Алчущие (Шеллер-Михайлов) — ДО

АЛЧУЩІЕ. РОМАНЪ ВЪ ПЯТИ КНИГАХЪ.

КНИГА ПЕРВАЯ.

I.

Весна была въ самомъ разгарѣ.

Сначала шли безпрерывно теплые дожди; потомъ они смѣнились ясными, почти знойными днями. Снѣга стаяли быстро, дороги подсохли. Даже на тѣневыхъ откосахъ холмовъ и канавъ не оставалось и слѣдовъ снѣжныхъ подушекъ, а виднѣлись залегшія въ глубокихъ уголкахъ тонкія, точно вылитыя изъ стекла, узорчатыя, какъ кружево, пленки льда. На поляхъ и лугахъ показались рѣдкіе зеленые побѣги: кое-гдѣ мелькали бѣлыя звѣздочки первыхъ, быстро расцвѣтающихъ и быстро гибнущихъ цвѣтовъ, качавшихся на водянистыхъ, жиденькихъ стебелькахъ. Только лѣса стояли еще обнаженными, хотя издали казалось, что и они мѣстами приняли красноватые и зеленоватые оттѣнки. Лѣсная почва пестрѣла то группами сбившихся вмѣстѣ бурыхъ, желтоватыхъ и почти красныхъ прошлогоднихъ листьевъ, то кочками вѣчно зеленыхъ мховъ, то стоячими гладкими и блестѣвшими на солнце, какъ зеркала, лужами воды. Повсюду уже слышался суетливый немолчный гомонъ прилетавшихъ птицъ, и если при ослѣпительномъ блескѣ солнца не легко было прослѣдить за ними глазами, то слухъ уже отчетливо могъ уловить эти звуки весны.

Въ одинъ изъ такихъ ясныхъ, безоблачныхъ дней, часу въ шестомъ вечера, по дорогѣ къ барской усадьбѣ села Ломовскаго ѣхали два экипажа, не то кареты, не то коляски, съ спущенными передками, со стеклами по бокамъ. Потрескавшаяся и заскорузлая рыжеватая кожа, старинныя высокія рессоры, тяжелыя, въ родѣ телѣжныхъ, колеса, дребезжанье гаекъ, все говорило о долголѣтней службѣ грузныхъ колымагъ. Въ одной изъ повозокъ, менѣе обремененныхъ поклажей, помѣщались господа — худощавый, невысокій ростомъ, бѣлокурый мужчина лѣтъ пятидесяти съ небольшимъ, очень полная, очень крупная женщина съ черными, какъ смоль, волосами, посеребренными немного сѣдиной, и дѣвушка лѣтъ двадцати пяти, высокая, стройная, нѣсколько худощавая, съ античнымъ профилемъ, съ блѣднымъ лицомъ и такая же брюнетка, какъ мать. Это были новые владѣльцы Ломовскаго, Ѳеодоръ Романовичъ, Антонина Аркадьевна и Анна Ѳеодоровна Ломовы. Въ другомъ возкѣ, утопая въ цѣлой массѣ дорожныхъ вещей, подушекъ и узловъ, находились слуги, толстая старуха лѣтъ шестидесяти пяти съ большимъ широкимъ лицомъ, съ узенькимъ, прорѣзаннымъ морщинами лбомъ, съ заботливо сжатыми тонкими губами, и степенный, худощавый старикъ, чисто выбритый, съ гладко приглаженными волосами, можетъ-быть, тѣхъ же лѣтъ, можетъ-быть, нѣсколько постарше, чѣмъ его спутница. И на господахъ, и на слугахъ были если не дурные, то далеко не модные, сильно заношенные, сильно потертые наряды, какіе встрѣчаются у бережливыхъ бѣдняковъ. Къ обоимъ экипажамъ снаружи было привязано не мало узловъ, сакъ-вояжей, чемодановъ, корзинъ. Все это было старое, потертое, порыжѣвшее, разнокалиберное, точно набранное гдѣ попало, купленное «по случаю». Судя по внѣшности, трудно было предположить, что это ѣдутъ владѣльцы довольно крупнаго имѣнія, а не захудалая чиновничья семья, переселяющаяся подкормиться на новое «мѣсто».

О скоромъ пріѣздѣ господъ въ усадьбу мѣстные крестьяне знали уже задолго, и, можетъ-быть, именно потому появленіе ихъ не произвело въ селѣ впечатлѣнія неожиданности. Впрочемъ, если бы ихъ и не ждали, то едва ли кого-нибудь особенно заинтересовалъ бы ихъ пріѣздъ: господа были «чужіе», никому не знакомые, не связанные никакими старыми воспоминаніями или новыми дѣловыми отношеніями съ селомъ. Мало того, эти новые сосѣди крестьянъ вступали во владѣніе довольно большими землями и, по всей вѣроятности, должны были заняться исключительно сельскимъ хозяйствомъ, тогда какъ ломовцы въ послѣднія десять лѣтъ совсѣмъ отбились и отъ своей собственной истощенной и скупой земли, втянувшись волей-неволей въ фабричную работу и въ отхожіе промыслы. Во время проѣзда экипажей черезъ село только нѣсколько любопытныхъ бабъ высунулось изъ оконъ и выбѣжало за ворота, заслышавъ громыханье и дребезжанье колесъ, да нѣсколько встрѣчныхъ мужиковъ, поровнявшись на дорогѣ съ повозками, привычнымъ движеніемъ сняли шапки. Въ нѣкоторыхъ взглядахъ, въ нѣкоторыхъ фразахъ, правда, случайныхъ и незначительныхъ, было даже что-то недружелюбное, что-то недовѣрчивое. Къ новымъ, еще незнакомымъ людямъ всегда относятся именно такъ. Кое-гдѣ, при видѣ новопріѣзжихъ, послышались не то враждебныя, не то ироническія замѣчанія.

— Сала наживать пріѣхали!

— Самъ-то, сказывалъ Шершовъ, крутенекъ. Какъ бы шеи себѣ не вывихнулъ.

— Извѣстно, голодный волкъ зубы скалитъ.

Потомъ шли разсказы, отрывочные и немногословные, какъ мѣсяцъ или два тому назадъ новый баринъ, пріѣзжавшій осматривать свою усадьбу, сцѣпился съ бывшимъ старшиною Шершовымъ, грозя, безъ всякой видимой причины, согнуть послѣдняго въ бараній рогъ и сослать туда, куда Макаръ телятъ не гоняетъ и воронъ костей не заноситъ.

— Изъ-за чего вышло-то все?

— Кто ихъ разберетъ! Только Шершовъ-то толстое брюхо, — не скоро его согнешь.

— Покланяться какъ бы не пришлось. Что въ томъ, что вороненкомъ наскакивать умѣетъ, склевать-то силенки не хватитъ.

Въ экипажахъ тоже шли невеселыя бесѣды. Господа говорили по-французски, смотря въ окна кареты.

— Да это цѣлый фабричный городъ, а не село, — апатично замѣтила жена, смотря равнодушными глазами на высокія, сѣрыя и красныя зданія ситцевой и миткалевой фабрики, на винокуренный заводъ, на дома разныхъ управляющихъ и смотрителей фабрики и завода, на больницу и школу для фабричныхъ.

Дѣйствительно это былъ цѣлый городокъ, сложенный и сколоченный, казалось, безъ всякаго плана, на скорую руку и какъ бы на короткій срокъ. Груды досокъ, бревенъ и кирпича, оставшіяся отъ построекъ или приготовленныя для новыхъ сооруженій, говорили о его недавнемъ возникновеніи. Тѣмъ не менѣе, все здѣсь было уже загрязнено, закопчено, неряшливо.

— Это и не село, а вертепъ господъ Тарасовыхъ и компаніи, — поспѣшно отвѣтилъ мужъ съ ироніей въ голосѣ. — Село ты сейчасъ увидишь, остался одинъ поворотъ, потомъ мостъ, а тамъ и Ломовское.

Экипажъ свернулъ въ правую сторону, далѣе проѣхалъ по мосту, грузно стуча по шаткимъ доскамъ, и наконецъ, въѣхалъ въ главную улицу деревни. Въ самомъ началѣ, поближе къ фабрикамъ, село очень походило на маленькій уѣздный городокъ, съ небольшой старой церковью, съ погостомъ, тянувшемся за нею вдоль обрывистаго берега почти всегда безводной рѣченки, съ довольно широкою площадью передъ церковью, съ нѣсколькими новыми и просторными деревянными домами школы, волостного правленія, постоялаго двора; но дальше шли уже не дома, а избы, лачуги, развороченныя клѣти, какое-то запустѣніе.

— Это какія-то руины! — сказала брезгливо Ломова, смотря на полуразрушенныя крыши и ворота, на разбитыя окна, заткнутыя тряпками и заклеенныя бумагой, на груды земли, навоза и соломы, приваленныя снизу къ стѣнамъ избъ.

— Плоды эмансипаціи! — горячо и желчно отвѣтилъ баринъ; жестикулируя руками. — Результаты освобожденія рабовъ! Господа были тираны, кровопійцы! Теперь лучше!.. Посмотрѣлъ бы я, какъ бы у меня посмѣлъ мужикъ довести свое жилье до такого состоянія!.. Зато взгляните вонъ на этотъ домъ. Это, изволите видѣть, жилище бывшаго старшины Шинова или Ширшова, какъ его тамъ зовутъ. У него, изводите видѣть, «не хуже господъ», какъ онъ выражается.

Ломовъ въ минуты сильнаго раздраженія начиналъ говорить женѣ, дочери и сыну «вы», тутъ же сбиваясь на обычное «ты». Барыня мелькомъ взглянула въ окно экипажа на сторонѣ мужа и сдѣлала едва замѣтную презрительную гримасу.

— Двухъэтажный домъ возвелъ, расписалъ его всѣми цвѣтами радуги, цвѣты на окнахъ поставилъ, какъ же не баринъ! — продолжалъ мужъ скороговоркой, волнуясь, захлебываясь и кипятясь. — Вѣроятно, оранжереи дяди разграбилъ. Тутъ вѣдь воръ на ворѣ и вора погоняетъ! Еще бы! Гдѣ же взять денегъ. Безъ господской палки отбились отъ работы, а господа-земцы выжимаютъ послѣдніе соки!.. Ты теперь видишь, что я не преувеличивалъ, говоря объ этомъ притонѣ нищихъ? И среди этого народа, съ этимъ народомъ придется хозяйничать, работать.

Онъ сталъ все такъ же скороговоркой и съ захлебываніемъ говорить о предстоящихъ трудностяхъ хозяйства. Рабочихъ придется нанимать — давай задатки, дашь задатки — жди, что ихъ пропьютъ и тебя надуютъ, судись по новымъ судамъ; рабочій наймется, но безъ лошади, безъ земледѣльческихъ орудій; все нужно завести самимъ; отъ нищихъ нечего ждать, чтобы у нихъ были лошади и земледѣльческія орудія; изволь самъ держать десятки лошадей и заводить орудія. Гдѣ деньги на это? Первое время придется только сидѣть сложа руки, отдавать все въ аренду, т. е. позволять себя грабить. Жить въ деревнѣ и не обрабатывать земли! Мило? Это тоже, что поѣхать въ театръ и просидѣть въ буфетѣ.

— Но ты еще не видала главнаго — нашего дома, — замѣтилъ мужъ, перебивая, по обыкновенію, самъ себѣ. — Это чемоданъ, это ящикъ, это гробъ, но не домъ. Какая-то длинная двухъэтажная казарма, окруженная вмѣсто сада сквернымъ лѣсомъ. Верхній этажъ точно въ гостиницѣ — коридоръ и два ряда отдѣльныхъ комнатъ…

— Но вѣдь прежде на домѣ былъ бельведеръ, — медленно начала Ломова, прищуривъ глаза и какъ бы стараясь пробудить въ памяти давно забытый ею образъ барскаго дома.

— Да, и бельведеръ на домѣ былъ, и терраса въ садъ была, и съ боковъ были колоннады. Все уничтожено, разрушилось, раскрадено, исчезло. Да что-жъ мудренаго, если даже заборъ сада, выходившій въ поле, и тотъ разобранъ и пропалъ! Говорятъ, дядя уничтожилъ и бельведеръ, и колоннады, и террасу за ветхостью. Прекрасно. Вѣрю. Ну, а заборъ у сада — это онъ же уничтожилъ? Ужъ они бы лучше и домъ разобрали. Что церемониться, теперь все можно дѣлать безнаказанно! Изъ-за этого забора мнѣ и пришлось поговорить съ этимъ… Шишкинымъ, что ли… съ этимъ бывшимъ старостой, потомъ старшиною. Я сказалъ ему, что я заставлю мужиковъ построить мнѣ новый заборъ. А эта бестія осмѣлился, какъ мнѣ передавали, сказать, что, можетъ-быть, я хочу, чтобы и домъ они новый построили. Каково? Ну, да что-жъ! Построятъ! Кланяться въ ноги будутъ, чтобы только позволилъ построить! Они думаютъ, что они свободные люди, такъ они и грабить могутъ. Нѣтъ, я еще потягаюсь съ ними.

Ломовъ говорилъ громко и быстро, сильно жестикулируя, ерзая на своемъ мѣстѣ. Его звонкій, немного крикливый голосъ рѣзалъ слухъ. Сразу можно было угадать, что это человѣкъ, страдающій печенью, желчный, не привыкшій съ дѣтства ни сдерживаться, ни покоряться. Холодный и сдержанный тонъ его жены, дышавшій, казалось, почти апатіей, составлялъ рѣзкій контрастъ съ его горячностью. Но въ ея холодности было нѣчто болѣе страшное — какая-то непреклонная, непоколебимая твердость. Только въ высшихъ слояхъ общества развиваются такія натуры, такіе характеры, способные съ невозмутимымъ спокойствіемъ отправиться на балъ или въ оперу, отдавши чуть не смертный приговоръ признанному ими виновнымъ человѣку.

Третья личность, сидѣвшая въ экипажѣ, хранила гробовое молчаніе: она точно застыла у окна въ одномъ положеніи и безучастно смотрѣла на мелькавшіе передъ нею виды, не поворачивая головы, не слѣдя взглядомъ ни за чѣмъ. Казалось, она спала съ открытыми глазами. Только разъ она вздрогнула и сдвинула плотнѣе брови, когда отецъ неожиданно проговорилъ:

— А вонъ туда, вправо, дорога къ Борису Николаевичу Иволгину… Онъ вѣдь въ трехъ верстахъ отъ насъ живетъ…

— Да развѣ онъ навсегда здѣсь поселился? — спросила жена.

— Какъ же, у сестры живетъ. Ужъ; вѣрно, завтра же завернетъ къ намъ. Это хорошо, что онъ здѣсь. Все же живой человѣкъ…

Молодая дѣвушка приняла еще болѣе суровое, почти враждебное выраженіе лица, точно при имени Иволгина въ ея груди пробудились и злоба, и ненависть. Но она молчала попрежнему и попрежнему смотрѣла въ окно, ничего не замѣчая, ничѣмъ не интересуясь. Можетъ-быть, ей было бы легче вовсе не смотрѣть на мелькавшія передъ нею картины, но тогда ей, волей-неволей, пришлось бы видѣть кривлянья отца, втянуться въ разговоръ. Она предпочитала изъ двухъ золъ меньшее. Въ ея головѣ и теперь мелькали мысли: «Когда же онъ кончитъ? Когда перестанетъ двигаться?» Порою ей казалось, что, слыша его возгласы, она сама дѣлаетъ гримасы, дѣлаемыя имъ. Она такъ хорошо изучила ихъ, онѣ такъ часто разстраивали ей нервы.

Въ возкѣ, гдѣ находились слуги, царствовало молчаніе, прерываемое только изрѣдка ворчливыми фразами. Старики-слуги — мужъ и жена — разругались еще съ утра въ этотъ день и теперь дулись другъ на друга.

Когда мужъ, Степанъ Потапычъ, начиналъ что-нибудь говорить, жена, Марѳа Власьевна, раздражительно прикрикивала на него:

— Молчалъ бы, пьяная твоя рожа!

Когда разговоръ начинался ею, онъ коротко и съ степеннымъ видомъ замѣчалъ:

— Запилила!

И отворачивался къ окну, отплевываясь на брань жены.

Такъ жили они уже больше сорока пяти лѣтъ. Онъ пилъ запоемъ въ сокрушеніи и въ злобѣ на себя, за свое «малодушество», то-есть за это самое пьянство; она пилила и ѣла его, какъ ржа желѣзо, за то же самое. Тѣмъ не менѣе, они жили, какъ примѣрные супруги, никогда не разлучаясь, никогда не измѣняя другъ другу. Она огрызалась на людей, осуждавшихъ его, и не безъ гордости говорила, что «онъ пьяный стоитъ десяти трезвыхъ»; онъ, въ свою очередь, степенно останавливалъ людей, называвшихъ ее сварливой бабой, и наставительно говорилъ, что «не сварливая она, а сердцемъ до всего горячая». Это, впрочемъ, не мѣшало имъ, когда они оставались одни, обмѣниваться любезностями въ родѣ слѣдующихъ: «умъ-то ты послѣдній пропилъ, пьяные твои глаза», — «смотри, не совсѣмъ еще догрызла меня, змѣя подколодная, еще погрызи». Когда же онъ переставалъ пить, она вдругъ дѣлалась кроткою и покорною, смотрѣла съ подобострастіемъ ему въ глаза, какъ будто извиняясь въ чемъ-то и прося о чемъ-то, а онъ, серьезный и сконфуженный, ходилъ потупившись и вздыхалъ тяжелыми вздохами, точно кающійся грѣшникъ, и чѣмъ сокрушительнѣе становились вздохи, тѣмъ ближе были дни запоя. Эти два человѣка родились, выросли и состарѣлись въ семьѣ Ломовыхъ и были вѣрными рабами своихъ господъ даже тогда, когда сдѣлались вольными людьми…

Когда экипажи остановились у крыльца господскаго дома, длиннаго, желтаго, двухъэтажнаго зданія съ облупившейся штукатуркой, изъ перваго экипажа съ легкостью молодого человѣка выскочилъ Ломовъ и помогъ выйти женѣ и дочери.

Жена бросила мимолетный холодный взглядъ на неприглядное строеніе и презрительно пожала плечами.

— Хорошъ? — спросилъ ее мужъ, уловивъ ея взглядъ.

— Даже хуже, чѣмъ я предполагала, — отвѣтила она.

Господа, встрѣченные на подъѣздѣ конторщикомъ среднихъ лѣть, изъ мѣщанъ, съ просаленными прямыми волосами, старикомъ-садовникомъ, съ заскорузлыми и узловатыми, какъ корни деревьевъ, руками, служившимъ и за сторожа дома, и какой-то рябой бабой, съ пестрымъ и большимъ, какъ чалма, повойникомъ на головѣ, съ отвислыми грудями, точно перерѣзанными высоко подвязаннымъ холщевымъ передникомъ, въ короткой синей юбкѣ и въ стоптанныхъ мужскихъ сапогахъ, не то кухаркой, не то поломойкой, прошли въ просторныя сѣни, приказавъ на ходу вносить вещи. Едва успѣли слуги выйти изъ своего возка, какъ на господскомъ дворѣ, точно изъ земли выросли, появились какіе-то подростки — мальчуганъ и дѣвочка, лохматые, оборванные, босоногіе. Не спрашивая ихъ, кто они и откуда, Марѳа Власьевна прикрикнула на нихъ:

— Чего глазѣете? пошли таскать вещи!

Дѣти тотчасъ же принялись за дѣло, какъ за веселую игру....

Господа уже осматривали свое жилище.

Внутри домъ производилъ лучшее впечатлѣніе, чѣмъ снаружи, хотя отъ него пахло нежилымъ помѣщеніемъ, несмотря на сильно натопленныя печи. Стѣны гостиной, залы, кабинета, спальни, портретной галлереи были мѣстами лишены обоевъ, мѣстами облупились, тѣмъ не менѣе почти вездѣ сохранилась мебель, старинная, тяжеловѣсная, съ потемнѣвшими бронзовыми украшеніями и вылинявшей штофной обивкой. Нѣкоторые предметы были неудобны, некрасивы, но сдѣланы въ строгомъ стилѣ, говорили о заботливомъ выборѣ, не напоминали мѣщанской обстановки, купленной порознь и случайно. Хозяйка дома даже пріостановилась въ желтой гостиной, залюбовавшись мебелью.

— Это мило! Стиль временъ имперіи. Нужно будетъ впослѣдствіи только подновить.

И, едва замѣтно усмѣхнувшись, она прибавила но-французски:

— Разбираютъ заборы, а это уцѣлѣло! Это капиталъ!

Мужъ нервно передернулъ плечами.

— Вѣрно, показалось, что это не годится на дрова!

Они проходили изъ комнаты въ комнату и дошли до портретной галлереи. Это было довольно длинное помѣщеніе съ большими венеціанскими окнами, съ узкими простѣнками. Въ простѣнкахъ висѣли какіе-то старинные потемнѣвшіе медальоны, на противоположной окнамъ стѣнѣ красовались старинные портреты. Холодные и равнодушные глаза хозяйки дома остановились на этихъ потемнѣвшихъ изображеніяхъ мужчинъ въ напудренныхъ парикахъ, во французскихъ кафтанахъ, шитыхъ золотомъ, съ жирными бритыми подбородками, съ лицами въ формѣ грушъ, узкими вверху, широкими внизу, и дамъ въ такихъ же парикахъ, съ румяными лицами, съ ямками на щекахъ, съ глупыми круглыми глазами, съ обнаженными до послѣдней степени полными шеями и грудями, съ длинными и прямыми, какъ латы, лифами, въ фижмахъ. На нѣкоторыхъ изъ портретовъ были изображены дѣти въ костюмахъ и позахъ жеманныхъ балетныхъ танцовщицъ и танцовщиковъ, приготовившихся къ танцамъ, съ шарфами изъ газа въ рукахъ, съ застывшими на лицахъ неестественными улыбками. Заходившее солнце ярко озаряло эту комнату, выходившую на западъ, на просторный дворъ, уже заросшій кое-гдѣ побѣгами молодой травы, застроенный по сторонамъ конюшнями, кладовыми, сараями, службами. Свѣтлые лучи скользили по этимъ неподвижнымъ лицамъ и какъ бы оживляли ихъ. Хозяйка дома задумчиво всматривалась въ нихъ, когда ея мужъ замѣтилъ ей:

— Странная манера была прежде писать портреты больше натуральной величины. Зачѣмъ?

Она очнулась, отвернулась отъ портретовъ и своимъ обычнымъ холоднымъ тономъ отвѣтила:

— Крупнѣе сами люди были…

Потомъ, обратясь къ конторщику, почтительно слѣдовавшему за господами походкой шакала, она сказала:

— Я думаю, вещи внесли? Прикажите тамъ, чтобы позаботились о чаѣ.

Конторщикъ подобострастно нагнулся, неловко тряхнувъ масляной головой, и пробормоталъ:

— Въ одинъ моментъ-съ!

Это былъ худой, изжелта-блѣдный, высокій человѣкъ съ жидкими прямыми волосами, приглаженными и блестѣвшими, какъ атласный колпакъ, съ рѣденькой бородой, съ узенькими, смиренно потупленными и суетливо бѣгавшими глазками, не то желтоватыми, не то зелеными.

— Какая подлая рожа, — сказалъ Ломовъ послѣ его ухода. — Хамъ!

Жена равнодушно пожала плечами.

— Какой-нибудь семинаристъ или мѣщанинъ.

Мужъ проговорилъ, снова горячась и волнуясь:

— Не знаю. Предвижу только, что этотъ господинъ Аквилоновъ одинъ изъ шайки мерзавцевъ, грабившихъ имѣніе при дядѣ и еще болѣе послѣ его смерти. Его придется разсчитать при первой возможности и послать къ чорту.

Она опять пожала плечами.

— Зачѣмъ? Для чего спѣшить? Теперь ему будетъ выгоднѣе оберегать наши интересы. Онъ и будетъ ихъ оберегать. Эти люди за деньги готовы служить каждому. Было бы на что купить.

Они, разговаривая, дошли до столовой, гдѣ уже приготовляли все для чая. Жена отдавала спокойнымъ и холоднымъ тономъ приказанія прислугѣ, задавала вопросы коротко, ясно. Старшая служанка отвѣчала ей отрывисто и рѣзко; старый слуга говорилъ съ нею подобострастнымъ тономъ, точно провинившись въ чемъ-то и извиняясь передъ нею. Ломовъ между тѣмъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ и отъ времени до времени, вспомнивъ то или другое, выходилъ къ приказчику, горячился и волновался, закуривая папиросу за папиросой.

Скорѣй маленькій, чѣмъ высокій по росту, худой и костлявый, подвижной и нервный, съ походкой ловкаго кавалериста, немного раскачивающагося на ходу, на слегка скривленныхъ ногахъ, онъ производилъ по фигурѣ и манерамъ впечатлѣніе молодого человѣка, если бы замѣтная лысина на затылкѣ и помятость лица, некрасиваго, скуластаго, татарскаго типа, изрѣзаннаго морщинами, обросшаго густо бѣловатой, точно пакля, коротко подстриженной бородой, не говорили, что это человѣкъ далеко не молодой и при томъ много пережившій. О много пережитомъ говорило и лицо его жены. Болѣзненная полнота этого лица, признаки малокровія, морщинки около глазъ и рта, мелкія черты, прорѣзавшія ея лобъ, почти не пощадили и не оста. вили слѣдовъ былой красоты. Особенно поражали ея выцвѣтшіе, мутные, когда-то бывшіе черными, глаза: смотря на нихъ, можно бы было подумать, что она только-что плакала; объ этомъ говорили припухшія вѣки, краснота, порѣдѣвшія и какъ бы слипнувшіяся рѣсницы, отвисшая въ видѣ мѣшковъ кожа подъ глазами. Это впечатлѣніе являлось тѣмъ болѣе страннымъ, что выраженіе лица было холодно, спокойно и надменно. Такая женщина, повидимому, была неспособна плакать.

Когда подали самоваръ, Ломова, закуривъ уже вторую папиросу, заварила чай, нарѣзала булку и потомъ принялась за разливанье чая.

— Мамка, позови Нину, — обратилась она къ Марѳѣ Власьевнѣ.

Старуха когда-то кормила барыню, ея сестеръ и братьевъ и ее съ тѣхъ поръ всегда звали въ домѣ мамкой.

— Сказано! Чего еще звать! — рѣзко отвѣтила старуха, таская черезъ столовую груды вещей, выгружаемыхъ изъ разныхъ узелковъ.

Ѳеодоръ Романовичъ на минуту остановился передъ женой.

— Кстати! Что съ Ниной? — спросилъ онъ. — Молчитъ, дуется.

Жена нетерпѣливо пожала плечами, сердясь, что онъ самъ не можетъ ничего понять, что ему все нужно объяснить.

— Ты полагаешь, что ей можетъ быть весело?

— Но все же… Этотъ видъ, это молчаніе… Это, наконецъ, раздражаетъ нервы… Точно приговоренная къ смерти…

Жена взглянула на него унижающимъ, презрительнымъ, почти враждебнымъ взглядомъ. Господи, какъ онъ глупъ!

— А ты думаешь, она приговорена къ жизни… къ радостямъ, къ счастію?..

— Все же можно бы и не афишировать своихъ чувствъ.

Онъ замолчалъ, заходилъ по комнатѣ, поворачиваясь на каблукахъ.

Но онъ быстро раздражался и быстро забывалъ причины раздраженія. Черезъ минуту онъ говорилъ уже о другомъ.

— Я увѣренъ, что не пройдетъ и недѣли, какъ кузина Бетси прилетитъ къ намъ, — проговорилъ онъ, продолжая ходить по столовой. — Теперь всѣ прилетятъ, даже не ожидая твоего визита.

Но лицу жены скользнула гримаса-улыбка, конвульсивнымъ движеніемъ тронувшая едва замѣтно одинъ край верхней губы.

— Гдѣ же такъ долго ждать!.. Кстати: я больна и никуда не могу выѣзжать… Не забудь этого… Пожалуйста, не забудь!

Онъ не спросилъ ее, почему она не можетъ выѣзжать. Они старались какъ можно меньше говорить объ этомъ. У нея были три перемѣны старыхъ заношенныхъ платьевъ, у него было двѣ пары какихъ-то куцыхъ лѣтнихъ пиджаковь и такихъ же брюкъ и жилетовъ.

Мужъ подошелъ къ столу, отпилъ немного чаю, закурилъ еще папиросу и, опять заходивъ по комнатѣ, заговорилъ:

— Да, еще годъ, можетъ-быть, два и все снова войдетъ въ свою колею. Урокъ былъ страшенъ, но, по крайней мѣрѣ, прошелъ не даромъ. Теперь я знаю свою силу. Мнѣ иногда кажется, что я сдѣланъ изъ желѣза, изъ стали? Поставить бы другого на мое мѣсто, изъ новыхъ, изъ фразеровъ…

Въ столовой раздался рѣзкій хриплый голосъ мамки, проносившей вещи:

— Ниночка приказали сказать, что не желаютъ чаю. Голова разболѣлась. Хотятъ започивать.

Марѳа Власьевна, грузно шагая, исчезла въ другой комнатѣ. На минуту въ столовой воцарилось молчаніе. Вдругъ хозяйка подняла голову, точно очнувшись отъ сна.

— Иволгинъ… Ты его видѣлъ нынче здѣсь… Что онъ изъ себя представляетъ?

— То-есть какъ? — спросилъ съ недоумѣніемъ мужъ. — Возмужалъ, сталъ почти красавцемъ…

Она нетерпѣливо перебила его:

— Ахъ, не то… Бѣденъ? богатъ? служитъ?

— Какъ тебѣ сказать: кажется, не богатъ, не бѣденъ. У него вѣдь это трудно узнать — не придаетъ значенія деньгамъ, точно милліонеръ, а поглядишь на образъ его жизни — кажется, что съ гроша на грошъ перебивается. Впрочемъ, вѣроятно, онъ сводитъ концы съ концами, не нуждаясь въ службѣ. Онъ вѣдь докторъ. Но лѣчитъ, кажется, больше изъ любви къ искусству, съ меньшею братьею возится. Все еще тотъ же фантазеръ, какимъ былъ и тогда, когда мы знали его въ Петербургѣ…

Жена почти не слушала мужа и, въ раздумьи, какъ бы про себя, замѣтила:

— Что у нихъ вышло съ Ниной, что онъ вдругъ пересталъ тогда бывать у насъ?..

— Съ Ниной? Я думаю, что у него ничего и не могло выйти съ ней. Она, вѣроятно, и не обращала вниманія тогда на какого-то студента…

— Она, да; но онъ обращалъ на нее вниманіе… Это бросалось въ глаза… Потомъ вдругъ оборвалъ знакомство… Впрочемъ, у него тамъ были какія-то утраты.

Мужъ вдругъ точно что-то сообразилъ и разсмѣялся:

— Ужъ ты не помышляешь ли о ихъ бракѣ?

Она сдѣлалась совершенно серьезна.

— О, это было бы счастье для Нины!.. Я боюсь и думать о томъ, что ее ждетъ… Умри мы — и она нищая. Все вѣдь достанется не ей…

И, повернувъ голову, не давъ времени мужу что-нибудь возразить, она спросила:

— Ты ничего не узналъ передъ отъѣздомъ новаго о Ромѣ?

Онъ рѣзко отвѣтилъ:

— Новаго? что же можетъ быть новаго? Сидитъ въ тюрьмѣ…

— Скоро ли кончится его дѣло?

— Не знаю… Тамъ все тайны, изъ каждой мухи дѣлаютъ слона… А между тѣмъ очень важно знать, что будетъ… Отъ этого будетъ зависѣть все… Если и не все, то многое. Черезъ мѣсяцъ или черезъ полтора пріѣдетъ Наташа. Если бы его выпустили къ этому времени, если бы удалось его женить на ней, имѣнье сразу можно было бы поставить.

Онъ сталъ развивать свои планы, сильно занимавшіе его въ послѣднее время.

— У нея капиталъ небольшой, какія-то жалкія сорокъ тысячъ, но все же это капиталъ. Такъ взять его на имѣніе нельзя. Выйдетъ замужъ за Рому, тогда дѣло другое — имѣніе же достанется послѣ насъ ему и ей. Это будетъ не новый долгъ, а просто деньги пойдутъ на ихъ же пользу.

— Да, хорошо, если бракъ состоится, — замѣтила вскользь жена.

Она не вѣрила въ осуществимость этихъ мечтаній.

— Отчего ему не состояться? Что можетъ помѣшать? — загорячился Ломовъ. — Они оба молоды, еще въ дѣтствѣ ихъ называли женихомъ и невѣстой…

— Развѣ мы ихъ знаемъ? — перебила жена Ломова раздражительнымъ тономъ. — Нынѣшнія поколѣнія институтокъ не прежнія. И тамъ эти идеи, самостоятельные взгляды. Къ тому же Наташа такъ плохо воспитана, не выдержана… А Рома — чѣмъ онъ сдѣлался теперь? — по ея верхней губѣ опять скользнула горькая судорожная усмѣшка. — Сынъ, а родители не знаютъ, что это за человѣкъ!.. Онъ, какъ хамелеонъ, мѣняется съ каждымъ днемъ. О, что это за поколѣніе, переживающее въ годъ то, чего не переживали мы въ десятки лѣтъ.

— Это все напускное, проходящее. Два года тюрьмы отрезвятъ отъ многаго хоть кого, — сказалъ мужъ.

— Отрезвятъ, да; но отъ чего? Какія еще новыя бури поднимутся въ душѣ?

Она задумалась о сынѣ, какъ задумываются надъ рѣшеніемъ трудной задачи, сложной загадки, темной шарады.

Когда-то душа ея сына казалась ей открытой книгой, гдѣ на бѣлыхъ чистыхъ листахъ она могла написать, что ей угодно — свои заповѣди, свои молитвы, свои правила. Теперь эта душа была для нея темнымъ лѣсомъ, окутаннымъ непроглядной ночью, гдѣ можно было заблудиться, погибнуть, не дождавшись отвѣта, отклика, сочувствія. Когда-то она однимъ взглядомъ покоряла эту упрямую и настойчивую душу; теперь эта душа не тронулась бы даже отъ слезъ, — отъ ея слезъ. Она почти машинально провела рукою по глазамъ и стиснула зубы, боясь расплакаться. Она стыдилась слезъ; она не плакала при людяхъ, даже при мужѣ. А одна — ей было жутко даже вспомнить, сколько плакала она одна въ послѣднія девять лѣтъ.

— Вещи разобраны. Надо разложить по мѣстамъ. Я же не знаю, куда, — отрывисто доложила Марѳа Власьевна.

— А? — отозвалась Ломова. — Да, вещи! Сейчасъ!

Она поднялась изъ-за стола, обратилась къ мужу:

— Я не знаю, гдѣ тутъ гардеробная. Есть шкапы, шифоньеры?

— Въ нижнихъ комнатахъ есть одинъ платяной шкапъ да двѣ шифоньерки, — отозвалась за барина служанка. — И того много…

Барыня пропустила мимо ушей это замѣчаніе и пошла указывать, куда положить вещи.

Ломовъ вышелъ въ другую комнату, гдѣ конторщикъ еще помогалъ Степану Потапычу разбирать посуду, разныя мелочи, выспрашивая о дѣлахъ и характерахъ господъ, надолго ли они думаютъ остаться въ имѣніи, есть ли у барина въ столицѣ мѣсто, свой домъ. Онъ выспрашивалъ тихо, вкрадчиво, мимоходомъ; съ простодушной миной и глуповатымъ выраженіемъ глазъ простяка, Степанъ напускалъ важности: развѣ господа даютъ отчетъ слугамъ; сколько захотятъ, столько и поживутъ; на что господину мѣсто, если и такъ можно жить; домъ — извѣстно, есть домъ, не на улицѣ же они жили. При входѣ Ломова Аквилоновъ поднялся торопливо съ полу, подобострастно вытянулся.

— Какъ же-съ съ наймомъ рабочихъ, выше высокоблагородіе? — началъ онъ. — Нынче позапоздали маненько. Теперь время дорого, подговорить зараньше надо кого слѣдуетъ…

— Что-жъ дѣлать, что-жъ дѣлать! Нынче такъ ужъ и запишемъ, что пропащій годъ, — отвѣтилъ баринъ.

Приказчикъ донималъ его вопросами о работахъ и рабочихъ и въ прошлый его пріѣздъ въ деревню на недѣлю, и сегодня уже второй разъ заговаривалъ объ этомъ.

— Прежде всего нужно осмотрѣться, принять все, просмотрѣть отчеты, бумаги. Я не люблю начинать дѣла, не вникнувъ сначала во все. Я лучше потеряю годъ, чѣмъ примусь за дѣло кое-какъ…

— Это-съ вѣрно, только какъ же такъ… нельзя же землю такъ оставить…

— Ничего не получимъ нынче, будущій годъ вдвое дастъ, — уклончиво отвѣтилъ Ломовъ. — Завтра утромъ мы обсудимъ все. Я встаю рано.

Приказчикъ откланялся, попятившись къ дверямъ.

Баринъ посмотрѣлъ, какъ слуга разбираетъ вещи. Степанъ замѣтилъ что-то насчетъ необходимости привести въ порядокъ людскія и найти кого-нибудь для скотнаго двора, для конюшни. Ломовъ, ничего не отвѣтивъ, круто повернулъ въ другія комнаты, прошелъ въ спальню. Его, вѣчно легкомысленнаго, быстро переходящаго отъ раздраженія къ беззаботности, начинало забавлять его положеніе. Оно не было предвѣстіемъ голода и холода. Онъ сознавалъ, что онъ, владѣлецъ большого имѣнія, теперь можетъ всегда вывернуться, и это сознаніе вызывало на его лицо самодовольную улыбку. Безденежье казалось ему «приключеніемъ». Это только разнообразитъ монотонность жизни.

— Это становится нѣсколько забавнымъ, — обратился онъ съ усмѣшкой къ женѣ. — Аквилоновъ говоритъ о сельскихъ работахъ, Степанъ говоритъ о скотномъ дворѣ, о конюшняхъ. На все нужно денегъ, денегъ, денегъ, — а ихъ нѣтъ!

Жена, взволнованная разборкой привезеннаго гардероба, столоваго и постельнаго бѣлья, видомъ всѣхъ этихъ прорѣхъ и заплатъ, грубымъ замѣчаніемъ мамки, что нужно нанять прачку, такъ какъ лохань изъ прачечной выходить не будетъ при такомъ маломъ запасѣ бѣлья, упавшимъ голосомъ спросила мужа:

— Но неужели нельзя будетъ удержать хоть часть выкупныхъ денегъ и остатковъ отъ доходовъ за прошлые годы?

— А господинъ адвокатъ? — желчнымъ тономъ отвѣтилъ мужъ и увлекся, заговорилъ быстро съ захлебываніемъ. — Онъ вѣдь какъ разъ всѣ эти деньги долженъ получить. Еще въ долгу у него будемъ… И то одолженіе сдѣлалъ, велъ дѣло на свой страхъ, за двадцать процентовъ велъ; намъ на содержаніе добывалъ деньги… Алтынники, жидовское племя! Новые суды ввели, расплодили краснобаевъ, стригутъ всѣхъ и каждаго. Торговался со мной, представлялъ мнѣ, что онъ одолженіе дѣлаетъ мнѣ! Рискуетъ для меня временемъ и деньгами. Безспорное дѣло, а онъ рисковалъ! Я при старыхъ судахъ въ передней бы принялъ того, кто мнѣ это дѣло велъ бы; я бы ему подачку за трудъ далъ, сколько мнѣ вздумалось бы, а тутъ — благодѣтели!

Онъ вдругъ оборвалъ рѣчь и съ удивленіемъ, почти съ испугомъ взглянулъ на жену. Казалось, онъ увидалъ что-то новое, непонятное. Она стояла спиной къ нему у окна, лицомъ къ потемнѣвшему уже саду. Онъ разсмотрѣлъ ясно, какъ вздрагиваютъ ея плечи, онъ услышалъ безплодно сдерживаемыя всхлипыванья. Съ минуту онъ не довѣрялъ своимъ глазамъ, своему слуху. Она — плачетъ! Наконецъ онъ ее окликнулъ:

— Ты больна? Тебѣ дурно?

Она прерывающимся голосомъ, не поворачиваясь къ нему, досадливо проговорила:

— Оставь, оставь!.. Пройдетъ!..

Но это не проходило; это все усиливалось. Ей сдавливало горло, перехватывало дыханіе. У нея дрожали руки, подламывались ноги. Она давно уже не плакала такъ, какъ теперь. Она плакала всегда одна, безъ свидѣтелей, безъ него; ей было стыдно показать хоть кому-нибудь, что она страдаетъ отъ матеріальныхъ лишеній, отъ недостатковъ; ей хотѣлось показать всѣмъ и каждому, что она выше этихъ «мелочей»; теперь она даже не могла дождаться для слезъ той минуты, когда она останется одна. Она опустилась на стулъ, не успѣвая утирать слезы.

Растерявшійся мужъ торопливо пошелъ за водой, принесъ ее женѣ, началъ что-то скоро-скоро говорить. «Это съ дороги. Давно не путешествовала, сидѣла девять лѣтъ, почти не выходя изъ дому. Всегда онъ говорилъ, что это сидѣнье не доведетъ до добра»… Ее еще болѣе раздражали его слова. Онъ ей говорилъ, что не слѣдуетъ сидѣть, что надо выходить, но онъ никогда не объяснялъ ей, куда выходить, въ чемъ. Теперь ей хотѣлось все это высказать ему. Но ее душили слезы, а онъ продолжалъ ораторствовать. «Нервы у нея разстроились и притомъ деревенскій воздухъ сильно вліяетъ. Здѣсь нервы быстро окрѣпнутъ. Здѣсь они отдохнутъ». Онъ походилъ на мальчугана, не понимающаго глубокаго значенія серьезнаго горя — горя взрослаго человѣка. Онъ вынесъ все то же, что вынесла она, но вынесъ это, суетясь, бѣгая, капризничая, кипятясь, на людяхъ; она выносила все сидя дома, безмолвно, думая, скрывая все отъ всѣхъ. Онъ могъ бы теперь понять причину этихъ слезъ, но онъ не понялъ ее, приписывая все путешествію, разстройству нервовъ, деревенскому воздуху. Онъ даже нашелъ опредѣленіе свойства этого воздуха.

— L’air de la campagne est trop âpre!

Она же все продолжала рыдать; среди этихъ рыданій онъ услышалъ поразившее его мелодраматическое восклицаніе:

— Алчущіе… среди голодныхъ!..

Она, пересиливъ себя, желая только прекратить болтовню, заговорила отрывисто, сбивчиво, торопливо.

Девять лѣтъ она терпѣла нужду, почти нищету. Молчала, плакала потихоньку, въ четырехъ стѣнахъ. Было о чемъ плакать! Попасть послѣ роскоши въ безысходную бѣдность, нежданно, негаданно, внезапно. Видѣть, какъ сынъ изъ милаго ребенка превратился въ какого-то волчонка. Потомъ изъ приличнаго юноши превратился въ какого-то санкюлота. Дальше вмѣсто блестящей карьеры попалъ въ тюрьму, заподозрѣнный въ участіи въ злодѣйствахъ гнусныхъ соціалистовъ. А дочь? Одна изъ первыхъ свѣтскихъ красавицъ, очутившаяся чуть не послѣ перваго бала почти на мостовой. Она, мать, видѣла, какъ исходило кровью сердце этой гордой дѣвушки. Когда она одна стала искать хоть какихъ-нибудь развлеченій, когда она стала ходить къ какимъ-то новымъ знакомымъ, когда она стала посѣщать верхи французскаго театра — мать не противорѣчила ей, не удерживала ее, но… О, онъ и не знаетъ, сколько безсонныхъ ночей провела она, мать, боясь, что ея дочь падетъ! Развѣ мужчины могутъ понять эти тревоги матери! А потомъ переворотъ въ характерѣ дочери: дѣвушка вдругъ заперлась въ четырехъ стѣнахъ, какъ бы ушла въ себя, какъ бы замерла. Съ чего? Что случилось съ нею на сторонѣ? Не была ли она влюблена? Въ кого? Не въ Иволгина ли? Недаромъ онъ пересталъ ходить къ нимъ. Недаромъ Нина поблѣднѣла, узнавъ, что Иволгинъ живетъ въ двухъ шагахъ отъ Ломовскаго. Затѣмъ этотъ процессъ изъ-за доставшагося имъ наслѣдства, униженіе передъ какимъ-то адвокатомъ, жидкомъ: сознаніе, что все спасеніе, вся судьба въ его рукахъ. А мысль, что, выигрывая процессъ, они пускаютъ кого-то по-міру, что эти люди будутъ проклинать ихъ, громко повсюду, что ихъ назовутъ ворами чужого наслѣдства? Она все это передумала одна, дома, молча, когда онъ, мужъ, бѣгалъ, обивалъ чужіе пороги, хлопоталъ, срывалъ злобу мелкими дрязгами, бранью, стычками съ людьми. И вотъ, процессъ выигранъ, имѣніе въ ихъ рукахъ и они…