариат во Франции 1789-1852 гг (Шеллер-Михайлов) — ДО

ПРОЛЕТАРІАТЪ ВО ФРАНЦІИ 1789—1852 гг.

I. Введеніе

II. Первая революція

III. Первая имперія

IV. Реставрація

V. Іюльская монархія

VI. Республика

I. ВВЕДЕНІЕ.

I.

Изучая законы труда и положенія бѣдныхъ классовъ народа, мы не занимается исключительно одною матеріальною стороною дѣла, говоритъ одинъ изъ нѣмецкихъ изслѣдователей рабочаго вопроса во Франціи. Намъ дѣлаются ясными и многія темныя стороны общества, и непонятыя до сихъ поръ отношенія людей другъ къ другу, и внутренняя необходимость прогресса. Понять несчастія — значитъ понять исторію, Потому что она есть не что иное, какъ мученичество человѣчества. Въ извѣстномъ смыслѣ, можно сказать: исторія есть развитіе сознанія матеріальныхъ нуждъ и идеальныхъ границъ человѣчества. Этому нисколько не противорѣчитъ то обстоятельство, что, несмотря на все возрастающее сознаніе матеріальныхъ нуждъ, сами нужды постоянно уменьшаются. Неравномѣрное распредѣленіе имуществъ за сто лѣтъ было больше, чѣмъ теперь. Но бѣдняки становятся тѣмъ бѣднѣе, чѣмъ болѣе они образованы, чѣмъ яснѣе становится имъ ихъ положеніе. Люди начинаютъ сознавать свою наготу не впотьмахъ, но только тогда, когда пройдетъ ночь. Конечно, народъ въ прошломъ столѣтіи былъ несчастнѣе, нежели въ настоящее время, но теперь его несчастіе выставлено на показъ, а прежде оно забивалось въ темный уголъ. Противорѣчія и потребности общества освѣтились болѣе яркимъ и рѣзкимъ свѣтомъ при помощи промышленности. Промышленность — это явленіе новѣйшаго времени, неизвѣстное старому. Рядомъ съ офиціальнымъ міромъ, въ Западной Европѣ существуетъ неофиціальное, непризнанное царство людей будущаго, людей труда, сфера рабочихъ классовъ. Эта новая сила долгое время держалась въ черномъ тѣлѣ и считалась чуть ли не опасною, но, наконецъ, исторія обратила на нее вниманіе, вывела ее на свѣтъ и не успокоится до тѣхъ поръ, пока не создастъ лучшихъ условій жизни для этой массы.

Нигдѣ не можетъ быть поучительнѣе наблюденіе надъ рабочимъ классомъ, какъ во Франціи. Это тѣмъ болѣе удобно въ настоящее время, что въ самой Франціи смотрятъ на дѣло болѣе хладнокровно, чѣмъ смотрѣли прежде. Теперь работникъ означаетъ тамъ просто человѣка, живущаго трудомъ, тогда какъ еще за нѣсколько лѣтъ это слово непріятно говорило о требованіяхъ подавленной части общества. Блуза, казавшаяся въ Парижѣ до второго декабря мундиромъ людей будущности, потеряла всю свою важность и у входовъ публичныхъ выставокъ и садовъ снова можно прочесть краснорѣчивыя слова: «лицамъ, одѣтымъ въ блузы, входъ воспрещается». Журналы, редактированные работниками и основанные на мѣдные гроши изъ ихъ сбереженій, давно прекратились. Клубы ихъ разсѣяны. Публичные банкеты стали невозможны. Безчисленныя попытки къ эмансипаціи исчезли безслѣдно и смолкли голоса ея прежнихъ проповѣдниковъ. Но путь для рабочихъ намѣченъ, и они неуклонно идутъ по этому пути, основывая ассоціаціи. Среди этого спокойствія удобнѣе всего разсматривать прошлое съ его хорошими и дурными сторонами и дѣлать заключеніе о будущемъ. Самый интересный эпизодъ изъ новѣйшей исторіи рабочихъ во Франціи составляютъ ихъ попытки достигнуть благосостоянія при помощи устройства рабочихъ ассоціацій, такъ какъ послѣднія отражаютъ въ себѣ не только духъ французскихъ рабочихъ, но и вліяніе на нихъ тѣхъ или другихъ партій, занимавшихся разрѣшеніемъ вопроса о производительности и потребленіи.

Что касается до вопроса о производительности, то тутъ соглашались почти всѣ партіи еще до 1848 года и говорили, что работники должны соединяться въ общества, чтобы успѣшно производить. Устройство производительныхъ обществъ или ассоціацій проповѣдывали журналы всѣхъ оттѣнковъ: «National», съ его союзниками, «Atelier» и «Revue Nationale»; «Charité» и даже «Annales de la Fraternité» или «Revue Populaire», предлагая скромныя мѣры и видя все въ розовомъ свѣтѣ, сходились на этомъ пунктѣ съ болѣе рѣзкими и отважными дѣятелями. Яблокомъ раздора, и разногласія всѣхъ западно-европейскихъ партій, занимавшихся общественными экономическими теоріями, былъ только одинъ вопросъ о томъ, какъ должно быть организовано въ ассоціаціяхъ распредѣленіе и потребленіе плодовъ. Причина этого явленія очень понятна. Наука старается облегчить человѣческій трудъ и, въ то же время, улучшить человѣческую жизнь. Ей легко было понять, что людямъ удобнѣе трудиться вмѣстѣ, сообща, раздѣляя работы такъ, чтобы Петръ дѣлалъ то, чего не умѣете дѣлать Иванъ, и наоборотъ, или даже просто оба дѣлали бы одно и то же дѣло, но закупали бы вмѣстѣ матеріалы для своихъ работъ, что очень выгодно, и вмѣстѣ продавали бы свои произведенія, что тоже представляетъ не мало удобствъ, прекращая эксплуатацію со стороны покупщиковъ, прижимающихъ отдѣльнаго продавца-работника и не могущихъ прижать цѣлое общество работниковъ-продавцовъ и сбить цѣну съ ихъ произведеній. Самые отсталые люди не могли спорить противъ этихъ очевидныхъ истинъ и понимали, что дѣло производительныхъ рабочихъ ассоціацій не есть что-нибудь исключительное, новое, и потому, можетъ-быть, опасное. Они понимали, что эти общины есть не что иное, какъ снимки съ коммерческихъ и фабричныхъ компаній въ рабочемъ классѣ; вся разница между тѣми и другими заключалась въ томъ, что въ рабочихъ обществахъ вносился общій трудъ, а въ купеческихъ компаніяхъ — капиталъ. Въ обоихъ случаяхъ была очевидною польза всего народонаселенія. Продукты удешевлялись, промышленность развивалась, руки находили дѣло, тишина и спокойствіе водворялись.

Но рабочія ассоціаціи составлялись не только для непосредственной пользы всего народонаселенія, но и для частной пользы Ивана и Петра, членовъ одной и той же рабочей общины. И тому, и другому было легче работать сообща, но это облегченіе не разрѣшало всѣхъ вопросовъ ассоціацій. Иванъ и Петръ, люди съ разными силами, но съ одинаковыми потребностями. Тутъ возникъ невольный, нерѣшенный до сихъ поръ никѣмъ, вопросъ: какъ распредѣлить между этими лицами количество труда и количество заработка? «Свободный союзъ капитала, труда и таланта, говорили одни, долженъ соединяться съ соотвѣтствующимъ, математически точно расчисленнымъ, но праву каждаго раздѣленіемъ прибыли». — «Каждому по его работѣ» — суживали другіе это правило. — «Нужно ли, спрашивали третьи, заставить сильнаго, одинокаго Ивана работать вдвое болѣе, чѣмъ слабаго семейнаго Петра, и дать первому столько же денегъ, сколько послѣднему, или заплатить Петру столько, сколько онъ могъ, заработать, и оставить его погибать въ нищетѣ и выращать необразованныхъ дѣтей, тогда какъ Иванъ будетъ не только жить въ довольствѣ, но и скопить значительныя суммы для -воспитанія и даже для праздной жизни своихъ будущихъ дѣтей? Не слѣдуетъ ли давать, каждому столько заработной платы, сколько ему нужно, и столько; работы, сколько онъ можетъ исполнить?» Самый безпощадный и оригинальный цѣнитель всѣхъ существовавшихъ экономическихъ, теорій, Прудонъ, возражалъ на это очень энергично, и замѣтилъ, что слабый Петръ можетъ опредѣлить свои способности къ труду цифрою 90, когда онѣ будутъ равняться цифрѣ 100, а потребности цифрою 100, когда онѣ будутъ равняться цифрѣ 90. Такимъ образомъ. Петръ успѣетъ обмануть общество на 20 %. Другіе противники говорили почти то же, но другими словами. Они доказывали невозможность подобнаго распредѣленія и преждевременность появленія этой гуманной, но неприложимой къ дѣлу теоріи многими доводами. Во-первыхъ, говорили они, какъ опредѣлить потребности? Наука еще не выработала на это отвѣта. Нужны ли человѣку только пища, кровъ и одежда, или нужны, ему и наслажденія въ родѣ чтенія романовъ, поэтическихъ и- ученыхъ произведеній, слушанія музыки, посѣщенія театровъ и т. п.? Все это.можетъ вліять благотворно на человѣка, но вліяетъ ли это настолько благотворно, чтобы окупать затраты на эти наслажденія и чтобы поставить ихъ въ число необходимыхъ потребностей? Тутъ можно написать и за, и противъ десятки томовъ фразъ, не имѣющихъ ничего общаго съ научными истинами. Во-вторыхъ, человѣчество еще до сихъ поръ ведетъ жизнь при весьма дурныхъ физическихъ и нравственныхъ условіяхъ, неравномѣрность силъ, способностей, здоровья, образованія, честности и охоты къ труду такъ велика, что постоянно найдутся сотни людей, неспособныхъ вовсе или мало способныхъ на трудъ; еще болѣе найдется такихъ, которые, имѣя и силы, и способности, поспѣшать, ничего не дѣлая, воспользоваться плодами чужихъ трудовъ. Эти люди лягутъ тяжелымъ бременемъ на небольшую массу честныхъ тружениковъ. Наука и здѣсь совершенно безсильна, какъ въ дѣлѣ предупрежденія этого зла, такъ и въ дѣлѣ пресѣченія его. Въ-третьихъ, наука еще не нашла способовъ извлекать все, что возможно, изъ земли. На каждаго изъ людей приходится весьма ограниченное число продуктовъ. Если давать каждому по его потребностямъ, и лѣнивому, и прилежному, и слабому, и сильному, то, во-первыхъ, всѣ будутъ бѣдны, а, во-вторыхъ, и у прилежныхъ пропадеть, при маломъ вознагражденіи, охота къ труду, и у сильныхъ исчезнетъ, при недостаточномъ питаніи, сила къ работѣ. Значитъ, покуда, нужно помириться съ настоящимъ положеніемъ дѣлъ и стараться, чтобы хотя прилежный и сильный былъ удовлетворенъ въ своихъ потребностяхъ. Слабымъ и лѣнивымъ, при этомъ положеніи дѣлъ, будетъ плохо, но надо надѣяться, что когда-нибудь общественныя науки поднимутъ нравственность человѣка, гигіена уравновѣситъ, насколько возможно болѣе, силы людей, а естественныя науки вообще помогутъ человѣку извлекать какъ можно болѣе выгодъ изъ земли". Много успокоительныхъ рѣчей, по вопросу о распредѣленіи, могли бы мы привести здѣсь, но мы ограничиваемся только вышеизложенными. Изъ нихъ ясно видно, что о дѣлѣ толковали многіе, но это были чисто отвлеченныя, теоретическія разсужденія объ устройствѣ ассоціацій вообще, а не исключительно о промышленныхъ «рабочихъ ассоціаціяхъ». Послѣднія осуществились на практикѣ не этими людьми и, часто, помимо этихъ теорій. Тѣмъ интереснѣе ихъ исторія для насъ. Она можетъ, хотя отчасти, показать, какъ поступали до сихъ поръ практическіе люди и въ чемъ сходились они съ теоретиками, что изъ теорій послѣднихъ было примѣнено къ дѣлу, что отбросилось, какъ нелѣпое, негодное или преждевременное.

Возвышенно стремленіе человѣка не оставаться неподвижнымъ, не считать своего дурного положенія за нѣчто роковое и неизмѣнно существующее, но стремиться къ улучшенію своего быта. Еще возвышеннѣе это стремленіе, если оно зарождается въ душѣ необразованнаго, бѣднаго труженика и проявляется не безплодною ломкою существующаго порядка вещей, но полнымъ смысла, общимъ самоотреченіемъ. Въ этомъ смыслѣ, исторія рабочихъ ассоціацій во Франціи есть исторія добродѣтели, человѣческаго достоинства, братской любви и состраданія, и, читая ее, вѣришь въ будущее этой массы. Работникъ, произнесшій въ 1848 году безсильному временному правительству въ «Hôtel de Ville» замѣчательныя слова: «Рабочіе прощаютъ вамъ три мѣсяца нищеты», былъ только представителемъ тысячъ работниковъ, переносившихъ, дѣйствительно, съ изумительнымъ терпѣніемъ нищету, чтобы дать время обществу на разрѣшеніе насущныхъ вопросовъ. Къ исторіи такихъ людей, каковы бы ни были ихъ ошибки, невольно обращаешься съ любовью и удивленіемъ, какъ къ одной изъ блистательнѣйшихъ главъ въ исторіи мужественной и стойкой части человѣчества.

II.

Во времена старой французской монархіи, вмѣшательство правительства въ дѣла общества было полное. Правительство раздавало привилегіи на право того или другого фабричнаго производства; налагало дорожныя и другія пошлины за право торговли, ввоза и вывоза тѣхъ или другихъ мануфактурныхъ и земледѣльческихъ произведеній; издавало различныя постановленія для промышленныхъ обществъ; опредѣляло величину хлѣба, ширину тканей; утверждало, за извѣстными лицами, право охоты; рѣшительно, но тщетно приказывало землевладѣльцамъ-дворянамъ учреждать по двѣ школы въ каждомъ сельскомъ приходѣ, хотя и не давало на это средствъ; запрещало просить милостыню, — повелѣвало «заключать здоровыхъ нищихъ, наказывать ихъ потерею свободы, заставлять ихъ работать» и посылало на галеры этихъ людей, виноватыхъ въ томъ, что у нихъ не было ни хлѣба, ни работы. Одинъ разъ (въ 1786 г.) ихъ было схвачено 50.000 человѣкъ. Привилегіи, монополіи, уставы, комиссары, надсмотрщики, инспектора, составляли цѣлую систему препятствій для дѣятельности частныхъ лицъ. Но, вмѣшиваясь во все, налагая на людей свою опеку, торгуя патентами и устанавливая налоги, старая французская монархія не считала нужнымъ проявлять свою силу и заботливость тамъ, гдѣ общество дѣйствительно требовало помощи. Такъ, устроивъ, напримѣръ, больницы, она содержала ихъ въ самомъ плачевномъ состояніи. Въ началѣ царствованія Людовика XVI, Тенонъ публиковалъ отчетъ о состояніи парижскаго Hôtel-Dieu, гдѣ, по его словамъ, клали по шести и по восьми больныхъ на одну кровать: на каждаго приходилась мѣсто въ шесть съ половиною дюймовъ ширины: нужно было лежать на боку, или ждать своей очереди спать; одинъ изъ больныхъ умеръ, — его трупъ остался лежать, въ теченіе многихъ часовъ, между живыми и уже началъ гнить, когда его унесли. Въ Бисетрѣ, въ Сальпетріерѣ было то же самое. Каковъ былъ характеръ опеки правительства надъ обществомъ, таковъ былъ и характеръ опеки мастеровъ надъ рабочими. Всѣ рабочіе дѣлились на корпораціи; въ Парижѣ было шесть такихъ корпорацій или купеческихъ цеховъ. Онѣ образовались еще въ царствованіе Людовика Святого и основою ихъ служило братское чувство. Благотворительность была однимъ изъ главныхъ принциповъ этихъ обществъ, группировавшихся около церкви. Послѣдняя опредѣляла часы работы, она же возвѣщала и часы отдыха. Когда колоколъ звонилъ къ молитвѣ Пресвятой Богородицѣ, тогда умолкалъ шумъ рабочихъ въ мастерскихъ, и они отправлялись на отдыхъ, ожидая новаго звона съ ближайшаго аббатства, возвѣщавшаго наступленіе новаго рабочаго дня. Помощь неимущимъ, заступничество за слабыхъ проглядывало во всемъ. Бѣдные не забывались, и если у булочниковъ находили цеховые присяжные хлѣба недостаточной величины, то ихъ «раздавали, во имя Бога, нищимъ». Уставы постоянно напоминаютъ о честности людямъ, занятымъ провѣркою и надзоромъ за рабочимъ дѣломъ; запрещаютъ возвышать цѣны на простое вино — напитокъ черни; приказываютъ, чтобы съѣстные припасы, привозимые изъ деревень, продавались на торговыхъ площадяхъ и чтобы купцы, для избѣжанія барышничества, могли покупать ихъ только тогда, когда будутъ удовлетворены всѣ прочіе жители. Всѣ процессіи и празднества корпорацій носили духовный характеръ. Самое установленіе учениковъ и мастеровъ не было слѣдствіемъ желанія стѣснить низшихъ рабочихъ, но просто давало возможность неопытнымъ въ дѣлѣ людямъ учиться отъ стариковъ. Но таково было состояніе корпорацій въ средніе вѣка, когда промышленность была еще въ младенческомъ состояніи, когда католическая церковь имѣла еще цивилизующее начало, когда она изъ варвара создавала новаго человѣка и заботилась не о накопленіи матеріальныхъ богатствъ, но о привлеченіи въ свою среду вѣрныхъ дѣтей.

Къ концу XVIII вѣка, дѣла измѣнились окончательно. Корпорацій уже успѣли, выйти изъ-подъ крыла церкви, да и она сама давно перестала быть доброю матерью-воспитательницею дѣтей и стала правительницею, оспаривающею тѣ или другія права у свѣтской власти. Теперь, говоря о ней, скорѣе всего можно было сказать, что «священный законъ сталъ нынѣ прекраснымъ рыцаремъ, искателемъ приключеній, вожакомъ на пирахъ, покупщикомъ земель, подгоняющимъ своего наряднаго коня отъ дому къ дома, ведущимъ по своимъ слѣдамъ свору собакъ, подобно господину, и заставляющимъ слугъ услуживать ему на колѣняхъ».

Не къ лучшему измѣнились и сами корпораціи; французскіе короли всѣми мѣрами старались покровительствовать имъ, но мы видѣли характеръ правительственнаго покровительства Франціи: оно состояло въ раздачѣ ничего не стоящихъ, даже выгодныхъ королямъ, но пагубныхъ для народа привилегій. Скоро началось ограниченіе числа учениковъ; пошла продажа патентовъ на мастерство, тогда какъ прежде патенты получались только послѣ пребыванія человѣка въ ученьи и послѣ испытанія его способностей: стали продаваться права на открытіе лавочекъ и магазиновъ; создались и стали предметомъ продажи и купли десятки служебныхъ мѣстъ — синдиковъ, контролеровъ, инспекторовъ, мѣряльщиковъ, комиссаровъ надъ рабочими. «Одинъ Людовикъ XIV, говоритъ Левассеръ, придумалъ тысячи оригинальныхъ мѣръ для выжиманія денегъ отъ корпорацій». Корпораціямъ пришлось платиться какъ за правительственныя привилегіи, такъ и за притѣснительныя мѣры. Онѣ могли съ полнымъ правомъ сказать: «Минуй насъ, пуще всѣхъ печалей, и барскій; гнѣвъ, и барская любовь!» Чтобы имѣть возможность платить, нужно было увеличить доходы, то-есть наложить большую плату на учениковъ, возвысить цѣну товаровъ и, такимъ образомъ, обрушить всю тяжесть новаго порядка дѣлъ на народъ. Управленіе корпорацій состояло уже не просто изъ однихъ мастеровъ, но только изъ «главныхъ мастеровъ». Самое число мастеровъ ограничилось: такъ, золотыхъ и серебряныхъ дѣлъ мастеровъ въ Парижѣ могло быть только 300. Никто не могъ открыть мастерскую, за исключеніемъ ихъ, такъ какъ явилась боязнь передъ конкурентами. За этимъ ограниченіемъ неизбѣжно должна была послѣдовать большая трудность попасть изъ учениковъ въ мастера: записаться въ ученье, пробыть восемь лѣтъ въ ученьи, потомъ въ подмастерьяхъ, представить работу, достойную званія мастера, — все это обходилось ученику, не считая постороннихъ расходовъ, по меньшей мѣрѣ въ двѣ тысячи ливровъ. Прибавьте къ этому, что простые- ученики встрѣчали непобѣдимую конкуренцію со стороны сыновей мастеровъ, освобожденныхъ по статутамъ отъ ученья, и вы поймете, каково было добраться до званія мастера…

Къ концу XVIII. вѣка полуразоренныя правительствомъ корпораціи дошли до крайней степени деспотизма;въ своемъ внутреннемъ устройствѣ и раздѣлились на враждебныя и тѣснившія другъ друга группы. Подмастерья, изъ личныхъ. видовъ, вполнѣ соглашались съ мастерами насчетъ ограниченія числа учениковъ; мастера, для огражденія своихъ частныхъ интересовъ, соглашались между собою насчетъ непозволенія подмастерьямъ работать для своихъ выгодъ; старшины соглашались насчетъ невозможности общей для всѣхъ мастеровъ подачи голосовъ; наконецъ, ученики, подмастерья, мастера и старшины, соглашались насчетъ запрещенія всякой другой корпораціи, производить какую бы то ни было работу, которая подходитъ " къ характеру издѣлій ихъ собственной корпораціи, и противодѣйствовали возникновенію и составленію всякихъ другихъ ассоціацій, внутри ихъ общины. Понятно, что при такомъ положеніи дѣла свобода личности, и самая, личность подавлялись корпоративнымъ деспотизмомъ. Никто не заботился объ усовершенствованіи производства, никто не думалъ объ удешевленіи произведеній, нигдѣ не являлось изобрѣтателей, отъ всѣхъ далека была мысль о распространеніи отрасли своихъ занятій и увеличеніи числа товарищей. Принадлежавшіе къ корпораціямъ люди держались за нихъ и ревниво отстраняли отъ себя новобранцевъ. И съ полнымъ нравомъ, не краснѣя, писали корпораціи противъ реформъ Тюрго, что «за исключеніемъ нѣсколькихъ бродягъ, не только всѣ мастера и купцы, но и всѣ, которые надѣются сдѣлаться таковыми, отвергаютъ новыя идеи, какъ для себя, такъ и для своихъ дѣтей, и всѣ говорятъ, что имъ милѣе всего неизмѣнное, старое „statu quo“. Это сознаніе было со стороны корпорацій произнесеніемъ своего смертнаго приговора.

III.

Однѣ крайности всегда вызываютъ другія крайности, противоположныя первымъ. До XVIII вѣка была безусловная опека правительства надъ обществомъ, дворянъ надъ народомъ, мастеровъ надъ учениками. Измученные ею люди не могли хладнокровно разсмотрѣть, была ли эта опека дѣйствительнымъ покровительствомъ или только Средствомъ высасывать возможно большее количество денегъ изъ опекаемыхъ лицъ, доводившихся опекою до нищенства. Ожесточенные существовавшимъ порядкомъ дѣлъ, эти люди стали требовать полнѣйшаго невмѣшательства правительства въ дѣла частныхъ лицъ и полнѣйшаго уничтоженія привилегій: сословныхъ, корпоративныхъ и всякихъ другихъ. Фраза Гурнэ: „laissez faire, laissez passer“ произнеслась, возбудила восторгъ и никто не понималъ, что она можетъ быть переведена словами: „laissez faire, laissez mourir“. Ее признавали какъ поклонники Гурнэ, т.-е. люди, видѣвшіе все спасеніе въ промышленности, такъ и поклонники Кенэ, физіократы, признававшіе важность только за земледѣліемъ. Всѣ стѣснительныя привилегіи, патенты, монополіи, пошлины, установленія мѣры, цѣны и вѣса должны были уничтожиться, личность не должна была быть стѣсняема въ своей дѣятельности. Свобода, индивидуализмъ и конкуренціи должны были стать на мѣсто старыхъ принциповъ. Главные изъ знаменитыхъ французскихъ мыслителей XVIII вѣка, и преимущественно первой, его половины, работали въ этомъ направленіи. Эти же идеи нашли примѣненіе на практикѣ, когда вспыхнула первая французская революція.

Во вторникъ, 4-го августа 1789 г., депутатами Національнаго Собранія, было, между прочимъ, рѣшено: „Уничтоженіе крѣпостного состоянія и неотъемлемыхъ имуществъ, подъ какимъ бы видомъ они ни появлялись; уничтоженіе судебной расправы господъ; уничтоженіе всѣхъ привилегій и денежныхъ льготъ; уравненіе налоговъ, каковы бы они ни были, начиная съ 1789 года, въ размѣрѣ, который опредѣлится провинціальными собраніями; допущеніе всѣхъ гражданъ ко всѣмъ военнымъ и гражданскимъ должностямъ; реформы купеческихъ цеховъ“.

„Naec nox est!“ — восклицаетъ съ энтузіазмомъ одинъ молодой публицистъ того времени, возвѣщая читателемъ эту великую новость, — „эта ночь уничтожила цехи и исключительныя привилегіи. Кто хочетъ, тотъ и торгуй въ Индіи. Кто можетъ, тотъ и открывай лавку. Мастеръ-портной, мастеръ-сапожникъ, мастеръ-парикмахеръ восплачутъ, но будутъ радоваться ученики и праздничные огни зажгутся въ лачугахъ. О, ночь, гибельная для всѣхъ барышниковъ! О, чудная ночь! О, vere beata пох, счастливая для торговца, которому обезпечена свобода торговли, счастливая для ремесленника, котораго трудъ сталъ свободенъ!“

На слѣдующій недѣлѣ, 11-го августа 1789 года, Собраніе издало новый декретъ, которымъ торжественно объявило, полное уничтоженіе феодальнаго порядка, допущеніе всѣхъ гражданъ ко всѣмъ занятіямъ и провозгласило Людовика XVI „возстановителемъ французской свободы“. Тщетно Людовикъ, въ интимномъ письмѣ къ одному изъ архіепископовъ, говорилъ, что онъ не согласится на эти жертвы, не согласится ограбить духовенство и дворянство: онъ согласился, предчувствуя, что отказъ вызоветъ грозу въ средѣ народныхъ депутатовъ.

Черезъ нѣсколько времени Собранію были предложены вопросы: „1) Рабочія корпораціи будутъ ли уничтожены, т. е. будетъ ли право работать общимъ правомъ? 2) Будутъ, ли инспектора и регламенты, т. е. останется ли промышленность подъ опекою государства? 3) Сохранятся ли королевскія мануфактуры и привилегіи, данныя нѣкоторымъ фабрикантамъ? 4) На какомъ основаніи устроятся торговыя сношенія съ иностранцами?“ Отвѣчать на эти вопросы, послѣ 4-го августа, было почти не нужно, и слова депутата Делларда: „промышленность есть душа торговли; душа промышленности — свобода“, можно было предчувствовать впередъ.

Итакъ, рабочія и купеческія корпораціи, какъ и всѣ другія феодальныя учрежденія, перегнившія до корня, превратились въ прахъ и исчезли съ лица земли и, кажется, никто не предвидѣлъ, что въ эти памятные дни посѣялось сѣмя новыхъ страданій для цѣлой массы человѣчества, что эти постановленія революціи носили зародышъ другой, не менѣе страшной, но болѣе продолжительной борьбы, однимъ словомъ, что въ это время возникалъ, такъ-называемый „рабочій вопросъ“. Голодному человѣку было впервые сказано „Ты свободенъ!“ — и не мудрено, если онъ не сразу понялъ настоящій смысль этихъ двухъ словъ и на время увлекся ими.

II. ПЕРВАЯ РЕВОЛЮЦІЯ. 1789—1799.

I.

Въ день, рѣшившій паденіе корпорацій, въ Парижѣ, по словамъ очевидцевъ, проявлялись страшныя и шумныя изъявленія восторга. Работники покидали толпами своихъ хозяевъ и мастеровъ. Они бѣгали по городу, растерявшись отъ радости. Нѣкоторые тріумфально катались въ коляскахъ, въ то время, какъ большая часть изъ нихъ, наполнивъ залы, справляла веселый пиръ во славу эмансипаціи и хоромъ повторяла столь сладко ей дорогое въ ту нору слово: „свобода!“. Но мало-по-малу восторгъ долженъ былъ утихнуть подъ ударами страшной дѣйствительности: у народа не было ни хлѣба, ни работы.

Революція и всякіе другіе крутые перевороты въ общественной жизни на первыхъ порахъ всегда гибельно дѣйствуютъ на трудъ: они, возбуждая страхъ общества передъ новымъ положеніемъ, изгоняютъ капиталы изъ оборотовъ, уменьшаютъ потребленіе и парализуютъ торговлю.

Революція 1789 года должна была вызвать эти же явленія и притомъ въ громадныхъ размѣрахъ, такъ какъ она привела въ» движеніе общество, уже ослабленное торговымъ кризисомъ и двухгодичнымъ голодомъ. Хлѣба было вездѣ мало, и онъ былъ очень дорогъ; голодный народъ возмущался противъ хлѣбныхъ торговцевъ, грабилъ возы съ мукой, бунтовалъ противъ тѣхъ, кто пробовалъ вывозить хлѣбныя зерна изъ одного города въ другой, и часто приходилось употреблять военную силу противъ этой отощавшей и измученной толпы. При такомъ положеніи дѣлъ, разумѣется, начались въ обществѣ сокращенія расходовъ На всѣ другія второстепенныя жизненныя потребности, что отозвалось на фабрикахъ. Еще гибельнѣе, чѣмъ это стремленіе къ экономіи, было для фабричнаго дѣла пораженіе привыкшихъ къ мотовству и роскоши старыхъ дворянъ, духовныхъ лицъ и высшихъ чиновниковъ; эти люди вызвали своими безпутными прихотями цѣлыя отрасли мануфактурнаго и фабричнаго производства, отрасли, въ которыхъ никогда не нуждался народъ, а теперь не нуждались и сами богатые классы общества. Эти отрасли должны были исчезнуть на время и, такимъ образомъ, оставить безъ дѣла цѣлую массу рабочихъ, занимавшихся производствомъ предметовъ роскоши. Прибавьте ко всему этому стремленіе членовъ общества скопить копейку на черный день, имѣя въ виду непрочность своего положенія, шатаемаго революціей, и вы поймете, каковъ былъ застой на фабрикахъ. Рабочіе оставались безъ дѣла на рукахъ муниципальныхъ властей, на которыхъ и безъ того тяжелымъ бременемъ лежала обязанность кормить своихъ нищихъ и забота о доставленіи достаточнаго количества продовольствія для столицы, куда, по случаю засѣданій Національнаго Собранія, стеклось множество народа.

Среди этого страшнаго бѣдствія, въ Парижѣ стали носиться темные и ложные слухи, будто вся бѣда происходитъ вслѣдствіе тайныхъ сдѣлокъ барышниковъ и интригъ аристократовъ. Легковѣрная толпа, брошенная обществомъ безъ всякаго образованія, не могла не вѣрить этимъ слухамъ. Уже національной гвардіи не разъ приходилось браться за оружіе для предупрежденія мятежа; наконецъ, 20-го октября 1789 года, толпа женщинъ бросилась къ булочнику Франсуа съ требованіемъ хлѣба. Этотъ булочникъ былъ поставщикомъ членовъ Національнаго Собранія. Онъ объявилъ, что онъ испекъ шесть партій хлѣбовъ, но что теперь у него нѣтъ товара и что покупателямъ. придется ждать, когда. онъ вынетъ седьмую партію изъ печки. Онъ даже впустилъ одну женщину удостовѣриться въ истинѣ его словъ, но она нашла у него три хлѣба, спрятанные для его работниковъ. Овладѣвъ этими хлѣбами, она показала ихъ другимъ женщинамъ, ругая булочника. Начались крики. Стража была разогнана; толпа ворвалась въ булочную; начался обыскъ и было, найдено значительное число маленькихъ хлѣбовъ, предназначенныхъ для членовъ Собранія. Булочникъ былъ не виноватъ, но въ глазахъ столько разъ обманутаго народа онъ былъ преступникомъ. «Къ фонарю! къ фонарю!» крикнула толпа и поволокла несчастнаго булочника. Всякая защита была безплодна: къ вечеру булочникъ былъ повѣшенъ на фонарѣ, и его голова носилась на пикѣ по всему Парижу для устрашенія хлѣбопековъ.

Объ этомъ страшномъ происшествіи тотчасъ же доложили Національному Собранію, и оно сочло нужнымъ издать военный законъ, «loi martiale», о которомъ оно и безъ того уже хлопотало за нѣсколько дней. Въ Шателе, между тѣмъ, Лафайетъ и національная гвардія захватили двухъ какихъ-то бѣдняковъ, на которыхъ донесли, что они убійцы. Во время бурныхъ преній объ этомъ законѣ, Петіонъ сказалъ: «Какъ бы Ни были мы озабочены состояніемъ столицы, но мы должны думать и о своемъ положеніи. Насъ приглашаютъ заботиться о продовольствіи Парижа, но всѣ наши средства къ этому ограничиваются изданіемъ необходимыхъ декретовъ. Нашъ комитетъ продовольствія сдѣлался ненужнымъ: наши декреты не были приведены въ исполненіе… Дадимъ же понять народу, что о приведеніи въ дѣйствіе указовъ должна заботиться исполнительная власть». На это Біанци замѣтилъ: «Недостаточно устрашать народъ строгими законами, но надо еще успокоить его… Пустыя слова раздражаютъ народъ; одинъ военный законъ, самъ по себѣ, уже можетъ вызвать возмущеніе»… «Если мы не проснемся, окончилъ Робеспьеръ, то со свободой будетъ покончено. У васъ просятъ хлѣба и солдатъ, — но для чего? Чтобы отстранить народъ именно въ ту минуту, когда различными происками многіе стараются погубить настоящую революцію. Подстрекатели предвидѣли, что народныя волненія представятъ удобный случай требовать у васъ законовъ для подавленія народа и свободы. Когда народъ умираетъ съ голода, онъ скучивается вмѣстѣ: нужно добраться до причинъ волненій, чтобы успокоить ихъ; нужно принять мѣры для открытія виновниковъ, затушить заговоръ, угрожающій намъ и оставляющій насъ при одной безполезной преданности дѣлу; не должно позволять королевскому прокурору въ Шателе исполнять роль генеральнаго прокурора націи. Выбравъ судей въ своей средѣ, вы должны заниматься разборомъ всѣхъ заговоровъ, всѣхъ козней, направленныхъ противъ національной свободы. Здѣсь епископы издаютъ поджигательныя приказанія, тамъ начальники пограничныхъ провинцій допускаютъ вывозъ хлѣба за границу. Нечего столько толковать о конституціи! Это слово довольно усыпляло насъ. Вспомните, что въ то время, когда хотѣли задушить свободу въ колыбели, намъ не переставали говорить о конституціи». «И что сдѣлаютъ всѣ ваши военные законы, когда голодныя толпы народа крикнутъ: „У хлѣбопековъ нѣтъ хлѣба!“ Какое чудовище отвѣтитъ на этотъ крикъ ружейнымъ выстрѣломъ?» воскликнуть Мирабо. Но каковы бы ни были толки въ Собраніи, однако было рѣшено издать слѣдующія постановленія противъ сходокъ и возмущеній: «1) Муниципальные офицеры должны объявить, что военная сила будетъ употребляться; 2) это объявленіе сдѣлаютъ, выставивъ въ главномъ окнѣ ратуши и во всѣхъ улицахъ красное знамя; 3) и 4) вооруженная сила, съ краснымъ знаменемъ впереди, будетъ сопровождаема, по крайней мѣрѣ, однимъ муниципальнымъ офицеромъ; 5) муниципальные офицеры спросятъ у собравшихся людей, какая причта заставила ихъ собраться и какую жалобу они хотятъ принести; они могутъ отдѣлить изъ своей среды шестерыхъ для изложенія дѣла и подачи просьбы; 6) муниципальный офицеръ обязанъ произнести громко три раза слѣдующее предостереженіе: сейчасъ будутъ стрѣлять! пусть удалятся мирные граждане! и т. д.». Вотъ все, что могло выдумать Національное Собраніе для облегченія народныхъ страданій. Обыкновенно замедляющій утвержденіе законовъ, Людовикъ XVI утвердилъ этотъ законъ сейчасъ же и такимъ образомъ это постановленіе было обсуждено, составлено и утверждено въ одинъ день.

Голодъ, разумѣется, не уменьшался. Но были и другія собранія народа, совсѣмъ не имѣвшія того кроваваго характера, какимъ отличалось собраніе черни у булочной Франсуа. На лугу передъ Лувромъ, 18-го августа, впервые собрались портные въ числѣ около трехъ тысячъ, безъ всякаго шума, безъ всякихъ злыхъ умысловъ, и послали депутацію съ просьбой «гарантировать имъ во всякое время года поденную плату въ 40 су и запретить лоскутникамъ шить новыя платья». Черезъ нѣсколько дней, на Елисейскихъ поляхъ собрались парикмахеры для обсужденія касавшихся ихъ вопросовъ; какъ скромно вело себя это собраніе, видно ужъ изъ того, что какой-то офицеръ хотѣлъ напасть на рабочихъ, но былъ обезоруженъ своими собственными солдатами. Затѣмъ сошлось до шестисотъ башмачниковъ; они выбрали комитетъ для наблюденія за интересами ихъ общества, для сбора денегъ ежемѣсячно откладываемыхъ въ пользу тѣхъ изъ ихъ среды, у которыхъ нѣтъ работы, и рѣшили исключить изъ общества того, кто сдѣлаетъ хотя пару сапогъ ниже условленной платы. Таково было первое, еще блѣдное стремленіе рабочихъ къ ассоціаціи. Среди общаго волненія, среди тайной и явной, незаконной и освященной закономъ рѣзни, эти простые люди могли представить примѣръ, достойный подражанія, даже самому Національному Собранію, бушевавшему противъ короля и оставлявшему въ той же страшной нищетѣ народъ.

II.

Но скоро сходки превратились изъ мирныхъ въ довольно бурныя и приняли характеръ стачекъ и коалицій. Иначе и не могло быть. Рабочіе увидали невозможность позволить кому-нибудь изъ своихъ собратьевъ стоять внѣ ихъ союза, такъ какъ эти отщепенцы, соглашаясь работать за малую плату и подчиняясь всѣмъ старымъ неудобствамъ своего положенія, придавали силу фабрикантамъ, и послѣдніе могли смѣяться надъ требованіями соединившихся рабочихъ. Тутъ должна была повториться всѣмъ знакомая исторія: Петръ говорилъ, что онъ не можетъ работать за такую-то плату и при такихъ-то условіяхъ, а ему спокойно отвѣчали, что это въ его волѣ, что объ этомъ плакать не станутъ, такъ какъ Иванъ соглашается дѣлать то же дѣло за еще меньшую плату. Нужно было отречься отъ своихъ требованій или привлечь въ свой кругъ непонимающаго своихъ выгодъ Ивана, хотя бы насиліемъ, но все-таки привлечь, чтобы не погибло начатое дѣло. Другихъ исходовъ не представлялось. Такимъ образомъ, соединившіеся рабочіе, по необходимости, стали насильно, деспотически, вербовать себѣ союзниковъ и вдругъ увидѣли передъ собою три группы враговъ: правительство, боявшееся сходокъ, буржуазію, видѣвшую свои выгоды въ разъединеніи рабочихъ, и наконецъ, самихъ рабочихъ-отщепенцевъ. Война началась на смерть. Сильнѣе всего стояли за свое дѣло каменщики, плотники и рабочіе типографій и писчебумажныхъ фабрикъ. Рабочіе двухъ послѣднихъ категорій, при сильномъ развитіи прессы, а значитъ и сильномъ спросѣ на бумагу и трудъ наборщиковъ, видѣли, какъ быстро наживаются фабриканты, и сознавали, что именно теперь представляется удобный случай принудить хозяевъ къ уступкамъ.

На просьбу коалицій, составленныхъ плотниками и наборщиками, просившими «увеличить ихъ рабочіе дни и запретить другимъ мастеровымъ работать по меньшей цѣнѣ и безъ ихъ вѣдома», 29 апрѣля 1791 года было издано предувѣдомленіе — avis, гдѣ выражалось такое мнѣніе: «Всѣ граждане равны въ нравахъ, но они не равны и не будутъ равными въ способностяхъ, талантахъ и средствахъ. Потому невозможно, чтобы они льстили себя надеждой на равные барыши. Законъ, опредѣляющій таксу платы за трудъ и уничтожающій надежду одного заработать больше другого, былъ бы несправедливъ. Такимъ образомъ, коалиція работниковъ, стремящихся уравнять рабочую плату и заставить всѣхъ собратьевъ по ремеслу подчиниться этому постановленію, была бы противна интересамъ самихъ рабочихъ… Сверхъ того, она была бы насиліемъ надъ закономъ, уничтоженіемъ общественнаго порядка, покушеніемъ на общіе интересы и средствомъ довести неизбѣжнымъ прекращеніемъ работъ до нищеты даже тѣхъ, кто устроилъ коалицію; она была бы настоящимъ преступленіемъ. Итакъ, муниципальная власть приглашаетъ всѣхъ рабочихъ не противорѣчить тѣмъ доказательствамъ ихъ патріотизма, которыя уже были сдѣланы ими, и не доводить эту власть до необходимости употребить противъ нихъ средства насилія, находящіяся у нея въ распоряженіи для сохраненія общественнаго порядка». Всѣ подобныя разсужденія, обыкновенно, не ведутъ ни къ чему. Нужда свирѣпствовала, попрежнему, и послѣ этого воззванія къ патріотизму бѣдняковъ и приглашенія успокоиться, сдѣланнаго муниципальною властью. Предостереженіе осталось безъ всякаго вліянія на ходъ дѣлъ. Пришлось издать «рѣшеніе» — un arrêté; въ немъ уже твердо объявлялось, что неконституціонныя и необязательныя постановленія рабочихъ признаются за неимѣющія никакого значенія (nuis); что запрещается рабочимъ впредь дѣлать подобныя постановленія; что рабочая плата должна назначаться по свободному соглашенію между ними и тѣми, кто ихъ нанимаетъ, и такъ какъ силы и способности, по необходимости, различны, то и не можетъ быть назначено никакой таксы на трудъ". Кромѣ того, отдается приказъ арестовать ослушниковъ. Тюрьмы стали наполняться голодными и раздраженными рабочими. Коалиціи между тѣмъ все продолжались. На другой же день, послѣ изданія этого рѣшенія, рабочіе моста Людовика XVI и плотники отправили новую депутацію въ ратушу. Получился новый отказъ мэра и, сверхъ того, власти обратились къ Собранію съ просьбой дать имъ въ руки законное оружіе для подавленія упорной толпы.

Въ нѣкоторыхъ газетахъ тоже говорили, «что ни мэръ, ни кто другой не имѣетъ права опредѣлять норму заработной платы противъ воли тѣхъ, кто ее выдаетъ: все дѣло сводится на тотъ простой принципъ, что было бы тираніей, если бы между работникомъ и нанимателемъ вмѣшивалось, третье лицо и противъ воли условливающихся сторонъ предписывало имъ законы». Разсуждавшіе такимъ образомъ люди не замѣчали или не хотѣли замѣтить, что власть вмѣшивается въ сдѣлки продавцовъ и покупателей, назначая таксу на хлѣбъ, на говядину и т. п. Они не хотѣли замѣтить, что законы, управляющіе государствомъ, распоряжаются всѣмъ, — свободою, работою, запрещая или позволяя ее, деньгами, взимаемыми въ видѣ налоговъ, собственностью, которая берется у собственниковъ для общественной пользы, наконецъ даже жизнью гражданъ, если она нужна обществу во время его борьбы съ непріятелемъ или если она приноситъ вредъ обществу, какъ напр. жизнь разбойника. Не задавая себѣ подобныхъ вопросовъ, противники рабочихъ хотѣли только поскорѣе подавить бушевавшую толпу.