Сельцо Михайловское-Прыскухино (Родзянко) — ДО

СЕЛЬЦО МИХАЙЛОВСКОЕ-ПРЫСКУХИНО

Повѣсть.

(ПОСВЯЩАЕТСЯ ЕКАТЕРИНѢ МИХАИЛОВНѢ РОДЗЯНКО.)

ГЛАВА I.

Défions nous de ceux, dont l’occupation est de conseiller et de marier. — (Anonyme.) | «Ну, Палагея Федоровна, по рукамъ!… „По рукамъ!“ | (Разговоръ двухъ сосѣдокъ).

1.

Позвольте, любезный читатель, ввести васъ въ чайную комнату Дубовинской усадьбы, и познакомить васъ съ помѣщицей этого села.

Чайная комната въ деревнѣ имѣетъ какую-то особенную прелесть; здѣсь обыкновенно собирается все семейство покушать, потолковать, поспорить, поворчать на дурную погоду, почитать, а изрѣдка и поработать. Церемонныхъ, почетныхъ гостей не принимаютъ въ уютной чайной: предъ ними отворяются двери въ гостинную, и только короткихъ знакомыхъ и родныхъ просятъ придти посидѣть въ ней. Здѣсь маменьки, за самоваромъ, или вареньемъ, толкуютъ объ урожаѣ, о дочкахъ, о своихъ и чужихъ дѣлахъ, (особенно о послѣднихъ); здѣсь староста отдаетъ, вечеромъ, отчетъ работы протекшаго дня; здѣсь заказываютъ повару завтрашній обѣдъ.... Однимъ-словомъ, въ чайной рѣшаются всѣ важныя семейныя дѣла, въ чайной протекаютъ лучшіе часы деревенской жизни.

Село Дубовинское (названное такъ, вѣроятно, потому, что въ немъ никогда не росло ни единаго дуба), село Дубовинское, говорю я, не отставало въ этомъ отношеніи отъ другихъ, и такъ-какъ въ то время, съ котораго я начинаю мой разсказъ, небо было покрыто дождевыми тучами, а земля лужами, то мы и не будемъ отыскивать обитательницъ этой усадьбы ни въ тѣнистомъ саду, ни въ огородѣ, а войдемъ прямо въ чайную, гдѣ находимъ Пулхерью Семеновну, барыню пятидесяти лѣтъ, приличнаго объема, и девятнатцати-лѣтнюю, черноглазенькую, хорошенькую Машеньку, ея дочь, первую невѣсту по всему уѣзду, единственную наслѣдницу двухсотъ душъ, занятую въ настоящую минуту вышиваньемъ по канвѣ, у одного изъ окопъ комнаты, тогда какъ ея маменька раскладываетъ пасьянсъ на чайномъ столѣ, и прерываетъ изрѣдка свое занятіе, чтобъ подойти къ окну, посмотрѣть на сѣрое небо и поворчать на неблагодарную погоду.

— Господи, твоя сила!… что за погода!… говорила она: носа нельзя высунуть на улицу.... дождь, да дождь!.... даже тоска возьметъ.... Машенька!

— Что прикажете, маменька?

— Посмотри, какой дождь идетъ.... ты, точно, вѣкъ не работала.... посмотри-ка въ окно!

— Мнѣ ужъ надоѣло смотрѣть, маменька; что дѣлать?… видно мнѣ опять цѣлый день въ комнатѣ сидѣть.

— Бѣда не велика, что ты еще денекъ на мѣстѣ посидишь.... набѣгаешься въ лѣто.... а вотъ горе: дождь отъ сѣнокосу отбиваетъ.

— Что дѣлать, маменька?

— Выкошенное сѣно, сударыня, пропадаетъ!… совсѣмъ сгнило!…

— Что дѣлать?

— У тебя на все одинъ отвѣтъ: что дѣлать! — съ сердцемъ сказала Пулхерья Семеновна, мѣшая карты: сиди-ка весь годъ безъ обновокъ, такъ и будетъ тебѣ: что дѣлать!

— Да вѣдь отъ того сѣно не поправится, что я буду на дождь ворчать....

— Ты, кажется, матушка, позволяешь себѣ пики на мои счетъ? спросила съ строгимъ взглядомъ Пулхерья Семеновна, принимая наивное разсужденіе дочери за колкое замѣчаніе. Я васъ научу, сударыня, быть почтительной!…

Машенька, желая разсѣять свою маменьку, предложила, послѣ минуты молчанія, велѣть подать варенье — полакомиться, по случаю дурной погоды.

— Ну, прикажи подать варенье, да и самоваръ пора ставить.

— Помилуйте, еще четырехъ нѣтъ.... Не рано ли?

— Дѣлай, что велятъ!… Въ такую погоду можно чай выпить и пораньше!…

Машенька принялась кликать своихъ наперсницъ, и въ комнату вошла дѣвушка, протирая.глаза.

Машенька отдала ей приказаніе подать варенье и поставить самоваръ.

Въ комнатѣ водворилось молчаніе.

— По сходить ли намъ въ баню? — сказала наконецъ Пулхерья Семеновна, очевидно придумывавшая какое-нибудь развлеченіе.

— Давно ли мы были, маменька? Еще недѣли нѣтъ. Развѣ отъ скуки?

— Такъ вели же истопить баню.... Боже мой, что за погода!

Дуняша принесла на блюдечкѣ малиновое варенье, и на замѣчаніе Машеньки, что безъ ложекъ варенье ѣсть нельзя, — пальцами неловко, — подала серебряныя ложечки, и получивъ приказаніе велѣть истопить баню, отправилась передать его въ людскую, а оттуда возвратилась въ дѣвичью отдыхать отъ многосложнаго дѣла.

— Машенька.... а Машенька! сказала Пулхерья Семеновна, кушая варенье: князь у насъ что-то давненько не бывалъ.

— Кажется, давненько, маменька.

— Кажется!… ты, матушка, его точно ни во что не ставишь!

— Богъ съ нимъ, маменька; что въ немъ за радость?

— Вотъ вы какъ, глупыя, судите! Что въ немъ за радость!… Забыла ты, что онъ человѣкъ заслуженный?… въ Петербургѣ все, говорятъ, со знатью знакомъ.... и уменъ, и недуренъ, хотя и не молодъ.... Вамъ бы все вашего брата, сорванца! А имѣнье-то у него какое?… Что за усадьба, батюшки!… полтораста кулей ржи сѣютъ!… сколько барокъ гонятъ!… Вотъ женихъ, такъ женихъ!

— Положимъ, что женихъ, маменька, да только не для насъ.

— Какъ не для насъ? это что такое?… А я тебѣ скажу, сударыня, что только бы посватался, такъ обѣими бы руками отдала.

— Да ужъ только погодите, чтобъ посватался.... и не подумаетъ.... И что я ему за невѣста? Онъ мужчина свѣтскій, образованъ, учонъ, говоритъ на всѣхъ языкахъ.... Куда мнѣ съ нимъ!…

— А ты развѣ мужичка, что-ли? У тебя, матушка, слава рогу, двѣсти душъ въ приданомъ, такъ ты невѣста хоть кому! И развѣ ты не учена?

— Ну, ужъ какая моя ученость, маменька, что и знала, то забыла....

Пулхерья Семеновна всплеснула руками, и вскричала плаксивымъ голосомъ:

— Вотъ изволь для нихъ жить! Изволь разоряться на ихъ воспитаніе! Нанимай имъ мамзелей, отдавай за нихъ послѣднюю копѣйку!… Онѣ еще пеняютъ, что ничему не учены!… Зачѣмъ же ты, сударыня, забыла, чему тебя учили?…

— Полноте, маменька, не огорчайтесь, ласкаясь говорила молодая дѣвушка: вѣдь я не пеняю вамъ, я и безъ большой науки живу счастлива и довольна; притомъ же я еще не все забыла: я съ грѣхомъ пополамъ говорю по-французски, я помню всю священную и древнюю исторію.... дальше я никогда не доходила; я помню географію — до Азіи, арифметику — до дробей.... я, право, довольно учена!

— Такъ что жъ ты давича говорила?

— Я хотѣла только сказать, что все же я не такъ образована, чтобъ князю быть подъ-пару; вѣдь я это понимаю; у меня и манеры не тѣ, и разговоръ не тотъ....

— Все вздоръ, матушка; ты здѣсь первая невѣста по уѣзду!…

— Ахъ, маменька, великъ ли весь уѣздъ-то?… А, да вотъ и самоваръ несутъ.

Самоувѣренность, съ которой Пулхерья Семеновна разсчитывала на готовность сосѣда ея, князя Велина, жениться на ея дочери, проистекала отъ того, что когда-то и при комъ-то, князь имѣлъ неосторожность похвалить красоту молодой дѣвушки. Слова князя были переданы Пулхерьѣ Семеновнѣ съ ужасными преувеличеніями; онѣ дошли до нея чрезъ четвертую особу, а такъ-какъ каждая прибавляла къ цимъ своего, то можно себѣ вообразить, въ какомъ видѣ представила ей невинную фразу князя четвертая инстанція. Притомъ же имѣнье, которое Пулхерья Семеновна устроила и увеличила съ большими трудами и экономіями, и которое доставалось Машенькѣ, какъ единственной ея наслѣдницѣ, казалось ей столь важнымъ и огромнымъ, что ее нисколько не удивило бы, еслибъ всѣ богатые и завидные женихи Россійской Имперіи прискакали бы, сломя голову, — и особенно бока, — въ село Дубовинское, свататься къ хорошенькой его обитательницѣ.

2.

Самоваръ былъ ужъ поданъ, и только-что Пулхерья Семеновна поставила на него фарфоровый чайникъ, съ розанами и незабудками и съ немного поврежденнымъ носкомъ, какъ послышались торопливые шаги, изъ комнату вбѣжалъ Сенька.

— Барыня, барыня! гости ѣдутъ! говорилъ онъ, запыхавшись.

— Машенька, сказала Пулхерья Семеновна, торопливо вставая съ своего мѣста: неравно князь!… Подай мнѣ хорошій чепчикъ!

Машенька пошла за чепчикомъ.

— Сенька! а Сенька! ты не знаешь, кто ѣдетъ?

— Не могу знать-съ; видно только, что на саврасыхъ коняхъ скачутъ.

— На саврасыхъ? такъ это не князь!… проговорила съ сожалѣніемъ Пулхерья Семеновна, и послала Машеньку за менѣе наряднымъ чепцомъ.

Между-тѣмъ, Сенька занялъ у окна обсерваціонный постъ, и провозгласилъ наконецъ, что ѣдетъ Палагея Федоровна Березина съ дочерью, а на кбзлахъ сидитъ Филька.

— Палагея Федоровна? — проговорила Пулхерья Семеновна, снимая и ненарядный чепчикъ: Машенька, прибери; я и безъ чепца посижу.... И увидя, что Авдотья принялась убирать чайный приборъ, — оставь, сказала она ей: кто тебя проситъ?…Велика важность, Палагея Федоровна пріѣхала!… и за самоваромъ примемъ.

Въ комнату вошла Палагея Федоровна Березина, немололая, худенькая женщина, съ добрымъ, привѣтливымъ лицомъ, одѣтая просто, въ ситцевомъ платьѣ, въ кисейномъ чепцѣ, обшитомъ рюшемъ. Дочь ея была бы красавица, еслибъ бѣленькія ея щеки были менѣе блѣдны. Черты лица ея были правильны и деликатны; голубые глаза, осѣненные темными, длинными рѣсницами, выражали спокойствіе и умъ; улыбка ея была такъ привлекательна, что она невольно раскрывала сокровища доброты и кротости, которыя наполняли душу молодой дѣвушки.

— Палагея Федоровна!… прошу покорно на диванъ, возлѣ меня.... говорила хозяйка дома: я васъ принимаю безъ церемоніи, за самоваромъ: вы, я думаю, чайку съ удовольствіемъ выкушаете, при такой погодѣ?

— Не откажусь, Пулхерья Семеновна.... Господи, что за погода!… Мы къ вамъ съ Варенькой давно сбирались.... да все дождь мѣшалъ; сегодня-было разгулялось, я и говорю дочкѣ: поѣдемъ-ка, говорю, къ Пулхерьѣ Семеновнѣ, авось совсѣмъ разгуляется.... вели заложить. Поѣхали мы; сначала все хорошо, только Филька, несносный, все по колеямъ везъ.... ну, да погода-то хоть хороша была; а вдругъ какъ пошелъ дождь, да пошелъ, да пошелъ, такъ что свѣту Божьяго не стало видно!

— Скажите, какъ непріятно! Какъ же вы? порождали гдѣ-нибудь ливень? — спросила Пулхерья Семеновна, наливая гостямъ чай.

— Къ счастію, деревня близко, продолжала словоохотливая Палагея Федоровпа: я и велѣла у первой избы остановиться; — мы и сидимъ на крыльцѣ, подъ крышей.... Вдругъ вижу, ѣдетъ верхомъ князь; а деревня-то его....

— Князь?… спросила съ любопытствомъ Пулхерья Семеновна: куда же это онъ?

— А онъ, кажется, съ поля домой ѣхалъ; и вѣдь какой учтивый: только насъ увидѣлъ, подъѣхалъ къ намъ, и просилъ къ себѣ въ усадьбу, чтобъ дождь обождать; всего, говоритъ, отсюда четверть версты въ сторону, до моего села....

— Я и не знала, что онъ съ вами знакомъ, замѣтила Пулхерья Семеновна, съ худо скрытою досадою.

— Онъ у меня всего два раза былъ, хоть и близкій намъ сосѣдъ, сказала Палагея Федоровна.

— Что жъ, вы поѣхали къ нему?… продолжала спрашивать немного успокоенная Пулхерья Семеновна.

— Я, конечно, благодарила, и хотѣла ѣхать;такъ нѣтъ же! Варенька тутъ сунулась, говоритъ, что дождь скоро перестанетъ, что до васъ еще неблизко, что мы къ вамъ опоздаемъ, а мнѣ все шепчетъ: ради Бога, не соглашайтесь!… Онъ слушалъ, слушалъ, да и снялъ шляпу. — Очень жаль, говорить, что вы не хотите сдѣлать мнѣ чести. Я, говоритъ, не смѣю настаивать.... да и былъ таковъ. Вотъ, матушка, какъ дочки-то хотятъ быть умнѣе матери, такъ толку выходитъ мало! Вмѣсто того, чтобъ сидѣть въ избѣ, мы переждали бы дождь въ его домѣ, посмотрѣли бы на его усадьбу.... онъ ее, говорятъ, чудо, какъ отдѣлалъ! Да притомъ онъ какъ-будто обидѣлся отказомъ… Такъ нѣтъ-таки! на своемъ поставила....

— Отчего же вамъ, въ-самомъ-дѣлѣ, не хотѣлось заѣхать къ князю? — спросила Вареньку Машенька.

Молодая дѣвушка немного смѣшалась и покраснѣла; видно было, какъ не хотѣлось ей сказать ложь, однако она рѣшилась удовлетворить чѣмъ-нибудь любопытство окружавшихъ ее, и сказала, стараясь улыбаться:

— Признаюсь, мнѣ не хотѣлось, чтобъ онъ видѣлъ, какъ мы ѣздимъ въ сопровожденіи двухъ жеребятъ, которые бѣгутъ за пристяжными; онъ бы надъ этимъ позабавился отъ души!.... Ну, подумала Варенька, хоть плохо, да вывернулась!

— Да развѣ онъ не видѣлъ безъ того жеребятъ, когда говорилъ съ вами?

— Нѣтъ, лошадей и коляску, къ-счастію, поставили подъ навѣсъ, чтобъ закрыть отъ дождя.

— И что за совѣсть, что жеребята за нами бѣжали? замѣтила Палагея Федоровна: — эка невидаль! Не разлучать же ихъ съ матерями.... Тебѣ бы, матушка, богатой родиться да лошадиный заводъ имѣть, такъ и поѣхала бы на какихъ захотѣлось лошадяхъ, а мы ѣздимъ на какихъ Богъ послалъ!

— Конечно, это съ моей стороны была глупость, сказала, улыбаясь Варенька: но вы, маменька, вѣрно, давно мнѣ ее простили, — и Варенька подошла къ матери съ лаской и искреннею нѣжностью.

— Вотъ лиса какая!… Не дастъ себя никогда порядкомъ выбранить! сказала Березина, между-тѣмъ, какъ Машенька уводила изъ комнаты подругу.

— Добрая дѣвушка! нечего сказать, продолжала Палагея Федоровна, смотря ласково дочери въ-слѣдъ: а все же я раскаиваюсь, что воспитала ее не при себѣ, а въ домѣ невѣстки моей. Та ко мнѣ, бывало, все приставала: — Отдайте мнѣ, сестрица, Вареньку; она отъ васъ не отвыкнетъ, потому-что я живу въ вашемъ сосѣдствѣ, каждый день будете ее видѣть. У меня нѣтъ дѣтей, а у васъ пятеро.... Ну, я и согласилась наконецъ. Да и грѣхъ сказать: она воспитала ее въ страхѣ Божіемъ, наблюдала за ея нравомъ и всѣмъ наукамъ учила; сама-то вѣдь она такая образованная!

— Такъ зачѣмъ же вы раскаиваетесь, Палагея Федоровна? Не хотите ли еще чашечку?

— Съ удовольствіемъ выпью. А вотъ, матушка Пулхерья Семеновна, скажу вамъ поистинѣ, — не по состоянію Варенька у меня образована.

— Экз. расхвасталась образованіемъ!… видно хочетъ въ глазъ кольнуть, подумала Пулхерья Семеновна.

— Изволите видѣть, матушка, продолжала Палагея Федоровна, въ порывѣ откровенности: — къ чему Варенькѣ образованіе-то? Она богатой партіи сдѣлать не можетъ, сама бѣдна, а за простаго жениха нейдетъ, давай ей образованнаго!… Вотъ, между нами будь сказано, сватался къ ней недавно нашъ становой; онъ малый хорошій, дѣльный! Вѣдь, кажется, партія по нашему состоянію, куда какъ хороша?… А она и слышать не хотѣла.... Я ужъ ее и такъ и сякъ! Ты, молъ, Варенька, нищая безъ насъ будешь; ей, выходи за мужъ пока отецъ живъ!… Что ты?… Куда ты со своими книгами пойдешь?… Въ чужой домъ?… Такъ наплачешься тамъ, говорю. А гдѣ ты возмешь образованнаго-то жениха? Ты вѣдь что?… Ничего.... За тобой ни души!… А кто теперь на бѣдныхъ невѣстъ смотритъ? Ну, ничего не помогаетъ; плачетъ себѣ, да и только!… — Не выдавайте меня противъ воли, говоритъ. Что станешь дѣлать? А мнѣ смерть какъ хотѣлось бы ее пристоить.

— Знаете ли что? сказала таинственнымъ голосомъ Пулхерья Семеновна, въ головѣ которой блеснула счастливая мысль. Кабы намъ вашу Вареньку за нашего сосѣда Рѣшеткина отдать? Неужели она и за него не пойдетъ?

— Чегожъ ей, царицѣ, еще искать? Да нѣтъ, гдѣ намъ такого счастія дождаться… онъ на нее и не смотритъ.

— Послушайте, Палагея Федоровна, мнѣ бы очень хотѣлось устроить эту свадебку.

— Охъ, матушка, гдѣ намъ за такимъ женихомъ гоняться? И что вамъ за охота безпокоиться?… спросила недовѣрчиво скромная старушка.

Пулхерья Семеновна не нашла нужнымъ объяснить своей сосѣдкѣ, почему она такъ желала устроить сватьбу Рѣшеткина съ Варенькой, но я прошу читателя позволить мнѣ сдѣлать маленькое отступленіе, чтобъ растолковать желаніе нашей барыни.

Рѣшеткинъ былъ уже давно влюбленъ въ Машеньку, но Пулхерья Семеновна всегда смотрѣла на него съ-высока.

Выдать дочь за небогатаго помѣщика она всегда считала весьма неприличнымъ, но съ-тѣхъ-поръ какъ она стала питать сладкую надежду возвести ее въ княгини, Пулхерья Семеновна не могла думать безъ негодованія о смѣлости Рѣшеткина. Каково же было ея огорченіе и отчаянье, когда она замѣтила въ Машенькѣ сильную благосклонность къ скромному ея обожателю и самое большое равнодушіе къ блестящему и знатному сосѣду! Скрывъ отъ всѣхъ свои чувства, она дала себѣ слово выбить у дочери изъ головы дурь, какъ она называла ея любовь къ Рѣшеткину. Для достиженія своей цѣли, нашла она самымъ удобнымъ средствомъ женить его на другой. Какимъ же образомъ она надѣялась исполнить это намѣреніе, увидимъ мы впослѣдствіи.

— Послушайте, Палагея Федоровна, говорила она, приближаясь къ своей собесѣдницѣ: дайте мнѣ слово, что вы отдадите Вареньку за Рѣшеткина, и я отвѣчаю вамъ за него. Вотъ вамъ моя рука, что онъ сдѣлаетъ ей предложеніе.

— Матушка, Пулхерья Семеновна! вѣкъ за васъ буду Бога молить.... я не скрою отъ васъ, умру отъ радости, коли за Рѣшеткина Вареньку отдамъ! Куда какой женихъ!… мнѣ бы и во-снѣ не приснилось: добрый, умный, благородный; имѣньице игрушка!… у него пятьдесятъ душъ, да пуще всего своя хороша!… а лѣсу-то сколько строеваго!…

— Но пойдетъ ли за него Варенька?

— Да она мнѣ не дочь, коли такому жениху откажетъ! за него, я ее хоть силой отдамъ.... сама будетъ меня благодарить.

— Такъ быть ей за Рѣшеткинымъ!

— Охъ, матушка, какъ же вы это устроите?

— Ужъ это мое дѣло.... Только вы смотрите, Палагея Федоровна, никому объ этомъ ни слова.

— Ни слова, матушка! И Березина перекрестилась, ужъ какъ увижу князя, такъ Машеньку ему расхвалю, ей Богу, расхвалю!… она вѣдь и такъ ему нравится!

— Ну, Палагея Федоровна, по рукамъ!

— По рукамъ, матушка, по рукамъ!…

ГЛАВА II.

Le courage le plus rare el le plus diffieile est celui qui fait supporter chaque jour, sans témoins et sans éloges, les traverses de la vie.... | (Bernardin de St. Pierre.)

Пока маменьки рѣшали такимъ-образомъ, въ чайной, судьбу своихъ дочерей, — молодыя дѣвушки, не подозрѣвая грозы, висѣвшей надъ ихъ хорошенькими головками, пошли въ садъ, воспользоваться прекраснымъ вечеромъ, который такъ неожиданно смѣнилъ дождливый день. Онѣ прохаживались взадъ и впередъ и весело разговаривали.

Познакомимся покороче съ нашими двумя героинями, воспитаніе и характеры которыхъ были совершенно различные.

Машенька была дѣвушка добраго сердца (если доброе сердце можетъ считаться особеннымъ качествомъ между молодыми дѣвушками) и прекраснаго характера; но кругъ ея понятій былъ довольно ограниченъ, и во всѣхъ ея манерахъ и привычкахъ отзывалось что-то необразованное, хотя и не грубое. Послѣ смерти отца, пяти-лѣтняя Машенька осталась единственно на попеченіи своей матери, которая была такъ озабочена хозяйственными дѣлами, что мало могла заниматься дочерью, выроставшей въ обществѣ горничныхъ. Наконецъ Пулхерья Семеновна однакожъ спохватилась, что надо же чему-нибудь поучить Машеньку, которая достигла девяти лѣтъ, не зная еще грамоты, и выписала ей гувернантку за самую умѣренную цѣну, разсчитывая, что лучше сберечь денежки на приданое, чѣмъ истратить ихъ на пустыя науки. Машенька сама не чувствовала никакого желанія продолжать свои занятія, хотя она ничему хорошенько не выучилась; потребность познаній не была развита въ ней съ малолѣтства. Веселая, беззаботная, счастливая, она по думала ни о чемъ, что выходило изъ круга ея ежедневной жизни; любила побѣгать, попрыгать, покушать, посмѣяться съ дѣвушками, поиграть съ ними подъ-часъ въ горѣлки.... и изрѣдка, изрѣдка поплакать надъ какимъ-нибудь сантиментальнымъ романомъ.

Но если ея понятія были ограничены и неразвиты, то ея физическая красота развивалась, напротивъ, во всемъ своемъ блескѣ. Высокая, стройная, румяная, съ чорными, прекрасными глазами, она могла бы пріобрѣсть названіе полной красавицы, еслибъ въ ея манерахъ было то спокойствіе и благородство, которыя такъ возвышаютъ природную красоту, и безъ которыхъ она не можетъ достигнуть высшей своей степени. Несмотря на этотъ недостатокъ, Машенька по справедливости славилась своею прекрасною наружностью, и не одинъ бѣдный Рѣшеткинъ вздыхалъ объ роскошномъ цвѣткѣ Дубовинскаго села.

Совсѣмъ въ другомъ родѣ была красота Вареньки Березиной. Она не поражала съ перваго взгляда, но всмотрѣвшись въ нее хорошенько, трудно было свести съ нее глаза.

Теплый лучъ ея милаго взора проникалъ до сердца; и хотя въ выраженія ея лица ничего не было грустнаго, ни меланхолическаго, но оно носило отпечатокъ серьезныхъ мыслей. Варенька была веселаго права, но даже въ ея веселости замѣтно было такъ много спокойствія и самообладанія, что всякій могъ догадаться, что эта молодая, прекрасная природа была выработана тщательнымъ и заботливымъ воспитаніемъ; по всего болѣе привлекало въ ней неподдѣльное выраженіе кротости и мягкости, лучшаго украшенія женщины.

Къ-счастію или несчастію, — трудно рѣшить, — Варенька получила не только прекрасное воспитаніе, но и превосходное образованіе, которое составляло рѣзкую противоположность съ ея положеніемъ. Сестра ея отца, образованная и отличная женщина, была ея нравственной и умственной наставницей. Чѣмъ болѣе она занималась милымъ ребенкомъ и открывала новыя сокровища въ сердцѣ своей любимицы, тѣмъ болѣе увлекалась желаніемъ образовать вполнѣ ея молодой умъ, и украсить его познаніями. Она не могла остановиться на этомъ пути, и чувства Вареньки развивались и облекались въ чистую, идеальную форму, которую доставляетъ имъ заботливо-нравственное воспитаніе. Умъ ея изощрялся, понятія расширялись, познанія обогащались. Тетушка возила иногда Вареньку въ Петербургъ, когда ее призывали туда дѣла, и тамъ, съ любовью слѣдя за впечатлѣніями своей питомицы, не давала ей увлекаться свѣтскими удовольствіями, но доставляла ей случай наслаждаться высокими произведеніями искусства, и развивала въ ней вкусъ къ изящному.

Разстроенное здоровье ея потребовало путешествія въ южный климатъ, которое она рѣшилась наконецъ предпринять, несмотря на ограниченность своихъ средствъ и на грусть, которую она чувствовала, покидая свою питомицу.

Варенька слишкомъ горячо любила своихъ родителей и слишкомъ хорошо понимала свой долгъ, чтобъ желать сопутствовать своей дорогой наставницѣ.

Грустны, невыразимо грустны были чувства доброй тетушки, когда она покинула свое нѣжно-взлелѣянное, заботливо-воспитанное дитя. Ей показалось вдругъ, что не должно было развивать чувства Вареньки, когда судьба помѣстила ее въ тѣсный кругъ бѣдности и лишеній, и назначила ей жить съ людьми, далеко отстоящими отъ нея своимъ умственнымъ образованіемъ.

Но сердце молодой дѣвушки было такъ горячо, такъ обильно любовью, что она съ кротостью вступила въ новыя обязанности и заботливо исполняла ихъ. Безропотно отказалась она отъ многихъ наслажденій, которыя прекратились для нея съ минуты отъѣзда ея неоцѣненнаго друга, и полюбила свою новую жизнь, въ которой создала себѣ свои радости и утѣшенія. Успокоивать родителей, облегчать ихъ заботы, — вотъ къ чему стремилась она всею горячностью чистой души своей. Какъ ни была она бѣдна, но всегда находила случай помогать еще бѣднѣйшимъ, быть имъ полезной во многомъ, и удовлетворять священную жажду добрыхъ дѣлъ.

Конечно и Варинька была не совершенство, и ей случалось иногда вздохнуть о судьбѣ своей, и ей казались иногда тяжелы мелочныя хозяйственныя заботы, и ей становилось иногда тѣсно и грустно въ своей маленькой комнатѣ, когда осенній вечеръ печально смотрѣлъ въ окно, а вѣтеръ вылъ свою тоскливую и однообразную пѣснь; и ея сердце билось иногда при воспоминаніи прошедшаго, или при мысли о рѣзкой противуположности ея умственной и дѣйствительной жизни. Въ одной — былъ у нея богатый и прекрасный міръ; въ другой — лишенія, заботы, бѣдность!…

Но Варинька никогда не изнывала въ грусти. Она была такъ сильна своею теплою, обильною любовью, что бодро поднимала голову, спокойно глядѣла вокругъ себя, и открывала богатый источникъ радостей въ своихъ семейныхъ привязанностяхъ. Вѣра въ Бога и стремленіе къ добру укрѣпляли эту чистую, прекрасную душу, освѣщали ея тѣсный жизненный путь, и разливали высокое, небесное спокойствіе по всему ея существу....

Таковы были наши двѣ молодыя сосѣдки.

ГЛАВА III.

La santé, à la longue, peut paraître un peu fade; | Il faut, pour la sentir, avoir été malade. | (Colin d'Harleville.)

1.

Теперь прошу васъ, мой читатель, перенестись въ Воскресенское, въ усадьбу князя Велина, послѣдовать за мной въ тѣнистый и прекрасный садъ, и остановиться на площадкѣ, устроенной въ одномъ изъ самыхъ отдаленныхъ угловъ парка, посреди которой возвышается красивый кіоскъ, убранный цвѣтами, обвитый плющомъ и уставленный щегольскою мебелью. Съ одной стороны площадка обсажена густою массою величественныхъ дубовъ и тополей, съ другой, взоръ слѣдуя по направленію тѣнистой аллеи, встрѣчаетъ въ концѣ ея прелестный павильонъ изящной архитектуры; съ третьей стороны, начинается отъ площадки лугъ, который простирается до прекраснаго озерка, занимающаго центръ сада.

Въ кіоскѣ, на диванѣ, лежитъ мужчина лѣтъ тридцати-пяти, съ сигарою во рту и съ книгою въ рукѣ. Наружность его очень пріятна, хотя въ чорныхъ волосахъ его и проглядываютъ кое-гдѣ дерзкіе сѣдые волоски, непрошенные и преждевременные гости. Темные глаза его выразительны; черты лица правильны и благородны; лобъ высокій, открытый; осанка щегольская, руки бѣлыя, топкія, аристократическія.

Князь Велинъ былъ человѣкъ богатый, свѣтскій, избалованный. Ребенкомъ его баловали родители, юношей его баловалъ свѣтъ, всегда баловало его счастіе. Хорошее состояnie, блестящее положеніе въ свѣтѣ, прекрасныя способности, отличное здоровье, однимъ-словомъ, все, что можно придумать для земнаго счастія, было дано ему въ удѣлъ; а между-тѣмъ, обладая всѣмъ этимъ, князь не умѣлъ употребить свои преимущества, чтобъ занять полезное мѣсто въ обществѣ. Не будучи пріученъ къ постоянному труду и дѣятельности, онъ занимался только тѣмъ, что ему нравилось, и бросалъ дѣло, какъ скоро оно ему надоѣдало. Думать о пользѣ, которую онъ могъ бы принести обществу, употребляя свои способности, никогда не приходило ему въ голову. Всякій трудъ, всякое принужденіе было ему нестерпимо; онъ заботился лишь о сохраненіи своего спокойствія, думалъ о своихъ удовольствіяхъ. Онъ вступилъ-было въ военную службу, славился своими лошадьми въ одномъ изъ блистательныхъ кавалерійскихъ полковъ, давалъ роскошные обѣды; но служба ему надоѣла, онъ оставилъ ее и пустился въ путешествія; объѣздивъ почти всю Европу, онъ замѣтилъ, что кочевая жизнь также несовсѣмъ согласуется съ его наклонностями, и возвратился на родину.

Праздная жизнь всегда тягостна молодому человѣку, какого бы онъ ни былъ образа мыслей. Князь рѣшился вступить опять въ службу, но на этотъ разъ выборъ его палъ на гражданскую службу. Занявъ мѣсто въ одномъ министерствѣ, онъ отличался на новомъ поприщѣ блестящими способностями, и быстро подвигался на стезѣ почестей и отличій; но постоянная дѣятельность не была свойственна его характеру; онъ за все принимался съ горяча, а потомъ охлаждался и запускалъ дѣла; въ-слѣдствіе того вышелъ опять въ отставку, не слушая, разумѣется, ни чьихъ увѣщеваній. Въ свѣтѣ князь имѣлъ, какъ и вездѣ, большіе успѣхи. Его гибкій и образованный умъ, его любезность, прекрасная наружность и хорошее состояніе отворяли ему всѣ двери, возбуждали къ нему удивленіе и доставляли ему самый лестный пріемъ въ обществѣ, а особенно въ женскомъ. По скоро свѣтъ и свѣтскія красавицы и свѣтскіе пріятели наскучили ему, и онъ вообразилъ, что на него напалъ сплинъ, тогда какъ въ сущности онъ страдалъ самою несносною болѣзнію — праздностью. И въ-самомъ-дѣлѣ, какъ часто сплинъ есть ничто-иное, какъ болѣзнепо-настроенное состояніе души, происходящее, большею частію, отъ праздности, или отъ неяснаго сознанія безполезности своего существованія!… Какъ ни несносна эта болѣзнь образованнаго общества, какъ ни мучительна она для паціента, какъ ни непріятна для окружающихъ его, по ее нельзя не уважить. Это голосъ нашей совѣсти, это голосъ нашей внутренней жизни, напоминающій намъ, что человѣкъ призванъ въ міръ для дѣятельности, а не для ограниченнаго круга эгоистическаго существованія, въ которомъ мало-помалу изсякаютъ всѣ обильные источники высокихъ ощущеніи, въ которомъ подавляются паши способности, наше стремленіе къ усовершенствованію, и потухаетъ чистый пламень любви къ человѣчеству и къ добру.

Князь не зналъ чѣмъ прогнать свою хандру, и вздумалъ разсѣяться — уединеніемъ; послалъ архитектора и цѣлый полкъ мастеровыхъ въ свою заброшенную усадьбу; призвалъ туда художниковъ, перевернулъ все село вверхъ дномъ, строилъ, ломалъ, созидалъ, разрушалъ, и поселился наконецъ въ своемъ прелестномъ имѣніи, конечно не для того, чтобы заняться хозяйствомъ, — такая мысль не могла придти ему въ умъ, — а чтобы испытать новый образъ жизни и забыть въ немъ и свѣтъ, и свѣтскихъ друзей, и свѣтскіе салоны, и весь этотъ щегольской и изящный міръ, отъ котораго у него осталась въ воспоминаніи одна чорная и пошлая сторона…

2.

Камердинеръ князя пришелъ ему объявить, что почта отходитъ на другой день, и что если у его сіятельства будутъ письма, то пора ихъ отправить въ городъ.

— Хорошо, что напомнилъ; надобно же наконецъ отослать письмо къ тетушкѣ; принеси его изъ кабинета; оно вложено въ пакетъ; я его здѣсь запечатаю....

Камердинеръ возвратился съ письмомъ; князь взялъ его, и такъ-какъ оно было написано недѣли за двѣ, то онъ принялся его перечитывать.

ОТРЫВОКЪ ИЗЪ ПИСЬМА ВЕЛИНА КЪ ТЕТУШКѢ.

Вотъ вамъ, любезная тетушка, и описаніе моей анахоретской жизни, которую вы называете дикою фантазіей разстроеннаго воображенія. Право, вы меня удивляете, сокрушаясь объ однообразіи моей деревенской жизни. Разшь вы не скучаете точно также въ окрестностяхъ Петербурга, какъ я въ моемъ захолустьѣ?… Развѣ я не оставилъ вашъ модный міръ, именно потому, что онъ мнѣ наскучилъ, именно потому, что мнѣ надоѣли ваши удовольствія, ваши собранія, именно потому, что я бѣжалъ моихъ свѣтскихъ добрыхъ друзей, которые такъ искренно меня любятъ и такъ остро на меня клевещутъ, бѣжалъ ихъ усыпительныхъ любезностей, разговоровъ, остротъ, и пошлостей!… Не жалѣйте же, добрая тетушка, добровольнаго изгнанника и не уговаривайте меня возвратиться поскорѣе въ Петербургъ.

Еще на одинъ пунктъ драгоцѣннаго письма вашего хочу я вамъ отвѣчать, и побесѣдовать съ вами въ первый и послѣдній разъ о важномъ предметѣ вашей заботливости. Вы убѣдительно и краснорѣчиво уговариваете меня жениться, представляете мнѣ всю необходимость этой мѣры, всю прелесть семейной жизни, и всѣ огорченія, ожидающія меня, если я пренебрегу вашимъ совѣтомъ.

Не вы однѣ осуждаете мое намѣреніе сохранить мою драгоцѣнную независимость, не вы однѣ посягаете на мою золотую свободу, не вы однѣ заключаете невыгодныя для меня сужденія изъ моего упорства остаться холостякомъ. Нѣтъ, всѣ приступаютъ ко мнѣ съ подобными совѣтами и осуждаютъ меня. Таковъ свѣтъ, такова его справедливость!… Онъ все дѣлаетъ, чтобъ изсушить въ юношѣ обильный источникъ его чистыхъ вѣрованій и свѣтлыхъ надеждъ, чтобъ возмутить чистоту молодыхъ помышленій, чтобъ потушить порывы его пламенной, любящей души; а потомъ, когда онъ уничтожитъ въ немъ все доброе, все горячее, все чистое… онъ же возстаетъ предъ нимъ строгимъ судьей, онъ произноситъ надъ нимъ безжалостный приговоръ, и указываетъ ему путь — навѣки для него закрытый!… Женитьба!… любовь!… семейное счастіе!… сладкія мечтанія моихъ лучшихъ, юношескихъ лѣтъ!… любимыя надежды молодой души! вы для меня потеряны невозвратно!…

На комъ прикажете мнѣ жениться, строгіе мои судьи? На вѣтренной ли, легкомысленной женщинѣ, которую я не буду ни любить, ни уважать?.... или на невинной дѣвушкѣ, которую приведу въ свой домъ непорочною, съ дѣвственной душой, полной любви и надеждъ, и привью ея свѣжее, прекрасное существованіе къ моей безцвѣтной жизни, къ моей поблекшей душѣ, къ моей холодной опытности!… уничтожу ея надежды, отравлю ея вѣрованія, сдѣлаюсь ея тираномъ, измучу ее хандрой, капризами, подозрѣніями, ревностью… ревностью безъ любви!… и не искуплю все это ни одной минутой счастія, ни одной минутой увлеченія!

Тутъ князь прервалъ чтеніе письма.

— Что за восторженность!… сказалъ онъ: очень мнѣ нужно распространяться насчетъ такой глупости, какъ женитьба въ мои лѣта, и отвѣчать на нелѣпыя разсужденія тетушки! И князь съ досадой разорвалъ письмо, написанное имъ когда-то съ нѣкоторою горячностію, и отослалъ своего камердинера, объявивъ ему, что писемъ не будетъ.

— Какъ глупо было бы, думалъ онъ, оставшись одинъ: жениться въ мои лѣта!… Можетъ ли хоть одна женщина, неослѣпленная моимъ богатствомъ и положеніемъ въ свѣтѣ, полюбить меня?… Женщины любятъ во мнѣ тотъ блескъ, которымъ я окруженъ въ обществѣ, тотъ вѣсъ, который мнѣ придаетъ мое состояніе, — а не меня самаго....

Варенька Березина благороднѣе ихъ всѣхъ; я вздумалъ поволочиться за нею отъ скуки, а она всячески доказываетъ мнѣ свое равнодушіе.... вчера, когда я приглашалъ ее заѣхать ко мнѣ, съ матерью, — она не согласилась; она со мной холодна и не скрываетъ, что почитаетъ меня за самаго обыкновеннаго человѣка.... Я уважаю ее за это, хотя мнѣ иногда и досадно, что она не обращаетъ на меня никакого вниманія.

Здѣсь размышленія князя были прерваны появленіемъ молодаго помѣщика Рѣшеткина, служившаго по выборамъ въ уѣздномъ городѣ, близость котораго позволяла ему проводить въ своей усадьбѣ большую часть досужаго времени.

ГЛАВА IV.

Il n’y a pas de plus perfide conseiller, que l’amour propre. | Я-ль виноватъ, что тебя, черноокую, | Больше чѣмъ душу люблю? | (Вельтманъ.)

Рѣшеткинъ быль высокій, плотный, бѣлокурый, краснощокій юноша, полный жизни и огня. Его лицо было не дурно и не красиво, но молодость и выраженіе откровенности и добродушія придавали большую пріятность его чертамъ. Въ сѣрыхъ глазахъ его можно было прочесть всю его душу, его добрую и честную душу, и весь огонь пылкаго сердца. Въ обращеніи его было много жесткаго, даже неуклюжаго, но такъ-какъ онъ не имѣлъ никакихъ притязаній на свѣтскость и щегольство, которое такъ непріятно поражаетъ насъ въ уѣздныхъ франтахъ, то ему легко прощались эти наружные недостатки. Ротъ его часто открывался для рѣзкихъ и отчасти грубыхъ выраженій, но за-то, онъ никогда не былъ оскверненъ злословіемъ, или ложью. Князь полюбилъ Рѣшеткина, какъ развлеченіе, а потомъ привыкъ къ нему и начиналъ находить нѣкоторое удовольствіе въ бесѣдѣ съ этимъ добродушнымъ и горячимъ молодымъ человѣкомъ, котораго образъ мыслей, понятія и манеры забавляли его, какъ нѣчто ему малознакомое и оригинальное.

На этотъ разъ походка и выраженіе лица Рѣшеткина, изобличали въ немъ необыкновенное расположеніе духа. Вмѣсто веселья, которое всегда оживляло его открытое лицо, можно было прочесть въ немъ сильное волненіе и почти отчаяніе. На немъ была охотничья одежда, а на плечѣ лежало ружье. — Князь протянулъ руку своему гостю:

— Здравствуйте, любезный сосѣдъ, — сказалъ онъ ему, вѣрно опять съ охоты?… Э!… да что это такое?… Сумка пуста.

— Да, князь, гонялся я сегодня за зайцемъ, да мимо усовъ пробѣжалъ!… и Рѣшеткинь, поставивъ ружье въ уголъ и повѣсивъ ягдташъ на спинку стула, опустился въ кресло, совершенно разстроенный. — Все неудача! продолжалъ онъ: вы правы, князь, я съ вами никогда больше спорить не стану!… люди, дрянь! гадость!… да и весь-то свѣтъ ничего не стоитъ!