Записки В. М. Жемчужникова (Жемчужников) — ДО

ЗАПИСКИ В. М. ЖЕМЧУЖНИКОВА Изъ посмертныхъ бумагъ.

«Записки» брата моего, Владиміра Михайловича, начатыя въ 1850-хъ годахъ, писанныя отрывками и въ разное время, достались мнѣ послѣ его смерти, послѣдовавшей въ Ментонѣ въ 1884 году; но, къ сожалѣнію, онѣ не были имъ окончены; и составитель ихъ не выполнилъ и половины намѣченной имъ программы, найденной въ его посмертныхъ бумагахъ. Я рѣшаюсь печатать эти «Записки» въ томъ видѣ, какъ онѣ написаны, и позволяю себѣ только сдѣлать пропуски мѣстъ, неудобныхъ для печати, или не представляющихъ никакого интереса для публики.

Личныхъ воспоминаній нѣтъ въ «Запискахъ» В. М. Жемчужникова: онъ не дошелъ до нихъ. Послѣ краткихъ свѣдѣній о родѣ дворянъ Жемчужниковыхъ и характеристики нѣкоторыхъ изъ своихъ предковъ, онъ болѣе или менѣе подробно передаетъ слышанное отъ своего отца, Михаила Николаевича, нерѣдко записываетъ стенографически, съ его словъ, что и придаетъ особенную живость разсказу. Жизнь и дѣятельность М. Н. Жемчужникова, участника и очевидца военныхъ дѣйствій на Кавказѣ въ 1810 году, пребыванія русскихъ войскъ за границей, въ пору борьбы съ Наполеономъ I, взятіе въ плѣнъ самого М. Н. подъ Реймсомъ и его пребываніе въ Польшѣ въ 1830 году, — все это само по себѣ, а тѣмъ болѣе по времени, богатому историческими событіями, представляетъ безусловный интересъ. Не менѣе любопытны отношенія М. Н. къ лицамъ, игравшимъ видную роль въ исторіи Россіи, а именно: Аракчееву, Лазареву, Паскевичу, Сперанскому и др.

Не подлежитъ сомнѣнію, что бумаги и переписка М. Н. Жемчужникова, въ виду его продолжительной и разнообразной дѣятельности, могли бы во многомъ дополнить недосказанное въ «Запискахъ» его сына; въ нихъ нашлось бы не мало подробностей и чертъ, важныхъ въ историческомъ и бытовомъ отношеніи. Но, къ сожалѣнію, бумаги и письма М. Н., хранившіяся послѣ его смерти въ родовомъ имѣніи Жемчужниковыхъ, Павловкѣ (орловской губ., елецкаго уѣзда) исчезли безслѣдно. Неизвѣстно, кто завладѣлъ ими, или онѣ были истреблены случайно, какъ истребляется у насъ множество всякихъ цѣнныхъ бумагъ и документовъ.

Опасеніе, чтобы та же участь не постигла посмертныя «Записки» сына М. Н. Жемчужникова, помимо ихъ значенія, — было одною изъ причинъ, побудившихъ меня заняться ими и приготовить для печати.

Левъ Жемчужниковъ.

I.

Родъ дворянъ Жемчужниковыхъ принадлежалъ всегда къ разряду дворянъ московскихъ. Какъ рано началось его существованіе — мнѣ неизвѣстно. Въ боярскихъ книгахъ московскаго архива, одинъ изъ Жемчужниковыхъ, Игнатій Аѳанасьевъ, упоминается подъ 1629 г., когда онъ получилъ званіе или чинъ армейскаго городского дворянина; всѣ прочіе, упомянутые тамъ Жемчужниковы, были дворянами московскими; изъ нихъ двое состояли въ начальныхъ людяхъ, одинъ былъ стряпчимъ (Ѳедоръ Леонтьевъ — 1692 г.), двое стольниками (Павелъ Алексѣевъ и Андрей Тимоѳеевъ — стольникъ царицы Натальи Кириловны, оба въ 1692 г.). Въ началѣ царствованія Петра I, двое изъ Жемчужниковыхъ, именно два упомянутые выше стольника, получили грамоты, за подписью царей Петра и Іоанна, на земли въ нынѣшней калужской и тульской губерніи за ихъ службу; грамоты эти и теперь хранятся въ нашей орловской деревнѣ. О судьбѣ, дѣлахъ, службѣ и жизни ближайшихъ предковъ нашихъ, жившихъ въ XVIII ст., я не знаю ничего, кромѣ слѣдующаго случая. Одинъ изъ нихъ, жившій во второй половинѣ XVIII-го столѣтія, приходящійся намъ прадѣдушкой, только не по прямой линіи, былъ страстнымъ охотникомъ, какъ и большинство тогдашнихъ помѣщиковъ. У него была жена очень красивая. Былъ у него пріятель, сосѣдъ-помѣщикъ и также охотникъ NN, который былъ влюбленъ въ жену его по уши. Не имѣя возможности удовлетворить своей страсти и не находя взаимности, NN рѣшился овладѣть этой красавицей насильно, противъ ея воли. Предпріятіе смѣлое, и исполнить его надо было умѣючи, потому что шутки съ моимъ прадѣдомъ, какъ и со всѣми тогдашними дворянами, были плохи! Тогда всѣ помѣщики были окружены толпами слугъ, дворней, какъ феодальные бароны своими вассалами. Часто дворня превосходила число пахотныхъ крестьянъ. Ее составляли все люди удалые, избалованные, буйные, забіяки и гуляки; люди, готовые стоять грудью за своего помѣщика, съ которымъ они вмѣстѣ и охотились, и наѣзжали на сосѣдей, и бражничали. Словомъ, тогдашніе дворяне, и по жизни, и по своеволію, походили на былыхъ пановъ польскихъ съ ихъ приближенными и челядью, съ тою разницею, что безпутства ихъ не отражались на дѣлахъ государственныхъ: оно, слава Богу, не доходило такъ высоко!

Забравъ себѣ въ голову такое предпріятіе, NN составилъ цланъ смѣлый; онъ затѣялъ охоту, прогулялъ съ прадѣдомъ, разумѣется, въ сопровожденіи всей своей дворни, нѣсколько дней и наконецъ пріѣхалъ къ нему на домъ, чтобы завершить охоту попойкой на славу. Былъ уже вечеръ, смеркалось. Стараясь казаться беззаботнымъ и веселымъ, NN только подзадаривалъ прадѣда, поилъ и его, и его дворню, но почти не пилъ самъ, и дворнѣ своей велѣлъ быть умѣреннѣе. Полагая, что все вокругъ него достаточно пьяно, NN подозвалъ знакомъ своего холопа, шепнулъ ему что-то на ухо, и черезъ нѣсколько времени дворовые его стали потихоньку одинъ за другимъ выходить изъ дому; а онъ, между тѣмъ, продолжалъ подпаивать хозяина. Но, у прадѣда былъ стремянный, малый не промахъ, который тотчасъ же замѣтилъ, что тутъ кроется какая-то затѣя; онъ притворился пьянымъ, чтобы не навлечь на себя подозрѣнія, вышелъ вслѣдъ за людьми NN и, вернувшись вскорѣ, украдкой шепнулъ прадѣду на ухо: « — Баринъ, будь осторожнѣе, не пей; NN затѣялъ недоброе! Онъ нарочно тебя опаиваетъ, велѣлъ споить и всю дворню, а самъ выслалъ своихъ людей, и они тамъ ходятъ-собираются вокругъ дома, подъ барыниными окошками». Прадѣдъ также незамѣтно шепнулъ ему, чтобы онъ подготовилъ потихоньку дворню въ засадѣ; а самъ, по уходѣ стремяннаго, остался съ NN и продолжалъ пить, будто ни въ чемъ не бывало.

Наконецъ уже совсѣмъ стемнѣло, настала глубокая ночь. Оба охотника, болтая другъ съ другомъ, вдругъ услышали крики, шумъ, драку съ той стороны двора, на которой находилась комната прабабушки. Самъ же прадѣдъ не показалъ и вида, что слышитъ что-либо, сидѣлъ хладнокровно и только потихоньку надѣлъ кистень на руку, еще не зная навѣрное, изъ-за чего идетъ драка. NN, напротивъ, видимо удивленъ былъ этимъ шумомъ, потому что не ожидалъ никакого сопротивленія. Полагая, что всѣхъ споилъ, какъ слѣдуетъ, сначала онъ прислушивался къ крикамъ, потомъ, заключивъ, вѣроятно, что его дружинѣ пришлось плохо, собирался-было выйти, но въ это самое время въ дверь вошелъ стремянный и объявилъ прадѣду, что хотятъ увезти его жену. Прадѣдъ вскочилъ, какъ бѣшеный, взмахнулъ кистенемъ и хлопнулъ имъ въ голову своего противника: NN упалъ мертвый. Убійца былъ сосланъ въ Сибирь, потомъ прощенъ.

Вотъ все, что я знаю замѣчательнаго о моихъ предкахъ; къ этому прибавлю, что и родной дѣдъ былъ тоже любитель псовой охоты и чуть ли не разорился на нее.

Черезъ бабушку мою, урожденную Нестерову, мы породнились съ древнимъ родомъ Нестеровыхъ, изъ которыхъ думный дворянинъ Аѳанасій Ивановичъ, современный царю Алексѣю, извѣстенъ исполненіемъ посольскихъ порученій; судя по сохранившимся о немъ иностраннымъ извѣстіямъ, онъ былъ добродушный простакъ. Родной мой дѣдъ, женатый на Нестеровой, имѣлъ слѣдующихъ дѣтей: а) сыновья: Павелъ, Александръ, Михаилъ; б) дочери: Екатерина, Марія и Варвара. Павелъ умеръ еще до вступленія на службу. Въ «Записки» мои войдутъ только: дядя Александръ, отецъ мой Михаилъ и старшая изъ моихъ тетокъ — Екатерина.

Александръ былъ человѣкъ весьма пріятный и по умственнымъ, и по наружнымъ качествамъ; онъ былъ веселаго нрава и въ высшей степени беззаботенъ. Его любили всѣ: и товарищи, и знакомые, и подчиненные; но особенно расположены были въ нему женщины. Получая по службѣ жалованья болѣе отца моего, а отъ родителей столько же, дядя Александръ никогда не имѣлъ денегъ и часто, растративъ свои, тратилъ деньги брата. Онъ былъ красивъ, сознавалъ свою красоту и любилъ при всякомъ случаѣ — ходя, засыпая, сидя, стоя — красоваться. Играя на билліардѣ, онъ никогда не дѣлалъ шара, не принявъ сначала красиваго положенія, а потому часто проигрывалъ. Играющіе съ нимъ пользовались его слабостью иногда изъ шутки, иногда же изъ разсчета. Другимъ слѣдствіемъ его увѣренности въ своей красотѣ была страсть въ волокитству, въ которомъ онъ и дѣйствительно много успѣвалъ. Солдаты, ему подчиненные, не только любили, но обожали его. Государь Александръ Павловичъ зналъ его лично и любилъ. Да, я думаю, врядъ ли кто и могъ его не любить, если его не побуждала къ тому зависть.

По службѣ онъ шелъ хорошо; во французской войнѣ дѣйствовалъ храбро, заслуживъ и повышеніе, и уваженіе. Назначенный начальникомъ, кажется, перновскаго полка, онъ, по собственной неосторожности и беззаботности, потерпѣлъ большое несчастіе. Принимая полкъ, онъ поддался на предложеніе прежняго полкового командира, обыгравшаго его въ карты, чтобы, вмѣсто уплаты проигрыша, не показывать огромнаго недочета, оказавшагося въ полковыхъ суммахъ. Какъ ни неблагоразумна такая сдѣлка, но человѣкъ съ другимъ характеромъ, умѣряя полковые расходы, кое-какъ сумѣлъ бы, можетъ быть, выпутаться изъ бѣды; но таковъ ли былъ мой дядя? Онъ не могъ или не умѣлъ соразмѣрять и своихъ собственныхъ расходовъ съ приходами, такъ куда же ему было сладить съ такой запутанной финансовой операціей?!

Вѣрный себѣ, онъ жилъ съ беззаботностью по прежнему, нисколько не думая о пополненіи суммы; а дѣла шли какъ-то сами собою; солдаты терпѣли нужду во многомъ, даже не имѣли полной или исправной парадной формы, но, преданные своему начальнику, они скрывали свои нужды. На инспекторскихъ смотрахъ они отвѣчали, что всѣмъ очень довольны, и, съ помощью своихъ офицеровъ, даже наружную неисправность умѣли скрывать такъ искусно, что обманывали самый опытный глазъ. Изъ всѣхъ парадовъ и смотровъ они выходили благополучно, доставляя еще похвалы и благодарность моему дядѣ. Наконецъ гроза разразилась!

Это-то, если не ошибаюсь — адъютантъ Аракчеева, провѣдалъ о дѣлахъ перновскаго полка, и донесъ о нихъ кому слѣдуетъ. Сдѣлали смотръ, допрашивали солдатъ: все ли они получаютъ, всѣмъ ли довольны? — Все! всѣмъ довольны, — отвѣчали солдаты. Тогда стали осматривать ихъ одежду и, руководимые доносчикомъ, обратились къ задней шеренгѣ; тутъ нашли, что у однихъ нѣтъ штиблетовъ, у другихъ портупей и т. д., а вмѣсто всего этого — Богъ знаетъ, что такое, только издали похожее на штиблеты или портупеи. Завязалось дѣло; продолжалось оно не мало, и кончилось наконецъ тѣмъ, что несчастнаго дядю моего, въ душѣ нисколько не виновнаго, лишили чиновъ и орденовъ и разжаловали въ солдаты. Какъ онъ принялъ эту слишкомъ рѣзкую перемѣну въ своей судьбѣ — объяснится изъ послѣдующаго. Пока скажу только, что врядъ ли кто-либо и когда-либо такъ хладнокровно сносилъ хотя бы гораздо меньшее несчастье!

Разжалованный въ солдаты, онъ прослужилъ, не помню въ какомъ полку, до самаго воцаренія Николая Павловича, который, зная его лично, даровалъ ему, вскорѣ по воцареніи, прощеніе и прежній чинъ. Получивъ помилованіе, онъ отправился въ Петербургъ, и проѣздомъ посѣтилъ въ деревнѣ моего отца. Пріѣхалъ онъ подъ вечеръ; разумѣется, обрадовалъ всѣхъ въ домѣ, и господъ, и прислугу; говорилъ, шутилъ, смѣялся; наконецъ, оставшись наединѣ съ моимъ отцомъ, онъ сталъ, по его просьбѣ, разсказывать подробности своего несчастія. Какъ онъ говорилъ, я, разумѣется, не знаю, потому что еще не существовалъ тогда на свѣтѣ, а сочинять беззаботность его рѣчи мнѣ бы не хотѣлось, и потому постараюсь передать его разсказъ попроще.

— Дѣло мое тянулось, — говорилъ онъ, — и я жилъ по прежнему, и по прежнему меня всѣ любили и вездѣ принимали: Въ то время я волочился за дѣвицей Д., былъ влюбленъ въ нее по уши, и проводилъ съ нею большую часть дня. Разъ, какъ я собирался идти къ ней въ домъ, входитъ ко мнѣ О.

— Куда это ты идешь? — Къ Д. — Нѣтъ, сегодня ты ужъ не дойдешь туда! — Пойду. — Ну, хочешь объ закладъ, что не пойдешь, услышавъ ту вѣсть, которую я принесъ? — Пойду непремѣнно, что бы отъ тебя ни услышалъ! — Ну, что идетъ въ закладъ? — Двѣ бутылки шампанскаго. — Хорошо. Знаешь, твое дѣло рѣшено сегодня? — Нѣтъ, не знаю; а какъ? — Отгадай самъ. — Что же, велѣно взыскать съ меня растраченную сумму?

— Нѣтъ, поболѣе! — Отставить отъ службы? — Нѣтъ, еще болѣе! — Впредь никуда не опредѣлять? — Нѣтъ, и того болѣе! — Неужели въ солдаты? — Да, съ лишеніемъ чиновъ и орденовъ!.. ну, что же, поѣдешь послѣ этого въ Д.?

— Ахъ ты, чертовство этакое! — сказалъ мой дядя и замолчалъ, опустивъ голову, будто задумался. Отецъ мой тоже молчалъ, полагая, что его братъ молчитъ отъ внутренняго волненія, при воспоминаніи о прошломъ несчастіи; но вдругъ услышалъ сильный храпъ, — смотритъ: братъ его спитъ прекрѣпко… Оставивъ его въ такомъ положеніи, такъ какъ было уже поздно, отецъ мой пошелъ и самъ спать. Проснувшись на другой день, онъ сталъ требовать отъ брата продолженія разсказа.

— На чемъ, бишь, я остановился? — Да ты сказалъ: «ахъ ты, чертовство этакое!» — и вдругъ заснулъ! — Кому же я это сказалъ! — Должно быть О., когда тотъ передалъ тебѣ рѣшеніе твоего дѣла! — Нѣтъ, я этого ему не говорилъ, а велѣлъ купить на его счетъ двѣ бутылки шампанскаго и отправился въ послѣдній разъ, въ Д.

Пріѣздъ дяди въ деревню былъ великолѣпно отпразднованъ отцомъ моимъ. Праздникъ былъ въ рощѣ, угощеніе крестьянамъ; почти по всей рощѣ на деревьяхъ висѣли вензеля дяди.

Изо всего этого событія огорчало моего дядю только слѣдующее обстоятельство. Получивъ прощеніе онъ, какъ я сказалъ уже, отправился въ Петербургъ. Тамъ онъ представился всѣмъ, кому нужно, пріѣхалъ и къ Чернышеву, бывшему своему товарищу и ровеснику по службѣ. Разговаривая съ дядей, Чернышевъ вдругъ обратилъ вниманіе на его ордена, и сталъ увѣрять, что онъ не имѣетъ права носить ихъ, потому что о нихъ — ничего не упомянуто въ указѣ о его прощеніи. Тщетно мой дядя старался доказать, что когда ему возвратили прежній чинъ, то, само собою разумѣется, возвратили и прежніе ордена, полученные имъ не на парадахъ, а за личныя заслуги на войнѣ; — его заставили снять ихъ. Это сильно огорчило его, ибо онъ цѣнилъ ордена выше всего, заслуживъ ихъ своею кровью, а не по очередному производству. — Дядя умеръ во время персидской войны.

II.

Отецъ мой, Михаилъ Николаевичъ Жемчужниковъ, родился въ 1788 г., 9-го ноября; воспитывался въ первомъ кадетскомъ корпусѣ и, если не ошибаюсь, во время извѣстнаго, нѣмца-философа, на словахъ либеральнаго, а на дѣлѣ тирана-деспота, Клингера, который, чтобы пересоздать ввѣренныхъ ему воспитанниковъ въ образовавшійся въ умѣ его философскій типъ людей, сѣкъ ихъ безпощадно, содержалъ сурово и грубо, называлъ несправедливо и т. п. Если я ошибаюсь относительно времени директора Клингера, то потому, что отецъ мой былъ послѣ корпуснымъ офицеромъ, и, можетъ быть, зналъ Клингера въ то время, а не за время своего кадетства. Во всякомъ случаѣ можно считать, что Клингеръ — если не основалъ, то усилилъ ту грубость въ кадетскихъ нравахъ, которая существовала въ корпусахъ до послѣдняго времени, и еще не совсѣмъ превратилась и въ болѣе позднее время, несмотря на всѣ старанія Я. И. Ростовцева.

Занимаясь науками съ успѣхомъ, отецъ мой былъ въ 1-мъ кадетскомъ корпусѣ фельдфебелемъ, и выпущенъ подпоручикомъ въ 7-й артиллерійскій полкъ, 17 лѣтъ отъ роду, прямо въ адъютанты въ графу Аракчееву.

Въ этой новой должности отецъ мой, по молодости лѣтъ, былъ не совсѣмъ исправенъ и благоразуменъ, и навлекъ на себя гнѣвъ Аракчеева. Случаи, подавшіе поводъ въ этому гнѣву, были слѣдующіе: не успѣвъ, по разсѣянности или по неосторожности, поздравить въ должное время графа Аракчеева съ Свѣтлымъ Христовымъ Воскресеніемъ, отецъ мой счелъ за лучшее не приносить поздравленія вовсе, и не былъ у него до самаго назначенія своего на дежурство, т.-е. чуть ли не до Ѳоминой. Первыя олова графа, при встрѣчѣ съ моимъ отцомъ, были: «Христосъ Воскресе!» — Отецъ мой, полагая, что поздравленія ему ограничивались однимъ расписываніемъ своего имени на листѣ, отвѣтилъ: — Я уже имѣлъ честь въ первый день праздниковъ приносить поздравленіе вашему сіятельству. — Неправда, господинъ подпоручикъ! Я христосовался со всѣми, кто ко мнѣ пріѣзжалъ, а васъ не было".

Не помню, что за это было отцу: посаженъ ли онъ былъ подъ арестъ, наряженъ ли на новое дежурство, или просто продежурилъ этотъ день, видя, какъ Аракчеевъ на него дуется; кажется даже, Аракчеевъ хотѣлъ лишить его званія своего адъютанта, но потомъ, по чьему-то ходатайству, назначилъ его только на новое дежурство. Отецъ мой является дежурить, сидитъ въ комнатахъ графа утро, сидитъ полдень, просидѣлъ, наконецъ, и время обѣда; — графъ все не призываетъ его въ себѣ, и не даетъ ему, по обыкновенію, порученія осмотрѣть: все ли въ порядкѣ въ какой-нибудь казармѣ? Порученіе, которое давалось всегда съ тою цѣлью, чтобы дежурный адъютантъ успѣлъ, вмѣстѣ съ исполненіемъ порученія, пообѣдать. Проморивъ его, такимъ образомъ, голодомъ до самыхъ сумерекъ, Аракчеевъ, наконецъ, призвалъ его и послалъ осмотрѣть ближайшія артиллерійскія казармы съ тѣмъ, чтобы онъ вернулся какъ можно скорѣе (едва ли не къ опредѣленному времени) и донесъ, если найдетъ какія-либо неправильности.

Обрадованный порученіемъ, отецъ мой поспѣшилъ куда-то пообѣдать, и вскорѣ возвратился въ Аракчееву съ донесеніемъ, что нашелъ все въ исправности. Сдѣлавъ это дѣло, онъ усѣлся опять на своемъ мѣстѣ; но черезъ малое время Аракчеевъ призываетъ его къ себѣ: «Куда я васъ посылалъ»? — Въ артиллерійскія казармы. — «А вы и не были въ казармахъ! X. X. ѣздилъ, за вами, и видѣлъ, куда вы заѣзжали. Завтра опять на дежурство»!

На другой день опять является дежурить, опять сидитъ у графа утро, сидитъ полдень, просидѣлъ время обѣда, уже стало смеркаться, а графъ все не зоветъ его и не отпускаетъ съ порученіемъ.

Кабинетъ графа отъ комнаты дежурнаго отдѣлялся одной комнатой, которая всегда вечеромъ оставалась темна.

Когда нуженъ былъ адъютантъ, то графъ звалъ его по фамиліи или просто кликалъ: «Адъютантъ!» — а когда нуженъ былъ деньщикъ, то графъ обыкновенно кричалъ: «Эй!»

Деньщикъ его слылъ между офицерами подъ именемъ синицы, потому что всегда имѣлъ подъ глазами синяки, отъ кулаковъ графа.

Уже было очень поздно. Отецъ мой проголодался совершенно, и потому былъ въ самомъ скверномъ расположеніи духа. Вдругъ онъ слышитъ крики графа изъ кабинета: «Эй, эй, эй!» Считая, что эти междометія не могутъ относиться къ нему, отецъ мой не трогается съ мѣста. Наконецъ раздался крикъ: «Г. адъютантъ!» — Отецъ пошелъ въ кабинетъ. — «Что вы не шли такъ долго? Вы слышали, что я васъ звалъ?» — Я полагалъ, что вы зовете синицу, — сказалъ отецъ мой въ разсѣянности, вѣроятно потому, что сердился. — «Какую синицу?» — Деньщика вашего, котораго мы прозвали синицей. — "Ступайте въ такія-то казармы, осмотрите, все ли въ порядкѣ, и немедленно возвратитесь назадъ съ донесеніемъ, а я пошлю потомъ провѣрить ваши слова!

Отецъ мой пріѣхалъ въ казармы, видитъ все въ безпорядкѣ и, не найдя дежурнаго, отправился въ нему на квартиру, какъ къ человѣку хорошо знакомому; — спросилъ себѣ чего-либо поскорѣй пообѣдать и поспѣшилъ опять въ Аракчееву, предупредивъ офицера, что посланный отъ графа пріѣдетъ осмотрѣть казармы, и посовѣтовавъ ему, поэтому, привести все немедленно въ порядокъ. Они вмѣстѣ вышли изъ дома, дежурный офицеръ — въ казармы, а отецъ мой — къ Аракчееву, которому и донесъ, что все нашелъ въ исправности.

«Г. подпоручикъ, вы лжете въ третій разъ! Такой-mo ѣхалъ за вами слѣдомъ, былъ въ казармахъ въ то же время, какъ вы, и донесъ, что въ казармахъ все въ безпорядкѣ, много пьяныхъ солдатъ, нѣтъ даже дежурнаго офицера!.. "

За этотъ третій проступокъ опредѣлено было отцу моему какое-то новое наказаніе; но онъ, видя, что такая служба не по его характеру и способностямъ, рѣшился, наконецъ, просить Аракчеева объ увольненіи отъ адъютантской должности, выставляя предлогомъ желаніе служить въ дѣйствующей арміи, и прося перевода въ одинъ изъ полковъ, назначавшихся въ походу за границу.

«Вы желаете служить въ дѣйствующей арміи?» — спросилъ его Аракчеевъ съ насмѣшкой. — Точно такъ, — отвѣчалъ отецъ мой; — я нахожу, что болѣе способенъ въ дѣйствительной службѣ. — «Извольте, я исполню вашу просьбу»; и вскорѣ назначилъ его на Кавказъ. Этого отецъ мой никакъ не ожидалъ; но дѣлать нечего — ѣхать надо.

Онъ отправился въ путь, и дорогой заѣхалъ къ своей матушкѣ, въ деревню, находящуюся въ 40 верстахъ отъ Ельца.

Матушка и сестры его, разумѣется, очень встревожились, что ихъ Мишенька долженъ ѣхать на войну съ черкесами. Онѣ всячески старались удержать его, что было и не трудно, потому что самъ Мишенька, мало еще понимая служебныя обязанности, охотно согласился остаться въ деревнѣ, и прожилъ тамъ мѣсяцъ, потомъ два, а наконецъ и годъ, разъѣзжая по сосѣдямъ, веселясь и отдыхая отъ неначинавшейся еще службы.

Онъ и потолстѣлъ, и выросъ. Оказалась надобность сбросить форменное платье, уже сдѣлавшееся короткимъ и узкимъ, и надѣть статское. На Кавказѣ, между тѣмъ, его ждутъ. Аракчеевъ все не получаетъ увѣдомленія объ его пріѣздѣ.

Наконецъ, Аракчеевъ посылаетъ за Мишенькой нарочнаго, — чиновника Попова, съ тѣмъ, чтобы тотъ, взявъ отца моего отъ матушки, доставилъ его на Кавказъ и предалъ тамъ суду.

Дѣло выходило плохо! Къ счастью, однако, Поповъ по пріѣздѣ въ Орелъ, не тотчасъ же отправился въ губернатору, съ объявленіемъ о своемъ порученіи, но счелъ за нужное сначала выбриться и вычесаться; съ этою цѣлью послалъ за цирюльникомъ. Еще къ большему счастью, лучшимъ цырюльникомъ въ городѣ былъ крѣпостной человѣкъ богатаго помѣщика Познякова, нашего сосѣда по елецкой деревнѣ, аристократа въ околоткѣ.

Расчесывая и брѣя Попова, цирюльникъ прочелъ изъ любопытства лежавшую передъ Поповымъ бумагу, на имя губернатора, а въ ней было прописано порученіе Попова. Вслѣдствіе этого цырюльникъ, тотчасъ по окончаніи своей работы, поспѣшилъ съ вѣстью къ своему барину, жившему тогда въ Орлѣ: — Бѣда, ваше превосходительство! плохо будетъ Михайлу Николаевичу! Пріѣхалъ чиновникъ отъ Аракчеева, и проч., и проч. — Позняковъ немедленно отправилъ нарочнаго съ этимъ извѣстіемъ къ моему отцу въ деревню, совѣтуя уѣзжать какъ можно скорѣе и обѣщаясь задержать Попова на день у себя.

Отправившись къ губернатору, Позняковъ встрѣтился тамъ и познакомился съ Поповымъ, зазвалъ его въ себѣ обѣдать, продержалъ вечеромъ, и тѣмъ далъ отцу время уѣхать. Поповъ уже не засталъ его въ деревнѣ, и не разсудилъ нужнымъ ѣхать за нимъ въ догоню, но счелъ за лучшее возвратиться опять къ Познякову.

Случай этотъ былъ причиною рожденія на свѣтъ нашей писательницы, извѣстной подъ именемъ Фанъ-Димъ. Въ домѣ Познякова воспитывалась дѣвушка — красивой наружности, хорошо образованная и не съ маленькимъ приданымъ. Она приглянулась Попову, вышла за него замужъ, получивъ приданое отъ Познякова, и родила отъ этого брака будущую переводчицу Дантова «Ада» и писательницу, сдѣлавшуюся извѣстной въ печати подъ именемъ Фанъ-Димъ, а въ дѣйствительности носящую по мужу фамилію Кологривовой.

Суда надъ отцомъ моимъ не было; дѣло уладилось какъ-то благополучно.

III.

Служа на Кавказѣ съ 1809 г., отецъ мой вскорѣ отличился образованіемъ легкой казачьей артиллеріи. Образованіе этого войска было поручено ему одному, безъ всякихъ помощниковъ, и кончено имъ поразительно скоро, — въ одинъ или два мѣсяца.

Зная привязанность казаковъ къ иррегулярной службѣ, легко понять, что такое быстрое преобразованіе ихъ не могло обойтись безъ крутыхъ мѣръ; онѣ дѣйствительно были. Встрѣтивъ сильное упорство въ казакахъ и явную рѣшимость не поддаваться новому ученію, отецъ мой, по пылкости своего характера, не щадилъ ни ихъ, ни себя. Случалось, что казаки, истомленные тягостнымъ и немилосердно продолжительнымъ ученіемъ въ самые жары, падали замертво.

Наконецъ, было сформировано два орудія, и новая артиллерія уже принимала участіе въ одномъ дѣлѣ. Успѣхъ перваго участія въ дѣлѣ, сильнѣе всякихъ принужденій подѣйствовалъ на казаковъ, и они охотнѣе занялись новаго рода службою.

Вскорѣ представился новый случай, показавшій всю пользу отъ введенія легкой конной артиллеріи на Кавказѣ. Главнокомандующій Булгаковъ послалъ два отряда противу горцевъ. Эти отряды, въ пылу преслѣдованія, были завлечены въ густой лѣсъ, изъ котораго не могли выбраться и въ которомъ неминуемо погибли бы. Начальники отрядовъ (не помню ихъ фамилій; одинъ изъ нихъ, кажется, назывался Багратіонъ) обратились къ отцу моему съ просьбою о помощи. Осмотрѣвъ мѣстность, отецъ мой видѣлъ, что ему трудно будетъ дѣйствовать въ такомъ густомъ лѣсу, черезъ который пролегала одна только узенькая тропинка; но онъ объявилъ, что пойдетъ съ двумя орудіями, если прикажетъ Булгаковъ.

Булгакову не хотѣлось пускать свою юную артиллерію на авось, но, убѣжденный просьбами начальниковъ отрядовъ и услышавъ отъ отца, что онъ надѣется какъ-нибудь помочь имъ, онъ наконецъ рѣшился.

Вступивъ въ лѣсъ, отецъ мой не зналъ, куда ему идти, гдѣ дѣйствовать? Неизвѣстно было, гдѣ находились русскіе, и гдѣ горцы? Тѣ и другіе разсѣялись по всему лѣсу. Чтобы собрать нашихъ и узнать положеніе дѣлъ, отецъ мой велѣлъ дать залпъ холостыми зарядами. За гуломъ залпа послышались радостные криви нашихъ. Услыхавъ выстрѣлы своей артиллеріи (у черкесовъ тогда еще не было пушекъ), они ободрились, стали кричать «ура!» и такимъ образомъ начали собираться на свои же голоса, во-едино. Положеніе дѣлъ прояснилось. Крики «ура!» становились все чаще и сильнѣе. Было очевидно, что наши соединились, опять погнали непріятеля, который столько же сробѣлъ отъ неожиданнаго появленія артиллеріи, сколько наши ободрились. Чтобы поддержать удачное начало, отецъ мой велѣлъ пускать ядра черезъ верхушки деревъ по тому направленію, куда удалялись крики, и самъ сталъ двигаться впередъ. Такъ онъ вышелъ на поляну, наполненную имуществомъ, скотомъ и семействами горцевъ, собранными здѣсь въ надеждѣ на безопасность. Солдаты, выведенные изъ лѣса, бросились на грабежъ, оставивъ казачьи орудія безъ всякаго прикрытія. Отцу моему можно было опасаться, чтобы горцы, замѣтивъ его слабость, не отважились на аттаку, и потому онъ поспѣшилъ возвратиться той же дорогой, черезъ лѣсъ. Но горцы уже замѣтили его слабость, и вскорѣ стали показываться толпами на тропинкѣ, спереди и съ тыла. Это бы еще не бѣда: останавливаясь на минуту, отецъ мой обращалъ свои орудія въ обѣ стороны, и залпомъ картечью разсѣялъ сразу обѣ толпы. Предстояла другого рода опасность: горцы естественно должны были вскорѣ догадаться, что ни спереди, ни съ тыла ничего не сдѣлаютъ, но что, нападая съ боковъ и укрываясь за деревьями, они могутъ перестрѣлять хотя всю артиллерійскую прислугу. Для предупрежденія этого, отецъ мой послалъ просить, чтобы ему прислали нѣсколько солдатъ, дабы оградить себя справа и слѣва. Но этихъ нѣсколькихъ солдатъ не могли набрать, и артиллерія его гибла. Уже почти всѣ лошади и почти вся прислуга были переранены. Отецъ мой сбросилъ бурку, остался въ одномъ нижнемъ платьѣ, и самъ сталъ дѣйствовать банникомъ. Нѣсколько разъ пытался онъ отослать раненыхъ, чтобы спасти хотя ихъ, но они не хотѣли уйти: «Нѣтъ, ваше благородіе, не оставимъ тебя! не уйдемъ!» — отвѣчали они и работали черезъ силу. "Тогда, — говоритъ отецъ мой, — тогда только я понялъ, что это были за люди, и сталъ раскаиваться въ своей жестокости съ ними! — Я ихъ мучилъ, морилъ, а они не хотятъ оставить меня въ такую минуту, когда имъ предстоитъ вѣрная смерть! «

Такъ продолжалъ онъ свой походъ черезъ лѣсъ, на каждомъ шагу останавливаясь для обороны, каждый шагъ запечатлѣвая кровью и какою-нибудь потерей.

Не слыша болѣе выстрѣловъ, но зная отъ возвратившихся солдатъ о затруднительномъ положеніи артиллеріи, и Булгаковъ, и всѣ въ войскѣ считали ее погибшею и сожалѣли о ней. Особенно жалѣлъ Булгаковъ, который, понимая всю пользу казачьей артиллеріи, кромѣ того очень любилъ моего отца, и теперь обвинялъ себя въ его погибели, пеняя и на отрядныхъ начальниковъ, склонившихъ къ посылкѣ артиллеріи.

Между тѣмъ, одинъ изъ пріятелей отца, кажется Марковъ, успѣлъ собрать нѣсколькихъ солдатъ, и съ ними поспѣшилъ къ нему на помощь. Помощь эта была какъ нельзя болѣе кстати. Отецъ оградилъ себя пришедшими солдатами съ боковъ, и они, отстрѣливаясь, дали ему возможность выбраться, наконецъ, изъ лѣсу. Онъ явился въ виду войска въ то самое время, когда всѣ считали его погибшимъ, и Булгаковъ плакалъ о немъ, пеняя на себя и другихъ. Завидѣвъ отца моего, идущаго впереди своихъ орудій въ окровавленной рубашкѣ, съ банникомъ въ рукѣ, Булгаковъ бросился въ нему на встрѣчу, обнялъ его и сталъ цѣловать, приговаривая: „Алкивіадъ ты мой! Алкивіадъ ты мой!“

Донося потомъ объ этомъ дѣлѣ начальству и приписывая большую часть успѣха содѣйствію артиллеріи моего отца, Булгаковъ просилъ награды ему, какъ за это дѣло, такъ и за необыкновенно быстрое образованіе казачьей артиллеріи. Награды розданы были всѣмъ, но отецъ не получилъ ничего: Аракчеевъ не забылъ его, и до сихъ еще поръ былъ дурного о немъ мнѣнія. Изъясняя Булгакову, что заслуги, приписываемыя имъ Жемчужникову, слишкомъ значительны, необыкновенны, и потому требуютъ особаго изслѣдованія, — Аракчеевъ прислалъ для такого изслѣдованія генерала Лазарева.

Тотчасъ по пріѣздѣ, Лазаревъ велѣлъ отцу моему вывести артиллерію свою на смотръ, — артиллерія выведена, отецъ мой отправился съ рапортомъ къ Лазареву, и они немедленно выѣхали.

Форма для казачьей артиллеріи еще не была утверждена; именно, еще неизвѣстно было: останутся ли при казакахъ, согласно желанію ихъ и отца нашего, шашки, или же дадутъ имъ сабли? Чтобы на всякій случай обучить ихъ сабельнымъ пріемамъ, но при томъ не иступить шашекъ, отецъ мой училъ ихъ дѣлать эти пріемы плетками. Такъ, напр., по командѣ: „Сабли вонъ!“, они вынимали изъ-за пояса плетки и выставляли ихъ впередъ, какъ сабли. Разумѣется, такого рода пріемы во время ученія, были вовсе неумѣстны на смотру; и потому, предвидя, что урядникъ скомандуетъ, пожалуй, по недогадкѣ: „Сабли вонъ!“, отецъ мой изъявилъ Лазареву желаніе лично представить свою артиллерію. „Не надо, — отвѣтилъ — Лазаревъ, оставайтесь при мнѣ“. Дѣлать нечего, онъ остался. Между тѣмъ, опасенія его сбылись: урядникъ, едва завидѣлъ ихъ, тотчасъ загорланилъ: „Сабли вонъ!“ — и казаки выставили плетки передъ глаза Лазарева. Лазаревъ, разумѣется, никакъ не ожидалъ такой встрѣчи, и началъ кричать, сердиться, не захотѣлъ ничего болѣе смотрѣть и ускакалъ домой, объявивъ, что въ тотъ же день поѣдетъ обратно въ Петербургъ, гдѣ и донесетъ, какъ встрѣчаетъ Жемчужниковъ присланныхъ отъ Аракчеева генераловъ. Никакія объясненія, ходатайства, просьбы не имѣли силы; Лазаревъ готовился къ отъѣзду.

Но тутъ опять на помощь отцу является обѣдъ: Лазаревъ любилъ и поѣсть, и попить; его пригласили сдѣлать и то и другое, и онъ, нагрузившись порядкомъ, согласился осмотрѣть казачью артиллерію. Въ этотъ разъ отецъ мой командовалъ самъ, удивилъ Лазарева быстротою и знаніемъ своихъ артиллеристовъ, и привелъ его въ восторгъ: Лазаревъ расхвалилъ отца въ Петербургѣ, и отецъ мой получилъ Владимірскій крестъ 4-й степени съ бантомъ за дѣйствіе его въ чеченскомъ ущельѣ 25-го мая 1810 г.

Но это обстоятельство все-таки не измѣнило мнѣнія Аракчеева о немъ, и Аракчеевъ хотѣлъ-было помѣшать ему перейти корпуснымъ офицеромъ въ 1-й кадетскій корпусъ, говоря: „Жемчужниковъ еще слишкомъ молодъ, чтобы смотрѣть за другими; онъ еще сначала, долженъ выучиться смотрѣть за собою“.

IV.

Отецъ мой пробылъ съ 1810 по 1812 годъ корпуснымъ офицеромъ, а съ открытіемъ французской войны перешелъ въ 11-ю артиллерійскую бригаду дѣйствующей арміи, гдѣ и получилъ баттарею.

Подробностей объ участіи его въ заграничномъ походѣ не знаю; разскажу только нѣсколько анекдотовъ изъ этого времени и взятіе отца моего въ плѣнъ.

Извѣстна смѣтливость русскаго народа, съ которою онъ отгадываетъ смыслъ рѣчи на иностранномъ языкѣ. Сознавая въ себѣ эту смѣтливость, русскій часто выказываетъ такую самоувѣренность въ пониманіи чужого ему языка, что нельзя вдоволь насмѣяться разнымъ происходящимъ отъ того случаямъ. Такъ, напр., однажды отецъ мой вступилъ съ своею баттареей во французское селеніе, пограничное съ Германіей. Вскорѣ по приходѣ его, въ нему явилась заплаканная женщина съ жалобой, что у нея солдаты увели корову, и что старшій изъ солдатъ, находящихся при немъ, прибилъ ее. Увѣренный въ своихъ артиллеристахъ, отецъ мой не могъ допустить, чтобы они сдѣлали какую-либо покражу, и тѣмъ болѣе, чтобы фельдфебель его, котораго онъ зналъ за отличнаго человѣка, обидѣлъ эту женщину. Однако, для изслѣдованія истины, онъ послалъ за фельдфебелемъ: „Какъ тебѣ не стыдно такъ вести себя? Ну, хорошо ли, что ты прибилъ эту женщину?!“ — Виноватъ, ваше благородіе, да она сама напрашивается! У нея увели корову вонъ тѣ, что шли передъ нами, а она все плачется на нашихъ! Я говорю ей, кажись, толково, что наши тутъ ни въ чемъ не виноваты, а она все свое, все твердитъ: ваши, ваши! Ну, грѣшный человѣкъ, я и осердился, и ударилъ ее; — что-жъ это, въ самомъ дѣлѣ, она на насъ клеплетъ! — Отецъ обратился въ женщинѣ, — та опять въ слезы, безпрестанно твердя: „une vache, une vache!“ — Ну, слышите, ваше благородіе, — вскричалъ, разсердись, фельдфебель: — что ни говори ей, а она все свое! Я те говорю, что это не наши! Это вонъ тѣ! слышь ты, — тѣ, что шли впереди, а не наши! — „Une vache, une vache!“ — Нѣтъ не наши, врешь ты — не наши! Наши только-что пришли: кабы они взяли, такъ куда же бы имъ дѣть ее?! Врешь ты, не наши! Да уймите ее, ваше благородіе, — что она клеплетъ на насъ; наши никогда не воруютъ!

Разъ, въ Германіи, нѣсколько человѣкъ русскихъ солдатъ хотѣли перейти черезъ рѣку; но куда они ни сунутся, вездѣ глубоко; увидѣвъ на другомъ берегу нѣмца, они начали кричать: „Эй, колбасникъ! колбасникъ, эй, ты!“ Наконецъ тотъ услышалъ и остановился, подойдя въ водѣ съ противоположной стороны»: «Какъ тутъ перейти?» — спрашиваютъ его солдаты по-русски. Нѣмецъ не понимаетъ. — «Ну, гдѣ тутъ, вотъ черезъ рѣку перейти можно?» — продолжаютъ русскіе, стараясь пояснить свой вопросъ знаками. Нѣмецъ все не понимаетъ. «Эва нѣмецкая голова!» — сказалъ одинъ солдатъ съ досадой, и, вынувъ изъ-за пазухи хлѣбъ, показываетъ его нѣмцу: «Ну, вишь ты, вѣдь это тутъ, въ рѣкѣ, гдѣ здѣсь бродъ?» — Но нѣмецъ не понялъ вопроса даже и съ такимъ поясненіемъ, несмотря на неоднократное его повтореніе.