Оптимизм в науке

ОПТИМИЗМ В НАУКЕ (Посвящается Вольно-экономическому обществу)

I

В конце прошлого года в Одессе собирался пятый съезд русских сельских хозяев и, как все наши съезды, отличался полнейшим безлюдней и пустотой; из многих губерний на нем не было ни одного представителя, из некоторых — по одному. Зато в нем принимали участие многие чиновники и местные жители Одессы, имеющие столько же общего с сельским хозяйством, сколько у земледельца общего с производством галантерейных вещей. Этому равнодушию к сельскохозяйственному делу вполне отвечали и те красноречивые дебаты, на которых так много говорилось, но которые, как водится, окончились ничем. В обильном потоке слов и противоречий совершенно терялась всякая мысль, соединившая членов в это торжественное собрание. А между тем в нем обсуждался один из капитальных вопросов, предложенных на разрешение съезда. Вопрос этот был поставлен программой, утвержденной министром государственных имуществ, и формулирован так: «В чем заключаются причины современного кризиса сельскохозяйственной промышленности на юге России, в чем следует ожидать выхода из этого кризиса и какими средствами следует содействовать не временному лишь улучшению положения хозяев, а постоянному, прочному прогрессу хозяйства?» Этот капитальный вопрос, около которого группировались пятьдесят второстепенных вопросов, так и остался вопросом, без положительного ответа, без всякого практического результата, даже без надлежащего освещения его с теоретической стороны. Ораторы, вроде харьковского помещика-Цицерона431 г. Детлова432, во все легкие словоизвергали, горячились, мирились и опять расходились и в конце концов кончили тем, что каждый со своим мнением тем же путем отправился восвояси. Мы вспомнили об этом съезде единственно потому, что вопрос этот чаще и чаще начинает возбуждать наше любопытство и напрашиваться на наше внимание. В той или другой форме мы встречаемся с ним и в «Докладе высочайше учрежденной комиссии для исследования нынешнего положения сельского хозяйства и сельской производительности в России», и в рефератах Вольно-экономического общества, и в исследованиях таких этнографов-экономистов, как гг. Янсон433, Соколовский, Яковлев434, Исаев435 и пр. Но всех больше и последовательнее работал в этом отношении известный крупный землевладелец, кн. Васильчиков436, сочинение которого «Землевладение и земледелиев России и в других европейских государствах» служит, так сказать, алкораном для правоверных наших исследователей сельского хозяйства и лучшей иллюстрацией нашего оптимизма в науке. На этот раз мы и остановимся преимущественно на нем. Оптимизм кн. Васильчикова часто переходит в патриотические пристрастия, в которых наука сводится к простой эквилибристике разных национальных увлечений и индивидуальных чувств патриота-исследователя. Нет сомнения, что патриотические пристрастия бывают разных видов и разных достоинств; есть между ними и весьма похвальные, и весьма сомнительные, довольно основательные и в высшей степени легковесные и бессмысленные; есть патриотизм ложный и есть патриотизм истинный. И, не в обиду будет сказано нашим литературным будочникам, первый играет у нас и в жизни, и в литературе несравненно более видную роль и пользуется несравненно большим почетом, значением и авторитетом, чем последний. Самоуверенный, задорный и грубый, с одними пресмыкающийся и льстиво-подобострастный, с другими высокомерный и рабски-трусливый, он совершенно неспособен, — и даже с умыслом убивает в себе эту способность, — отличать добро от зла, ложь от истины. Все, что наше, то хорошо, все чужое — дрянь и мерзость. «Вот у нас так уж дерут! нигде так не умеют драть! — с восторгом говаривал мне во дни моей юности один мой знакомый исправник-патриот, — да, батюшка, это — не то, что у каких-нибудь там французиков да у немчуры! От такой лупки немец, поди, давно, чай, богу душу отдал бы, а наш мужичок ничего, и не поморщится». В доброе старое время наши лже-патриоты все это находили не только в высокой степени патриотичным, но и доблестным, исходя из мудрой пословицы своих предков: «за битого двух небитых дают». К чему привел нас этот лже-патриотизм, мы все теперь хорошо это знаем и видим. К чему приведет он нас в будущем, это нетрудно предугадать, судя по урокам прошлого и настоящего. Впрочем, здесь не место об этом распространяться; если я заговорил о лже-патриотизме и лже-патриотах, то только для того, чтобы выделить из числа их кн. Васильчикова. Патриотизм Васильчикова, окрашенный довольно ярко ученым оптимизмом, нельзя назвать вполне истинным, разумным патриотизмом; он не отрешился еще от многих предрассудочных пристрастий и национальных увлечений, но во всяком случае это патриотизм сознательный, способный к критике, к анализу, к выбору. Правда, в конце концов он приходит к тому же знаменателю: «а у нас же все лучше!» Но важно то, что это у него вывод, а не безусловная догма, предшествующая всякому рассуждению и не подлежащая никакой критике. Вывод всегда должен вытекать из каких-нибудь посылок, должен опираться на какую-нибудь аргументацию, против него всегда можно апеллировать к человеческой логике и разуму поэтому патриотическая формула, высказываемая в виде вывода, как бы ни была она пристрастна, всегда может быть и проверена, и дополнена, и сужена и расширена, иными словами: она способна к развитию. В этом отношении она представляет прямую противоположность с формулою лже-патриотов, формулою догматическою, абсолютною, не допускающею никаких возражений и никакой проверки. Сознательный патриотизм может когда-нибудь перейти в патриотизм истинный, разумный; лже-патриотизм — никогда. Но почему сознательный патриотизм не всегда бывает патриотизмом истинно-разумным? Почему Васильчиковы, Кошелевы437, Юрьевы438 могут быть названы патриотами сознательными, но не могут быть названы вполне разумными, истинными патриотами? Происходит ли это от односторонности их знаний, от малого развития их критической способности, или от чего-нибудь иного? Нет сомнения, что очень многие, что даже большинство наших сознательных патриотов не может возвыситься до истинно-разумной точки зрения на явления окружающей их действительности, единственно благодаря малому развитию своих критических способностей или недостаточности своих знаний. Но едва ли это можно сказать о кн. Васильчикове. Мы сплошь и рядом встречаем несравненно менее их образованных и развитых, и тем не менее относящихся гораздо трезвее и разумнее и к нашему прошлому, и к нашему настоящему, чем относятся они. Очевидно, не недостаток знания и критической способности мешает их сознательному патриотизму перейти в патриотизм разумный, а нечто совсем другое, не имеющее ничего общего ни с сознанием, ни с критикою, нечто совершенно бессознательное и безотчетное. Это нечто, это бессознательное и безотчетное патриотическое пристрастие сложилось в их душе гораздо раньше, чем они имели возможность отнестись сознательно к явлениям окружающей их действительности, оно предшествовало их критике и наложило на нее свою неизгладимую печать. Оно есть продукт унаследованных привычек и предрасположений, продукт их первоначального воспитания, домашней обстановки и данной общественной среды: принадлежа по рождению к обеспеченным, никаких материальных лишений не знающим классам общества, они с колыбели видели кругом себя то довольство и комфорт, которые располагают человека к благодушному настроению и незаметно развивают в нем оптимистическое отношение ко всему, что его окружает. Жизнь была для них не суровою мачехою, а нежною заботливою — матерью: она баловала и лелеяла их, она выровняла их путь и усыпала его цветами; суровая, неприглядная, серая русская действительность представлялась им под такими мягкими, изящными, утонченными формами, что они не могли не привязаться к ней; они полюбили ее раньше, чем начали понимать. И эта-то любовь детская, ребяческая, безотчетная любовь к комфорту, довольству, к «мягким, изящным и утонченным формам» жизни и послужила закваской их благодушного оптимизма; она-то и составляет всю сущность того бессознательного чувства, которое мы назвали их патриотическим пристрастием. Первоначально пристрастие это имело своим объектом весьма определенные, конкретные явления. Но по мере того, как увеличивался запас их знаний, расширялся горизонт их мысли, по мере того, как они начинали относиться все более и более критически к окружающей их действительности, область конкретных явлений, возбуждавших в них прежде столько восторгов и восхищений, наполнявших их душу такими светлыми, радостными чувствами, становилась все уже и уже. То, что прежде казалось им вполне справедливыми законным, представилось теперь несколько сомнительным; под утонченными, изящными формами открылось столько невообразимой лжи, неправды, насилия, что они не могли не возмутиться. Анализируя одно за другим частные явления данной действительности, они должны были видеть, как мало заслуживают эти явления их любви и привязанности. По-видимому, их прежнее пристрастие должно бы было окончательно улетучиться: оно не имело более никакого raison d'être439! А между тем нет: оно пережило критику, его не одолели никакие знания. Только теперь объект его изменился: на место частных, конкретных явлений явилось нечто абстрактное, отвлеченное, представляющее собою какую-то метафизическую квинтэссенцию реальной действительности. Они называли эту квинтэссенцию то «народным гением», то «народным духом», то «коренными устоями русской жизни», то просто «почвою». Перенеся на этот народный гений, на эти устои, на эту почву то нежное пристрастие, с которым в бессознательный период своего развития они относились к «изящным, мягким и утонченным» формам окружавшей их жизни, они естественно должны были видеть в них не только нечто отличное и даже противоположное гению, устоям, почве всех других, нерусских народностей, но и нечто высшее, более совершенное, более удовлетворяющие требованиям разума и требованиям нравственного идеала, чем последние. Разумеется, они могли дойти до подобного воззрения не иначе, как под влиянием безотчетного чувства, — чувства, которое мы назвали «патриотическим пристрастием» и которое хотя и нельзя оправдать теоретически, но очень легко объяснить указанными выше условиями вырастившей их среды, их общественным положением, их экономическою обеспеченностью и т. п. Но как бы то ни было, раз засев в их голове, оно наложило свою печать на все их миросозерцание и создало целую философскую доктрину, целую литературно-общественную школу, известную под именем славянофильской. Славянофильство является, впрочем, самым крайним, хотя и вполне логическим развитием этого воззрения. Славянофилы, распростираясь ниц перед «народным гением», не только отдают предпочтение «устоям» отечественной цивилизации перед «устоями» западно-европейской, но и относятся к последним с безусловным отрицанием. Усматривая в первых высшие воплощения византийского идеала, они видят во вторых лишь воплощение лжи и неправды. Отсюда естественный вывод: будущее принадлежит славянству; мир германо-романский обречен на неизбежную гибель; дни его сочтены; цикл его исторического развития близится к концу; он носит смерть в груди своей, он заживо сгнивает и разлагается; поэтому русские должны отрясти от ног своих прах его цивилизации и проложить путь самобытной славянской жизни, не имеющей ничего общего с западно-европейской.

Кн. Васильчиков не доходит до этого крайнего предела оптимистических увлечений и национальных притязаний, по крайней мере, он не решается формулировать их с тою резкою определенностью, с какою обыкновенно формулируют их славянофилы. Он слишком для этого образован. Но в то же время он слишком заражен патриотическим пристрастием, чтобы относиться не только отрицательно, но даже критически к их исходной точке зрения. Подобно им, он усматривает в истории развития русской жизни нечто оригинально-самобытное, нечто совершенно особенное, не имеющее ничего общего с историею развития других народов. Подобно им, он признает, что «устои» отечественной цивилизации несравненно превосходнее, несравненно солиднее и прочнее «устоев» западно-европейской и что они в несравненно большей степени, чем последние, удовлетворяют и интересам общественного благополучия, и идеалу правды и справедливости. Подобно им, он относится к современному положению Европы с крайним пессимизмом, и хотя не говорит прямо, что «Запад сгнил», но тем не менее тщательно предостерегает нас идти по его следам.

Нам скажут, быть может, что эти воззрения кн. Васильчикова совсем не плод каких-то сочиненных нами «патриотических пристрастий», что его привело к ним, напротив, беспристрастное и основательное изучение истории развития отечественной и западно-европейской цивилизации и глубокое, всестороннее знание современного экономического положения как России, так и Европы, так ли это? Посмотрим.

II

Социальное расстройство в низших слоях европейских обществ, — говорит Васильчиков (Введение, стр. VIII), — достигло таких размеров, что связи родства, семейной жизни, родины и отечества расторгаются под влиянием невыносимой нищеты, бездомного и безземельного состояния. «Покуда в Европе шли философские прения о правах человека, о равенстве и братстве, о социальном контракте и тому подобных благотворных началах, покуда публицисты, энциклопедисты и государственные люди сочиняли и поправляли проекты эмансипации рода человеческого, половина этого рода была ободрана другой». Успехи европейской цивилизации куплены ценою порабощения «одной половины, а в некоторых государствах и более: или народа — другой его частью» (стр. 21).

Новейшие европейские общества поражены тем же органическим недугом, каким поражены были древние общества Греции и Рима, и им грозит такая же судьба, какая постигла и последние. «Новейшие реформаторы подражают примеру Греции и Рима, погубившим древние общества и угрожающим такою же гибелью новейшим» (ib., стр. 23).

Основная причина этого печального безотрадного положения европейских нарсудов заключается, по мнению кн. Васильчикова, в неправильном решении аграрного вопроса. «Органический поток европейской цивилизации (как и цивилизации Греции и Рима) есть неправильное распределение между разными классами жителей поземельной собственности», «централизация ее в высших сословиях» (ib., стр. XI). «Поэтому мы полагаем (т. е. кн. Васильчиков полагает), что народные смуты, волнующие современные общества, имеют свой корень в безземельном состоянии большей части народов Старого Света» (ib., стр. V).

Что экономическое положение европейских (да и не одних только европейских) народов представляет весьма мало утешительного, это факт настолько же общеизвестный, очевидный и ничем не оспариваемый, как факт существования солнца и луны. И хотя кн. Васильчиков утверждает, будто «интеллигенция в образованнейших странах света почти единодушно отрицает этот факт» (ib., стр. VII), но, конечно, он это говорит не серьезно, а только так, по общей слабости российских мыслителей «открывать Америки». «Видите ли, „интеллигенция образованнейших стран света“ воображает», будто «неудовольствие низших классов народа несправедливо, будто благополучие их обеспечено», а я вот, хоть и не принадлежу к интеллигенции образованнейшей страны, а все-таки знаю, что их благополучие оставляет желать многого, что их многие жалобы справедливы!" При этом разумеется, русский человек забывает, что свои драгоценные знания он сполна получил от той самой интеллигенции, перед которою так наивно гордится ими. Впрочем, бог с ним. Допустим, что он дошел до своего открытия своим собственным умом; от этого ведь, читатель, нам с вами не будет ни тепло, ни холодно. Разумеется, мы не станем отрицать истинности открытого факта. Но, признавая его несомненную истинность, мы все-таки не можем согласиться ни с тем объяснением, которое дает ему кн. Васильчиков, ни с тем выводом, который он делает из этого объяснения.

Печальное положение низших классов в Европе кн. Васильчиков объясняет, как мы сейчас видели, одною только причиною, что поземельная собственность неправильно распределена в европейских обществах, что большинство рабочих не имеет своей земли и вынуждено поэтому существовать исключительно наемным трудом, т. е. работать не на себя, а на хозяев — предпринимателей. А так как, — продолжает он далее, — подобное же неправильное распределение земельной собственности имело место и в классических республиках древности, и так как это неправильное распределение привело их к распадению и гибели, то очевидно, что та же судьба грозит и современным европейским обществам.

Заметим прежде всего, что между экономическим бытом древнего Рима и древней Греции, с одной стороны, и экономическим бытом новейших европейских народов, с другой, не может существовать никакой разумной аналогии. Античное общество представляет собою совершенно своеобразный хозяйственный тип, не только не имеющий ничего общего, но совершенно противоположный хозяйственному типу современных обществ. В то время, как экономическая свобода и безграничная конкуренция являются характеристическими чертами последнего, — застой, замкнутость, рабство и монополия составляли выдающиеся черты первого.

Новейшее хозяйство отличается крайней подвижностью, чрезмерным разделением труда и разнообразием производства; напротив, древнее хозяйство тесно было связано только с одною отраслью промышленной деятельности. Различие между производительными классами общества определялось не различием в способах производства, не качеством его, а единственно только количеством. Хозяйственная жизнь римлян и греков поражала своим монотонным однообразием, она слагалась из множества совершенно однородных единиц и «в каждой такой единице», по меткому замечанию одного немецкого экономиста, — «как в микрокосме отражалась вся экономическая деятельность, весь экономический быт целого народа». Единицею этою было замкнутое домашнее хозяйство. Главным и почти исключительным ресурсом этого хозяйства была земля; поэтому экономическая обеспеченность человека, его богатство исключительно зависели от количества (при даровом труде и при крайнем несовершенстве земледельческой техники качество не играло существенной роли) земли, находившейся в его обладании. Собственник земли держал в своих руках все главные орудия производства того времени. Человеку же, не имеющему земли, ничего более не оставалось, как запродать свой труд землевладельцу или обречь себя на всевозможные лишения. Отсюда совершенно понятно, почему все усилия великих реформаторов древнего общества были направлены главным образом к тому, чтобы установить более или менее равномерное распределение земельной собственности. В их глазах экономический вопрос совпадает и отождествляется с вопросом аграрным, и в правильном решении последнего они справедливо видели единственное возможное решение первого. Но подобная точка зрения, вполне понятная и легко объяснимая у греков и римлян, в наше время, при данных условиях западно-европейского экономического быта, невольно поражает нас своею исключительностью и односторонностью. Земля и землевладение не играют теперь на Западе той преобладающей роли, не имеют того господствующего значения, какое они имели, какую они играли в древнем мире. Капитал недвижимый, земельный отодвинулся на задний план, одно за другим утратил он все свои древние нрава и привилегии и из владыки и господина стал простым рабом, покорным прислужником капитала движимого, денежного. Последний держит в своих руках все нити промышленной жизни народа, он составляет главный центр, живую душу современного экономического организма; он завладел наиболее могущественными орудиями производства, и землевладелец, как бы много ни было у него земли, не в силах конкурировать с капиталистом. При данных условиях сельского хозяйства, доходность земли определяется, главным образом, количеством вложенного капитала; следовательно, земледелец находится в прямой и постоянной зависимости от капитала. Истинным собственником земли в наше время должен считаться не тот, кого закон признает ее юридическим обладателем, ее непосредственным хозяином, а тот, кто снабжает его денежными средствами для покупки машин, для применения к своему хозяйству разных технических усовершенствований и т. п. Передать всю землю в собственность рабочих — это совсем еще не значит, как воображает кн. Васильчиков, сделать их экономически независимыми, это совсем еще не значит «дать им возможность пользоваться без дележа всеми произведениями и прибылями от хозяйственной эксплуатации» (ib., стр. XIII). Капиталисты всегда сумеют, так или иначе, под тою или другою формою, положить себе в карман львиную долю этих «произведений и прибылей от хозяйственной эксплуатации».

Ведь главные-то орудия производства находятся в их руках, а известно, что в чьих руках находятся орудия производства, в тех руках будет находиться и наибольшая часть продуктов последнего. Античное общество имело полное право сказать: кому принадлежит земля, тому принадлежат и ее продукты, но современное торгово-промышленное общество сказать этого не может. Кн. Васильчиков совершенно прав, утверждая, что идеалу общежития наиболее соответствует такая экономическая организация, при которой каждый производитель работает сам на себя, и что «наделение наибольшего числа жителей имуществом, соответствующим их рабочей силе, должно быть идеальною целью экономического прогресса», (ib., стр. XV). Далее, он совершенно прав, принимая за критериум народного благосостояния, народной обеспеченности отношение, существующее в данном обществе между наемным трудом, т. е. трудом, «применяемым к чужому имуществу», и трудом вольным, «применяемым к собственному имуществу рабочего» (ib., стр. XIII). Но он совершенно не нрав, ограничивая понятие об имуществе понятием о земле, о земельной собственности, и еще менее прав, отождествляя «работу на собственной своей земле» с работою на себя. Во многих местностях России крестьяне работают на собственной земле, однако никак нельзя сказать, что они работают на себя, так как рента и налоги далеко превышают доходность земли. Точно так же крестьянин может работать на собственной земле, но если семена, которыми он ее засевает, навоз, которым он ее удобряет, соха, которой он ее пашет, серп, которым он жнет, коса, которой он косит, и т. п. принадлежат не ему, а другому лицу, если он пользуется ими только в долг и обязан в уплату этого долга отдать своему кредитору , и или собранных с земли продуктов, то никто, разумеется, не скажет, что этот крестьянин-землевладелец работает на себя. Только тот работает на себя, кому вполне и всецело принадлежат все орудия его труда. Земля есть только одно из этих орудий; следовательно, иметь своей собственностью землю — еще не значит иметь в своей собственности все необходимые для рабочей деятельности орудия производств. Наоборот, не иметь в своей собственности земли — совсем еще не значит быть обязанным работать на других. Представьте себе, что все промышленные фабрики, мануфактуры, заводы, мастерские, составляющие теперь частную собственность фабрикантов и заводчиков-капиталистов, были бы переданы в собственность работающим на них рабочим. Рабочие, имея в своих руках все орудия промышленно-фабричного производства, работали бы исключительно на себя, хотя у них не было бы ни одного вершка земли. С другой стороны, предположите, что вместо фабрик и заводов, им будет дано каждому по участку земли. Что же выйдет из этого внезапного превращения фабричных рабочих в землевладельцев? Превращение это отразится на промышленно-фабричном рынке уменьшением предложения труда, что в свою очередь повлечет за собою сокращение промышленно-фабричной деятельности страны; значительное количество фабрик, заводов и т. п. закроется, и часть капиталов, вложенных в фабрично-промышленное производство, став свободною, будет обращена в земледельческую промышленность. Таким образом, с одной стороны, уменьшится запрос на фабричный труд, — уменьшится в той пропорции, в которой сократится предложение труда; с другой — в значительной степени усилится конкуренция крупного землевладения — мелкому. Капиталы, вынутые из фабричной промышленности, в большинстве случаев будут попадать в карманы крупных собственников, которые, разумеется, станут платить за них дороже, чем собственники мелкие. Таким образом, последние очутятся в положении, несравненно менее благоприятном, сравнительно с тем, в котором они находились до наделения городских рабочих земельными участками. Не имея возможности с успехом выдерживать конкуренцию с землевладельцами-капиталистами, им придется или продать последним свои участки (т. е. опять стать в положение безземельных батраков), или покрывать дефицит своего убыточного хозяйства заработками на стороне, т. е. снова обратиться к наемному фабричному труду. В обоих случаях рабочий оказывается вынужденным предложить свой труд другому, несмотря на то, что он имеет свой собственный земельный участок.

Итак, повторяем снова, если «наемный задельный труд» есть зло, как утверждает кн. Васильчиков, то главная и наиболее общая причина этого зла заключается в том, что орудия производства не принадлежат рабочим. Обезземеление же рабочих есть только одно из частных последствий этой общей причины; с устранением последней само собою устраняется и первое, но нельзя сказать, чтобы с устранением первого всегда неизбежно устранялась последняя. Поэтому, когда кн. Васильчиков уверяет нас, будто «органический порок» современного западно-европейского общества заключается «в неправильном распределении между разными классами жителей земельной собственности», то он впадает в такую же грубую ошибку, в какую впал бы человек, вздумавший утверждать, будто"органический порок" чахоточного состоит в том, что он кашляет. Безземелье европейских рабочих, как и кашель чахоточного, не причина, а простое следствие, известный симптом данного органического расстройства. Что же заставило кн. Васильчикова принять следствие за причину, симптом — за основание болезни? Недостаток знаний, недостаток проницательности? Едва ли. Что безземелье рабочих есть не более как только частное явление указанной нами общей причины, — это факт до такой степени очевидный и бесспорный, что для понимания его не требуется никаких специальных знаний, никакой из ряда вон выходящей проницательности. Когда человек уверяет, будто часть больше целого, будто зима есть следствие снега, будто осень обусловливается появлением на деревьях желтых листьев и т. п., то разумеется, вы не станете объяснять подобных уверений одним его невежеством или непроницательностью. Вы невольно подумаете, что у этого человека есть, вероятно, какие-нибудь побочные соображения, какие-нибудь совершенно посторонние делу мотивы, которые и побуждают его высказывать эти ни с чем не сообразные положения. Нет ли и у кн. Васильчикова каких-нибудь таких же побочных соображений и посторонних делу мотивов? Нам кажется, что, действительно, автор «Землевладения» увлекается и в этом случае, как и во многих других, своим ученым оптимизмом, принимающим в этом случае характер славянофильской антипатии к гнилому Западу.

Усмотрев в безземелии или в малоземелий европейского крестьянства главную причину всех экономических и общественных неурядиц и злополучий Запада, Васильчиков, известному книжнику, возводит очи свои горе и воссылает хвалу провидению за то, что мы, русские, не похожи в этом отношении на цивилизованных западноевропейцев. «Классическая цивилизация, как ее понимали древние и приспособляли новейшие народы, — говорит он, — эта цивилизация, которую нам выдают за образцовую, нигде не способствовала благосостоянию народов; напротив, она везде устраивалась на счет низших классов, в пользу средних и высших». Наша же отечественная цивилизация поступала, по его словам, как раз наоборот, потому что в то время, как «большая часть европейских народов присуждена весь век свой работать по найму», в то время, как «во всей Европе, не исключая Франции, общий итог крестьянских земель в течение настоящего столетия уменьшился», — у нас громадные пространства земель подавляют своим избытком, и большинство населения, наделенное землею, работает на себя; оно не знает ни сельского пролетариата, ни обезземеления в европейском его значении. «Вообще, при европейских порядках одна часть постоянно улучшает свой быт; другая же (наибольшая) обращается постепенно, из рода в род, из поколения в поколение, к наемному труду и впадает в неимущество. При русском же мирском владении, наоборот, общее состояние владельцев улучшается очень медленно и туго; зажиточная часть сельского сословия составляет очень незначительное меньшинство, сельское хозяйство и культура держатся в общем уровне с народным богатством; но, с другой стороны, избегается крайнее состояние круглого неимущества, которое причиняет современным европейским обществам грозные замешательства, обременяет государственные росписи громадными налогами на призрение бедных и расстраивает, возмущает весь их организм…» (ib., стр. XXXIV). Из всего этого логически вытекает тот вывод, что благосостояние Западной Европы, сравнительно с нашим, не в пример ниже и что, казалось бы, не Россия находится в экономической зависимости от Европы, а Европа — от нас. Но так ли в действительности, гг. оптимисты? Возьмите хоть наш денежный рынок и постоянное колебание курсов и подумайте, кто от кого зависит в экономическом смысле, кто дает господствующий тон и кто ему подчиняется? Тем не менее, по мнению кн. Васильчикова, это экономическое превосходство России ставит Европу в положение нашей завистницы и тайного врага. Она ужасно как боится нас и в то же время ненавидит нас. В доказательство гнусного отношения к нам развращенного Запада кн. Васильчиков приводит слова Кавура440, будто бы сказанные им какому-то русскому сановнику, путешествовавшему по Италии: «Ваше крестьянское, положение — сказал ему Кавур, — с подушным земельным наделом, страшнее для Европы, чем все ваши армии» (ib., стр. XXXIX)441. После реформы 1861 г. «враждебное настроение европейской интеллигенции против России, — уверяет нас далее автор „Землевладения“, — не только не смягчилось, но, напротив, разразилось с таким единодушием, с каким в прежние времена не преследовалась ни одна из национальностей Европы (?!)».

Конечно, возбуждать к себе повсюду вражду и ненависть, — возбуждать вражду и ненависть даже людей образованных, — это не особенно приятно… Однако, с другой стороны, согласимся, — разве не лестно служить предметом страха и зависти хотя и «гнилого», но ^все-таки цивилизованного Запада? Какое патриотическое сердце не затрепещет от радости при мысли, что ни наши застой и отсталость, ни наше невежество не мешают нам все-таки быть «наилучшим и наисчастливейшим народом в мире»? Правда, «при тех смутных понятиях, которые имелись в прежние времена о законах правды и справедливости, — рассуждает кн. Васильчиков, — хищничество (т. е. западно-европейская цивилизация) признавалось прогрессом, и, наоборот, застой, в который погружена была юго-восточная часть славянских земель, от Дуная до Волги, — варварством» (ib., стр. XLI); но теперь, когда мы получили откуда-то вполне здоровые и разумные понятия о вышеупомянутых законах «правды и справедливости», мы не можем и не должны впадать в подобную ошибку. Теперь мы достовернейшим образом знаем, что в отсталости-то именно и заключается наше величайшее счастие и благо, что благодаря ей-то главным образом мы и сделались народом, достойным зависти и страха…

Читателю, непосвященному во все тайны миросозерцания наших квасных оптимистов, мысль эта может, пожалуй, показаться несколько странною и немножко даже дикою. А между тем ее несомненная истинность для всякого благонамеренного патриота очевиднее, чем дважды два-четыре. В самом деле, разве то, чем мы теперь так кичимся перед «гнилым эгоистическим Западом», не было когда-то и его достоянием? «Основания нашего поземельного владения, — утверждает сам Васильчиков, — существовали некогда и в других странах, в особенности в славянских областях восточной Германии» (ib., стр. XXXI); но «другие страны» их утратили, а мы сохранили в первобытной чистоте и непорочности. Нас грабили, завоевывали, разоряли, жгли, убивали, над нами выделывали все возможные и даже невозможные эксперименты, но с нас все сошло, как с гуся вода. Мы все вынесли, претерпели, все проделали, что нам было приказано, и остались, однако ж, совершенно такими же, какими были тысячу лет тому назад. На наш (т. е. народный) внутренний быт почти не влияли никакие внешние причины и высшие распоряжения; законодатели и правители очень редко вмешивались в поземельные отношения; «даже закрепление крестьян не расстроило их сельского быта», "все же прочие реформы только проскользнули мимо народа, прошли далеко и высоко над ним, так высоко, что народ ничего о них и не знал (ib., стр. XLV, XLVI). Это-то, по уверению наших лже-патриотов вообще и кн. Васильчикова в частности, и составляет главный и наиболее существенный признак, отличающий нашу историю, историю нашей цивилизации от западно-европейской, от истории прогресса. В Европе правящие и имущие классы перекроили и переделали экономическую жизнь народа сообразно своим выгодам, интересам; у нас же она до сих пор сохранила свой своеобразный, чисто-народный, демократический характер. Вот почему наша история не представляет никакой аналогии с европейской историей. Есть, правда, много русских ученых, авторитетов в науке, сознается кн. Васильчиков, «которые оспаривают это положение и доказывают, что те черты нашего быта, которые мы иногда принимаем за своеобразные национальные отличия, вовсе не имеют того значения, что они составляют не различия, а только оттенки тех первобытных форм, через которые проходят все народы в историческом их развитии, и что мы, русские люди, должны будем испытать те же самые кризисы и превратности, которые постигли и другие племена, подвизавшиеся на поприще общечеловеческого прогресса» (ib., стр. XXIV). Для патриота, верующего в гнилость Запада, подобная перспектива не может, разумеется, представлять ничего особенно утешительного. Допустить, хотя на минуту, еретическую мысль, будто «мы, русские люди, должны будем испытать те же кризисы и превратности, которые постигли и другие племена», — допустить подобную мысль — значит, с патриотической точки зрения, разочаровать нас в благодетельных плодах отсталости. И патриот отвергает эту мысль, отвергает самым решительным и безусловным образом. Может быть, он отчасти и прав, действительно, из того, что «те черты нашего народного быта, которые мы принимаем за своеобразные, национальные отличия, вовсе не имеют этого значения, что они составляют не различие, а только оттенки тех первобытных форм, через которые проходят все народы», но из всего этого вовсе еще не следует, будто наша дальнейшая история в своем дальнейшем развитии должна представлять не более как простую копию истории «других племен, ранее нас начавших подвизаться на поприще общечеловеческого прогресса». Положим, что вы, читатель, подобно Юханцеву442, принадлежите к обществу так называемого хорошего тона, воспитывались в том же учебном заведении, потом женились, служили в каком-нибудь кредитном банке, — одним словом, прошли ту же житейскую школу, но следует ли из этого, что вы, как и выше упомянутый Юханцев, должны будете непременно покуситься на собственность, подделать чековую книжку, попасть под суд и по дороге в ссылку давать пикники и роскошные обеды назло покаравшему вас правосудию? Нет, вы можете быть кассиром кредитного общества, окончить курс наук даже в классической гимназии и не сделаться Юханцевым, стяжавшим себе громкую известность червонного валета. Точно так же и мы, «русские люди», можем начать нашу историю «с тех первообразных форм, через которые прошли все народы в историческом их развитии», и никогда не дожить до тех экономических зол, которыми страдает Западная Европа. Это очевидно даже для малого ребенка, не получившего аттестата зрелости, но, увы! это совсем не очевидно для наших патриотов, хотя многие из них не только совершенно зрелы, но и давно уже перезрели. Им кажется, что если вы воспитывались в том же самом учебном заведении, в котором воспитывался Юханцев, то вы должны и кончить так же, как кончил сей достославный червонный валет. Чтобы убедить себя и других, что нам, русским, не предстоит никакой фатальной необходимости испытывать «те же кризисы и превратности, которые постигли другие племена», патриот начинает утверждать, что мы люди совсем особые и что наша история не имеет ничего общего с историей всех других народов. С этою предвзятою точкою зрения патриоты приступают к изучению русской истории вообще, и истории русской сельской общины в частности; во имя ее они подделывают факты прошлого, а подделывая факты прошлого, они роковым образом ставят себя в необходимость окрашивать своим светом, сообщать свой собственный букет и фактам настоящего. Наглядным подтверждением этой мысли служит книга кн. Васильчикова, и мы сейчас в этом убедимся.