Английская психология (Страхов) — ДО

АНГЛІЙСКАЯ ПСИХОЛОГІЯ. 1867.

Нѣмецкая психологія въ текущемъ столѣтіи. Историческое и критическое изслѣдованіе, съ предварительнымъ очеркомъ успѣховъ психологіи со временъ Бэкона и Локка. М. Троицкаго. Москва. 1867.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Нелегко выразить весь интересъ, который представляетъ для насъ эта книга. Для насъ, то есть вообще для нашихъ читающихъ и размышляющихъ людей. Говоря вообще, мы вѣдь очень расположены къ философіи, по крайней мѣрѣ ко всякимъ отвлеченностямъ и умозрѣніямъ. Какъ давно извѣстно, на святой Руси не сложилось ничего подобнаго твердому умственному строю, ясному умственному движенію. Задатки нашей своеобразной духовной жизни, тѣ задатки, силою которыхъ держится и движется Россія (вспомните Чаадаева: «народы суть существа нравственныя») — неясны и неотчетливы даже для проницательныхъ глазъ, и, слѣдовательно, никакъ не могутъ служить опорою для массы, для большинства, которому всегда нужна опредѣленность, законченность.

Между тѣмъ, какой-нибудь взглядъ на жизнь, какое-нибудь міросозерцаніе составляетъ насущную потребность для человѣка. И вотъ мы, оторвавшись отъ всѣхъ корней, или, что еще хуже, не имѣя никакихъ корней, отрываніе отъ которыхъ сопровождалось бы болью и, слѣдовательно, могло бы вызывать нѣкоторую реакцію въ нашихъ умахъ, — мы свободно пускаемся въ область умозрѣній, выбирая себѣ такого руководителя, какого кому вздумается.

Такимъ образомъ, мы всѣ философствуемъ, всѣ интересуемся вопросами философіи. Отсюда происходитъ то отвлеченное направленіе, которое имѣла и до сихъ поръ имѣетъ наша литература, при чемъ мы разумѣемъ подъ литературою книги назначенныя для большинства читателей. Въ журналахъ, составляющихъ главную умственную пищу читателей, обыкновенно проводилось то или другое философское ученіе, и въ проведеніи его полагались слава и значеніе каждаго журнала, его жизненный нервъ. Еще неминовавшая мода на естественныя науки, по справедливому замѣчанію одного проницательнаго человѣка, вовсе не есть пробужденіе любви къ изученію природы, а проистекаетъ изъ философскаго интереса; подъ видомъ естественныхъ наукъ мы собственно занимаемся нѣмецкою философіею. Наконецъ, наша переводная литература въ нынѣшнее царствованіе обнаружила ясно эту потребность нашихъ умовъ: философскія книги переводятся и издаются во множествѣ.

И все это, какъ извѣстно, ни къ чему не ведетъ, не приноситъ никакихъ плодовъ. Все это движеніе не образуетъ никакой исторіи, не представляетъ твердой связи и порядка. Даже рѣдко появляются люди, которые бы работали, писали въ духѣ извѣстнаго ученія, которые на столько бы имъ прониклись, чтобы дѣйствительно заслуживать названіе философствующихъ людей. Все ограничивается или смутнымъ исканіемъ, смутною вѣрою въ извѣстный авторитетъ, или же признаніемъ немногосложныхъ догматовъ какого-нибудь грубаго ученія. Такъ это должно быть, такъ это и есть, и будетъ до тѣхъ поръ, пока насущная потребность не найдетъ себѣ правильнаго и полнаго удовлетворенія, т. е. пока не явится у насъ самостоятельной философіи, органически связанной съ другими сторонами нашей духовной жизни.

Припомню по этому случаю упрекъ, сдѣланный мнѣ самому и, можетъ быть, памятный читателямъ. Одинъ журналъ, заявляя о томъ, что я принадлежу къ послѣдователямъ Гегеля, говорилъ:

«Не печальное-ли это явленіе? Люди занимаются, сами не зная чѣмъ, сами не зная зачѣмъ. Богъ знаетъ, какимъ образомъ вдругъ возникаютъ у насъ разныя направленія, ученія, школы, партіи. Какія дѣйствительныя причины могли бы возбудить у насъ въ человѣкѣ потребность не вымышленную, а серіозную заниматься гегелевскою философіею, и что значатъ эти занятія, ничѣмъ не вызываемыя, ничѣмъ не поддерживаемыя, ни къ чему не клонящіяся, ни къ чему не ведущія? Съ какими преданіями они связываются, къ чему примыкаютъ, на чемъ стоятъ? И дѣйствителъно-ли развился у насъ такъ широко философскій интересъ, что у насъ могутъ являться спеціалисты по разнымъ системамъ? Какой смыслъ представляетъ изъ себя русскій человѣкъ, становящійся послѣдователемъ системы, выхваченной изъ цѣлаго ряда нѣмецкихъ системъ, и отдѣльно не имѣющей никакого значенія ни у себя дома, ни для посторонняго наблюдателя?»

Упрекъ не совсѣмъ справедливый въ отношеніи къ гегелизму, тѣмъ не менѣе очень мѣтко попадаетъ въ больное мѣсто нашей умственной жизни. Въ самомъ дѣлѣ, какъ быть съ философіею русскому человѣку? Что у насъ постоянно существуетъ философскій интересъ, въ этомъ нельзя сомнѣваться; но какъ избѣжать того фальшиваго положенія, въ которое онъ насъ ставитъ? Потребность философствованія, которую мы чувствуемъ, конечно, есть дѣйствительная, а не вымышленная; но чѣмъ ей руководиться, на чемъ стать, къ чему примкнуть? Какого бы мы ученія ни держались, дѣло всегда имѣетъ такой видъ, какъ будто мы случайно выхватили это ученіе изъ ряда заграничныхъ системъ и ни съ того, ни съ сего стали его послѣдователями. Одинъ держится Бенеке, другой Шеллинга, третій Гегеля, четвертый Лотде… Повидимому, тутъ одна случайность, одинъ личный произволъ.

Что касается до гегелизма, то упрекъ, какъ мы замѣтили, не совсѣмъ справедливъ. Гегелизмъ имѣетъ у насъ свои преданія, имѣетъ явленія, съ которыми можетъ связываться, къ которымъ можетъ примыкать. Нѣмецкая философія всегда имѣла у насъ вѣсъ и вліяніе, начиная съ самого Ломоносова, бывшаго послѣдователемъ Вольфа. Чѣмъ дальше, тѣмъ вліяніе это было сильнѣе. Особенно много можно насчитать у насъ шеллингіанцевъ и гегельянцевъ, дѣйствовавшихъ и съ университетскихъ каѳедръ и въ литературѣ. Большаго вліянія у насъ не имѣли никакія другія ученія. Только въ послѣднее время вліяніе это упало. Typгеневъ въ 1862 году, въ романѣ «Отцы и Дѣти», обозначилъ это явленіе такой общей формулой: прежде наши молодые люди были гегелисты, а теперь они нигилисты. Но было время, когда «Гегеля изучить и знать Гёте наизусть» считалось на Руси вершиною человѣческой образованности.

И все-таки дѣло оказалось безплоднымъ. Впослѣдствіи мы укажемъ нѣкоторые результаты этого умственнаго движенія, имѣвшаго такую силу; но нельзя не видѣть, что мы ничего не выиграли относительно философіи. Фейербахизмъ и нынѣшній тупой нѣмецкій матеріализмъ гораздо быстрѣе развѣяли у насъ всякіе начатки истинно философскаго направленія, чѣмъ могли сдѣлать это въ самой Германіи.

Таково наше положеніе относительно философіи: указавъ на него, мы уже можемъ теперь объяснить, какой глубокій интересъ представляетъ для насъ книга г. Троицкаго.

Вопервыхъ, эта книга, имѣющая такой большой объемъ, есть дѣйствительно философская книга, то есть, она съ начала до конца строго держится извѣстнаго взгляда, она вполнѣ послѣдовательна себѣ самой, и потому составляетъ прекрасное явленіе въ нашей бѣдной литературѣ.

Вовторыхъ, она какъ нельзя лучше обнаруживаетъ наше положеніе въ отношеніи въ философіи. Г. Троицкій избралъ путь самый неожиданный, неимѣющій ничего общаго со всѣми прежними попытками философскаго дѣла у насъ. Помимо нѣмцевъ и французовъ, бывшихъ всегда нашими руководителями, онъ прямо взялся за англичанъ и является передъ нами ревностнымъ послѣдователемъ такъ-называемой эмпирической школы. Болѣе чѣмъ къ кому-нибудь, къ нему Можно бы обратиться съ знаменитымъ вопросомъ: какой смыслъ имѣютъ эти усилія, ничѣмъ не вызываемыя, не связанныя ни съ какими преданіями, ни къ чему не примыкающія? Г. Троицкій со своею огромною книгою представляетъ, повидимому, совершенную внезапность, поразительную, ничѣмъ необъяснимую неожиданность.

Но самая крайность этого явленія всего легче и наводитъ на объясненіе его смысла. Понятно, что, если всѣ попытки философскаго дѣла у насъ мы признаемъ явленіями болѣе или менѣе случайными, то самый правильный исходъ изъ такого положенія дѣлъ будетъ — не примкнуть къ которой-нибудь изъ этихъ попытокъ, а, напротивъ, отвергнуть ихъ всѣ безъ исключенія и начать дѣло съизнова. Кто желалъ бы положить прочныя основы для развитія у насъ философіи, тотъ именно долженъ чувствовать побужденіе поступить такимъ образомъ. Послѣ того, какъ столько разъ была насаждаема у насъ философія и не приносила значительныхъ плодовъ, новый дѣятель не можетъ чувствовать влеченія опереться на эти слабыя преданія; напротивъ, онъ охотнѣе готовъ разорвать съ ними всякія связи и попробовать выйти на совершенно новый путь.

Вотъ какъ мы объясняемъ себѣ появленіе книги г. Троицкаго. Она представляетъ совершенно правильное явленіе въ нашей литературѣ, объясняемое тѣмъ состояніемъ, въ которомъ у насъ находится философія. Онъ имѣлъ полное право не останавливаться на полдорогѣ, и искать для себя совершенно новыхъ основаній.

Предположите теперь, что эти основанія найдены, что искатель такъ или иначе увѣрился въ твердости той новой тонки зрѣнія, которую онъ нашелъ, — какая радость! Онъ долженъ почувствовать величайшее воодушевленіе, величайшую ревность къ распространенію своихъ взглядовъ и къ отрицанію всѣхъ направленій, несогласныхъ съ этими взглядами. Такимъ реформаторскимъ воодушевленіемъ дѣйствительно и проникнута книга г. Троицкаго. Она представляетъ не только истинно-философское сочиненіе, но еще и произведеніе, дышащее глубокой увѣренностію, полное жара, полемической соли и твердой надежды на успѣхъ и дальнѣйшее развитіе того дѣла, которому оно посвященно.

Какъ образчикъ, характеризующій положеніе этой книги у насъ, неожиданную новость точки зрѣнія, съ которой она написана, и наконецъ твердость убѣжденій автора, приведемъ одно обстоятельство: г. Троицкій до того рѣзко осуждаетъ самого Канта, что его «Критику чистаго разума» смѣло называетъ — чепухою (стр. 416). Кому у насъ не покажется святотатствомъ такой приговоръ? Всѣ мы привыкли благоговѣть передъ Кантомъ, слѣдуя въ этомъ Германіи. Тамъ назвать Канта — значитъ назвать философію, и самые матеріалисты не отрицаютъ его, а только стараются перетолковать въ свою пользу (напримѣръ Ноакъ въ Psyche). Ни въ Германіи, ни у насъ, просто никто бы не повѣрилъ, что когда-нибудь явится на свѣтъ ученая, основательная философская книга, въ которой величайшее произведеніе этого философа будетъ названо чепухою. Даже мало знакомые съ философіею поймутъ изъ этого, до какой степени неожиданны сужденія г. Троицкаго, до чего доходитъ дерзость и увѣренность этого новатора.

На этомъ яркомъ примѣрѣ, повторяемъ, ясно видны и положеніе философіи у насъ, и то, что книга г. Троицкаго соотвѣтствуетъ этому положенію. Положеніе философіи у насъ таково, что можно еще разсматривать какъ вопросъ, какъ нерѣшенное дѣло, чепуха или не чепуха Критика чистаго разума? Такъ слабы у насъ философскія преданія, относящіяся даже къ знаменитѣйшему изъ новыхъ философовъ. Если же возможенъ вопросъ, то тѣмъ самымъ вызывается и допускается его всяческое рѣшеніе. Вновь перевершить всѣ приговоры, положить новыя основанія для всего философскаго дѣла — такова задача г. Троицкаго. Впослѣдствіи мы увидимъ, что только особенное, исключительное положеніе русскаго ученаго могло привести г. Троицкаго къ нѣкоторымъ сравненіямъ и сужденіямъ, которыя не могли бы и возникнуть въ другихъ литературахъ.

Вотъ общія черты того интереса, который представляетъ книга г. Троицкаго для русскихъ читателей. Если мы затѣмъ станемъ разсматривать въ частности содержаніе книги, то увидимъ, что этотъ интересъ возрастаетъ все болѣе и болѣе.

I.

Станемъ на точку зрѣнія автора. Въ этомъ отношеніи, замѣтимъ прямо, мы считаемъ правильнымъ держаться стараго пріема критики, того пріема, завѣщаннаго намъ нѣмецкой философіей, по которому мнѣнія каждаго мыслителя должны излагаться съ его точки зрѣнія, и критика должна состоять въ указаніи логической необходимости перейти съ этой точки на иную, новую точку зрѣнія.

И такъ, станемъ на точку зрѣнія г. Троицкаго. Было время, да оно еще и не совсѣмъ миновало, когда сущность вещей казалась людямъ весьма легко достижимою, и не только философія, но и частныя науки предполагали, что онѣ имѣютъ ее подъ руками. Тогда слышались рѣчи очень странныя по своему высокомѣрію. Физикъ говорилъ: вотъ сущность, я нашелъ ее; это — атомы, тяжелые, эѳирные, отталкивающіеся, притягивающіеся; они двигаются, дрожатъ, вращаются, — и въ этомъ сущность міра, сущность всѣхъ его явленій. Являлся химикъ и говорилъ: вотъ сущность; я нашелъ элементы вещей, простыя начала, изъ которыхъ состоитъ все на свѣтѣ, и мы сами; ихъ столько-то числомъ, и химія есть наука, старающаяся объяснить, какъ слагается изъ нихъ все разнообразіе міра. Являлся затѣмъ физіологъ и говорилъ: вотъ сущность; это — нервы, волокна, клѣточки; процессы, которые въ нихъ совершаются, составляютъ ощущеніе, мышленіе, душу, всю сущность человѣческой жизни. Являлся наконецъ философъ и объявлялъ: всѣ вы ошибаетесь; сущность вещей есть идея, стремящаяся вполнѣ воплотить себя; вещи суть только различныя попытки ея воплощенія, различныя формы, въ которыхъ она болѣе или менѣе выражалась.

Такимъ образомъ, всѣ наивно полагали, что они имѣютъ дѣло съ сущностью вещей, что она у нихъ въ рукахъ, и устремляли всю свою проницательность лишь на то, чтобы понять ее надлежащимъ образомъ. Такое убѣжденіе, какъ мы замѣтили, прежде всего поражаетъ и вооружаетъ противъ себя своимъ высокомѣріемъ, своими большими притязаніями. Казалось бы, умъ сразу долженъ почувствовать недовѣріе къ слишкомъ большимъ затѣямъ и обѣщаніямъ; а тутъ намъ обѣщали раскрыть — шутка-ли? — самую сущность вещей.

Между тѣмъ, заблужденіе тянулось необыкновенно долго, и только когда вполнѣ изжило свою силу, напоминаетъ уступать мѣсто болѣе правильнымъ понятіямъ. Постоянно твердя о сущности вещей, постоянно стараясь ее обозначить, формулировать и уяснить, ученые наконецъ должны были замѣтить, что они въ дѣйствительности ни на одну Іоту не подвигаются ближе къ своей цѣли, что, будучи повидимому въ нѣкоторомъ обладаніи сущностію вещей, они, однако, не въ силахъ ничего извлечь изъ такого удивительнаго преимущества, а, напротивъ, очевидно находятся въ такомъ положеніи, какъ будто сущность вещей для нихъ вполнѣ закрыта, какъ и для всякаго смертнаго. Мало по малу наступило разочарованіе въ надеждахъ и полное признаніе своего безсилія.

Для ученыхъ, съ другой стороны, постепенно выяснилось, въ чемъ состоитъ ихъ настоящее дѣло, въ чемъ заключается прогрессъ ихъ наукъ и ихъ дѣйствительная сила. Изученіе явленій и ихъ взаимной связи — вотъ предметъ, въ которомъ науки дѣлаютъ дѣйствительные успѣхи съ каждымъ годомъ, съ каждымъ днемъ; управлять явленіями, вызывая и измѣняя ихъ условія, — вотъ цѣль, къ которой онѣ подходятъ все ближе и ближе, шагъ за шагомъ. Сущность же вещей, очевидно, для нихъ такъ же скрыта и далека теперь, какъ была въ началѣ.

Вотъ почему въ послѣднее время, но только въ послѣднее, ученые начинаютъ проповѣдывать, что сущность вещей вовсе не есть предметъ науки, что вопросы, касающіеся сущности вещей, не только не входятъ въ задачи науки, а даже противорѣчатъ истинно научному духу, представляютъ вторженіе чуждаго элемента въ научную область. Такого рода заявленія физіологовъ и химиковъ питатель можетъ найти въ статьѣ Плодъ Бернаръ о методѣ опытовъ, и въ самой книгѣ Клода Бернара: Введеніе къ изученію опытной медицины.

Всего труднѣе отказаться отъ высокихъ притязаній, конечно, философу, да и самое отступленіе для него всего постыднѣе. Ибо, если химики или физики иногда и толковали о сущности вещей, то однако же они этимъ не ограничивались; у нихъ было на рукахъ еще много другаго дѣла, и когда это дѣло оказалось и твердымъ и успѣшнымъ, то они легко могли отказаться отъ болѣе высокихъ, но неудачныхъ притязаній. Между тѣмъ, для философа сущность вещей была спеціальностію, предметомъ, котораго разсмотрѣніе онъ исключительно присвоивалъ себѣ. Никто не говорилъ объ этомъ предметѣ съ такою увѣренностію. Если какой-то астрономъ, какъ разсказываютъ, на вопросъ Наполеона I, упоминаетъ-ли онъ о Богѣ, отвѣчалъ съ лукавою скромностію: «государь! я никогда не имѣлъ нужды въ этой гипотезѣ», то философъ, наоборотъ, гордо выставлялъ свое вѣденіе. Онъ готовъ былъ изложить намъ всѣ тайны божества, и подробно и отчетливо трактовалъ всѣ его отношенія къ міру и людямъ. Онъ говорилъ объ абсолютномъ съ такою же свободою, какъ физикъ о своихъ атомахъ и силахъ, приводящихъ ихъ въ движеніе. Но, если физикъ затѣмъ осмѣливался иногда на предположеніе, что душа человѣческая есть тоже совокупность нѣсколькихъ колеблющихся атомовъ, то мнѣнія философа вовсе не имѣли такого грубаго и малосмысленнаго вида. Они были облечены во всеоружіе глубокаго пониманія, и, казалось, способны были удовлетворить требованіямъ самой высокой мысли.

Но, несмотря на все это, обладаніе абсолютнымъ и здѣсь не дало, повидимому, никакихъ результатовъ, не положило вполнѣ прочныхъ основаній и не повело къ большему и большему уясненію дѣла. И вотъ передъ нами, наконецъ, является ученый, г. Троицкій, который утверждаетъ, что и въ этой области абсолютное недоступно, что на основаніи истинной, здравой философіи, которую онъ нашелъ, сущность вещей столько же закрыта для философовъ, какъ и для физиковъ, что имъ доступны только явленія, но что за то, если они откажутся отъ изученія сущности, а станутъ изучать порядокъ и зависимость этихъ явленій, то они получатъ науку столь же строгую, столь же прочную, какъ и другія науки. Эта наука есть психологія; г. Троицкій нашелъ, что она уже сдѣлала многіе несомнѣнные успѣхи; эти успѣхи и самая постановка дѣла вполнѣ ручаются, что она имѣетъ впереди такъ же много работы и такія же надежды на развитіе, какъ физика, или химія, или вообще любая изъ точныхъ наукъ.

Замѣтимъ прежде всего, что подобный крутой поворотъ, подобный рѣшительный выходъ изъ обыкновеннаго взгляда на философію имѣетъ въ себѣ очень много привлекательнаго и, какъ намъ кажется, особенно привлекательнаго для нашего русскаго пониманія. Намъ всегда были нѣсколько смѣшны и подозрительны нѣмецкіе философы, съ ихъ высокими притязаніями. Мы — народъ наименѣе наивный, и потому, можетъ быть, такъ лѣнивы въ работѣ и такъ мало сдѣлали; мы всегда находимъ какую-то странную, почти дѣтскую наивность въ самомъ положеніи этихъ мыслителей, которые, сидя у себя въ кабинетѣ, впродолженіе многихъ годовъ старательно и добросовѣстно рѣшаютъ міровые вопросы, рѣшаютъ ихъ такъ, какъ будто до нихъ никто не мыслилъ, а послѣ нихъ ничего и не останется мыслить. Эта вѣра въ свои силы и свое міровое значеніе намъ кажутся, большею частію, или легкомысленной дерзостію, или простодушной ограниченностію.

Если нѣмцы умѣютъ мириться на половинѣ, если у нихъ рѣшитель міровыхъ вопросовъ можетъ быть самъ по себѣ весьма незначительною личностью, то, кажется, для насъ такое примиреніе гораздо труднѣе. Мы требуемъ, чтобы человѣкъ вполнѣ соотвѣтствовалъ своему дѣлу, своей задачѣ. Человѣкъ, который рѣшаетъ міровые вопросы, долженъ быть самъ міровой человѣкъ. Онъ долженъ быть не только свѣтильникомъ для умовъ, но и нравственнымъ вождемъ, носителемъ великихъ откровеній и великихъ указаній.

Понятно, что человѣку серіозному и строго мыслящему должно казаться труднымъ и страннымъ выступить съ такими притязаніями. Понятно, что мы съ недовѣріемъ смотримъ на людей, толкующихъ о Богѣ, мірѣ и всякихъ человѣческихъ задачахъ, и однако же мало просвѣщающихъ насъ, не дающихъ намъ того свѣта и увлеченія, котораго мы въ правѣ отъ нихъ ожидать, и что мы съ удовольствіемъ останавливаемся на философѣ, который, отрекаясь отъ высокихъ задачъ, ставитъ себя въ скромное положеніе ученаго, въ такое положеніе, въ какомъ находится, напримѣръ, всякій физикъ и химикъ. Имъ не приходитъ въ голову быть руководителями человѣчества, но, въ то же время, они знаютъ, что работаютъ небезполезно, что могутъ своими трудами расширять предѣлы науки.

II.

Чтобы быть вполнѣ твердымъ въ той позиціи, которую занялъ г. Троицкій, ему нужно было не только указать и ясно изложить напала, которыхъ онъ держится, но и оправдать исторически свой поворотъ къ нимъ. Ему нужно было показать, что онъ выбралъ эти начала не случайно и по произволу, а былъ приведенъ къ тому ихъ исторіею. Онъ является у насъ проповѣдникомъ англійской психологіи. Слѣдовало показать, что начала этой психологіи, подобно всякимъ истинно научнымъ началамъ, будучи разъ положены, продолжали потомъ постепенно развиваться и разъясняться; что наука, основанная на этихъ началахъ, какъ и всѣ другія науки, постепенно расширялась и обогащалась; что такимъ образомъ достигнуты ясные и непоколебимые результаты, подобные результатамъ другихъ наукъ; и наконецъ, что если мы ничего этого не знали и не видѣли, то лишь потому, что нашъ взглядъ на положеніе дѣлъ въ англійской философіи былъ извращенъ нѣмцами, твердившими намъ, что философское движеніе въ Англіи закончено и что продолжателями его стали они, нѣмцы.

Этому историческому оправданію и посвящены первыя девять главъ книги, носящія общее названіе; успѣхи психологической методы и успѣхи психологическаго анализа. Онѣ, по нашему мнѣнію, составляютъ лучшую и главнѣйшую часть книги г. Троицкаго и вполнѣ достигаютъ своей цѣли, которую мы, по сущности дѣла, должны признать и главною цѣлью всего сочиненія. Что касается до остальныхъ главъ, до критики и исторіи нѣмецкой психологіи, то хотя онѣ, по плану автора, должны составлять настоящій предметъ его книги, почему содержаніе ихъ и поставлено на первомъ мѣстѣ въ заглавіи, мы не можемъ не считать ихъ менѣе важными. Конечно, онѣ составляютъ правильный и необходимый выводъ изъ началъ автора; конечно, выводъ этотъ нужно было сдѣлать уже вслѣдствіе того великаго авторитета, которымъ пользуется у насъ нѣмецкая философія; но нельзя не видѣть, что эта критика, по сущности дѣла, совершается очень легко и что результаты ея слишкомъ однообразны. Это — повальное осужденіе всѣхъ психологическихъ ученій въ Германіи, какъ уклонившихся отъ истинной методы. Несмотря, однако же, на отрицательный характеръ этой работы, и въ Ней встрѣчаются остроумные и глубокомысленные взгляды, какъ этого и слѣдовало ожидать отъ писателя, глубоко проникнутаго своею мыслью. Мы остановимся на нихъ впослѣдствіи.

Но болѣе всего мы займемся исторіею. Результаты, найденные въ этомъ отношеніи г. Троицкимъ, по истинѣ блистательны. Родоначальникомъ настоящей психологической методы онъ считаетъ Бекона, провозгласившаго индукцію единственнымъ источникомъ познанія какъ міра внѣшняго, такъ и міра внутренняго. Затѣмъ г. Троицкій показываетъ, какимъ образомъ начала, положенныя Бекономъ, развивались въ Англіи цѣлымъ рядомъ изслѣдователей вплоть до настоящаго времени. Онъ излагаетъ намъ ученія, которыя уклонялись отъ этихъ началъ, разсказываетъ споры, вытекавшіе изъ этихъ уклоненій, и, такимъ образомъ, шагъ за шагомъ ведетъ насъ къ тому полному уясненію и утвержденію, котораго наконецъ достигли эти начала. Доказывая всею этою исторіею внутреннюю силу самихъ началъ, г. Троицкій кромѣ того показываетъ, какъ извращались и искажались ученія англійскихъ мыслителей у континентальныхъ философовъ, у французовъ и нѣмцевъ. Вслѣдствіе этого искаженія мы имѣли до сихъ поръ неправильныя понятія объ англійской философіи, такъ какъ заимствовали свѣдѣнія о ней не прямо изъ истопниковъ, а преимущественно изъ вторыхъ и, по сущности дѣла, невѣрныхъ рукъ. Вотъ почему, эта пасть труда г. Троицкаго представляетъ для русскаго питателя совершенныя открытія, почему мы и считаемъ ее важнѣйшею и оригинальнѣйшею. Для совершенія этой пасти труда нужно было не только просто не дать ослѣпить себя нѣмецкимъ пониманіемъ дѣла, но критически отнестись къ понятіямъ, уже усвоеннымъ отъ нѣмцевъ; ибо г. Троипкій, какъ всякій русскій человѣкъ, принимающійся за философію, прежде всего прошелъ до конца всю школу нѣмецкой мудрости. Но онъ постарался вполнѣ сохранить выгодное положеніе русскаго ученаго, для котораго нѣтъ слишкомъ обязательныхъ преданій и который можетъ смотрѣть на дѣло вполнѣ безпристрастно. Такимъ образомъ, для него стало возможно разсмотрѣть англійскихъ философовъ въ ихъ истинномъ свѣтѣ и примкнуть къ ихъ ученіямъ. Въ этой положительной сторонѣ, составляющей естественнымъ образомъ центръ тяжести всего изслѣдованія, мы находимъ главную заслугу г. Троицкаго, точно такъ же, какъ, во второй части его книги, наибольшую важность приписываемъ нѣкоторымъ положительнымъ чертамъ, которыя онъ указываетъ въ развитіи нѣмецкой философіи. Опять замѣтимъ — мы судимъ по старому, по старымъ пріемамъ, которые завѣщаны намъ нѣмецкимъ идеализмомъ и требуютъ разысканія исходныхъ точекъ, первыхъ началъ каждаго автора. Насколько вѣрны эти начала и на сколько великъ ихъ правильный захватъ, правильное приложеніе, настолько философскаго достоинства имѣетъ изслѣдованіе.

Изъ открытій, сдѣланныхъ г. Троицкимъ въ исторіи англійской философіи, всего важнѣе, по нашему мнѣнію, два: истинное значеніе Локка, настоящій смыслъ его ученія, и истинное значеніе Юма, открытіе того смысла, который имѣетъ его ученіе о причинной связи.

III.

Рефлексія Локка. Г. Троицкій нашелъ, что произведеніе Локка: «Опытъ о человѣческомъ умѣ» открываетъ собою новую эру въ философіи духа (стр. 27), что Локкъ «создалъ критическое направленіе въ философіи духа», т. е. то направленіе, которое опредѣлило границы нашихъ познаній о духѣ и, слѣдовательно, дало возможность создавать правильную науку, строго сообразную съ дѣйствительными силами нашего ума. «Это былъ» — говоритъ г. Троицкій — «безпримѣрный подвигъ въ исторіи наукъ, равнаго которому невозможно предвидѣть во всѣхъ дальнѣйшихъ завоеваніяхъ ума въ кругѣ вопросовъ о духѣ» (етр. 29).

Въ чемъ же дѣло?

Припомнимъ, какъ обыкновенно смотрѣли на Локка. Извѣстно было всѣмъ, что Локкъ почитаетъ умъ челвѣческій за tabula rasa, за чистую доску, которая постепенно исписывается познаніями, и что онъ отвергаетъ существованіе прирожденныхъ идей, а почитаетъ всѣ идеи постепенно пріобрѣтаемыми. Источниковъ этого пріобрѣтенія два: ощущеніе или внѣшнія чувства, и вниканіе или рефлексія, которую онъ иногда называетъ внутреннимъ чувствомъ.

Уже самое ученіе Локка нѣкоторые называютъ сенсуализмомъ, напримѣръ, Куно-Фишеръ; по его словамъ, Локкъ далъ опытной (беконовской) философіи болѣе опредѣленный и узкій характеръ. Но, вообще, если Локка и не считаютъ сенсуалистомъ, то признаютъ, что сенсуалисты происходятъ отъ него по прямой линіи. Сенсуалисты отвергаютъ второй источникъ познаній, то есть рефлексію, и думаютъ, что всѣ наши познанія постепенно возникаютъ изъ впечатлѣній внѣшнихъ чувствъ. «Систематическій продолжатель Локка есть Кондильякъ, за которымъ слѣдуютъ энциклопедисты, и который въ своемъ анализѣ человѣческаго познанія заканчиваетъ сенсуализмъ. Ибо онъ объясняетъ все человѣческое познаніе только изъ ощущеній».

Въ дѣйствительности, какъ доказываетъ г. Троицкій, все дѣло имѣетъ совершенно иной видъ. Ни въ какомъ смыслѣ нельзя назвать ученія Локка сенсуализмомъ, и, только вслѣдствіе превратнаго его пониманія, Кондильякъ могъ считать себя послѣдователемъ и продолжателемъ Локка. Дѣло вовсе не въ tabula rasa, и не въ источникахъ познанія; центръ тяжести Локкова «Опыта» былъ вовсе не тутъ, и подобные взгляды на его ученіе суть взгляды съ чужихъ точекъ зрѣнія, а не съ его собственной.

Современники Локка стояли на догматической точкѣ зрѣнія, тогда какъ самъ онъ стоялъ на критической; вотъ причина этихъ недоразумѣній. Они задавали себѣ вопросы: какъ смотритъ Локкъ на субстанцію нашего духа? Признаетъ-ли онъ источникомъ знанія самый умъ, или внѣшнія вещи? Между тѣмъ, Локкъ никакъ не смотрѣлъ ни на субстанцію духа, ни на субстанцію вещей, и не могъ искать источника познаній ни тамъ, ни тутъ, такъ какъ признавалъ вмѣстѣ съ Бекономъ за единственный путь — опытъ и индукцію. Опытъ, по самому своему существу, не можетъ познавать сущностей, и, слѣдовательно, наука, признающая его своимъ принципомъ, тѣмъ самымъ признаетъ ненаучнымъ всякое разсужденіе о сущностяхъ.

«Строго говоря» — пишетъ Куно-Фишеръ — «Локкъ долженъ былъ бы остановиться на утвержденіи: нѣтъ никакого познанія о сущности вещей; вся метафизика этого рода есть пустое словоизверженіе; есть только познаніе свойствъ вещей, какъ свойствъ насъ самихъ, такъ и свойствъ тѣлъ внѣ насъ».

Вотъ основная точка зрѣнія Локка, и историкъ не могъ ея не замѣтить. Поэтому, весьма правиленъ и упрекъ, который Куно-Фишеръ дѣлаетъ англійскому философу. «Однакоже», — говоритъ онъ — «Локкъ небылъ ни довольно критическимъ, ни довольно строгимъ, чтобы воздержаться отъ всякаго ближайшаго показанія относительно сокровенной сущности вещей» *

Упрекъ правиленъ, но едва-ли вѣренъ относительно Локка. Едва-ли не слѣдуетъ этотъ упрекъ отнести къ послѣдователямъ его, которые въ философіи, признающей за принципъ непознаваемость сущности вещей, все-таки, во что бы то ни стало, искали указаній на эту сущность. Извѣстно, какой шумъ поднималъ Вольтеръ, отыскавши у Локка, что нельзя найти доказательствъ ни въ пользу матеріальности души, на противъ ея матеріальности. Вольтеръ выводилъ отсюда заключеніе въ пользу матеріализма, не понимая, что матеріализмъ, какъ грубѣйшее изъ представленій о сущности вещей, наименѣе согласенъ съ философіею, отрицающею всякое познаніе сущности.

Дальнѣйшая исторія, которую разсказываетъ г. Троицкій, всего яснѣе показываетъ, какъ мы плохо до сихъ поръ судили о Локкѣ. Нашлись люди, которые исказили его и превратно поняли; но нашлись и такіе, которые поняли его вѣрно, и тѣмъ показали, что онъ не виноватъ въ заблужденіяхъ иныхъ своихъ послѣдователей, и что, напротивъ, его метода можетъ дать обильные и плодотворные результаты.

Кондильякъ, какъ мы видѣли, откинулъ рефлексію какъ источникъ познанія. Между тѣмъ, ученіе о рефлексіи составляетъ существенный пунктъ локкова изслѣдованія, столь существенный, что его-то и нужно считать основаніемъ всего развитія англійской психологіи. Источникъ познанія есть выраженіе, которое не слѣдуетъ понимать въ неправильномъ, догматическомъ смыслѣ; особый источникъ познанія у Локка долженъ означать не что иное, какъ особый отдѣлъ явленій. Такимъ образомъ, ученіе Локка о томъ, что посредствомъ рефлексіи мы познаемъ «различныя дѣйствія нашего собственнаго духа», имѣетъ тотъ смыслъ, что эти различныя дѣйствія суть самостоятельныя явленія, происходящія послѣ явленій ощущенія, вызываемыя ощущеніями, но никакъ не совпадающія съ ними. Стараясь употреблять по возможности термины, не дающіе повода къ недоразумѣніямъ, г. Троицкій обыкновенно выражается такъ, что Локкъ ученіемъ о рефлексіи приписалъ духу самобытныя операціи, совершаемыя имъ по самобытнымъ внутреннимъ законамъ.

«Мы имѣемъ» — говоритъ онъ — «два порядка внутреннихъ состояній: одинъ, изъ котораго мы дѣлаемъ міръ внѣшній, или сказуемыя внѣшней причины нашихъ внутреннихъ состояній, называемыхъ внѣшними ощущеніями, и другой — изъ котораго мы дѣлаемъ свой собственный міръ, или сказуемыя духа. Послѣднія своимъ существованіемъ обязаны вообще не внѣшнимъ причинамъ, не впечатлѣніямъ на духъ отъ предметовъ ему стороннихъ или вещества, а его собственной внутренней энергіи, его самостоятельнымъ внутреннимъ операціямъ, его самобытнымъ внутреннимъ законамъ; но въ своемъ историческомъ происхожденіи они всецѣло обусловлены состояніями перваго порядка, изъ которыхъ мы дѣлаемъ сказуемыя вещества. Такимъ образомъ, каждое понятіе, каждое желаніе, каждое страстное волненіе, которое мы относимъ къ духу, какъ его сказуемыя, — въ своемъ возникновеніи, прямо или косвенно, условливаются предшествующими имъ состояніями, причина которыхъ лежитъ внѣ духа. На каждое состояніе, возбужденное внѣшнимъ образомъ, духъ отзывается другими состояніями, — операціями самобытными, изъ которыхъ, главнымъ образомъ, мы и дѣлаемъ его предикаты, и въ которыхъ всего болѣе отличаемъ его отъ внѣшняго или вещественнаго міра. Это — знаменитое ученіе Локка о рефлексіи» (стр. 35).

Понятно, что, только отличивъ явленія, и можно изучатъ ихъ; только признавъ ихъ самостоятельный характеръ, и можно остановиться на нихъ, какъ на предметахъ, подлежащихъ изслѣдованію. Самая возможность англійской психологіи основывалась на этомъ ученіи о рефлексіи.

«Локкъ показалъ», — пишетъ г. Троицкій, — «что существуетъ огромный классъ идей, которыя не даются внѣшними чувствами. Но эти идеи, или духовныя состоянія, неполучаемыя путемъ внѣшнихъ ощущеній, не суть какая либо готовая и прирожденная собственность духа, какъ думалъ Декартъ, а имѣютъ каждое свою исторію, начало своего существованія, подлежащее опытному, индуктивному изслѣдованію; и въ исторической судьбѣ каждаго высшаго проявленія духа должна быть отыскана минута, когда его существованіе было отзывомъ на предшествующія ему состоянія чувственныя. Это совершенно измѣнило все направленіе психологическихъ работъ; вниманіе психолога перестало направляться въ метафизическую область какого-то предсуществованія идей и убѣжденій за предѣлами дѣйствительной исторіи духа, а обратилось къ слабѣйшимъ, дѣтскимъ начаткамъ духовной жизни, изъ которыхъ постепенно и непрерывно и возрастаетъ все богатство духовнаго существованія; съ этимъ вмѣстѣ, индуктивной методѣ открылся тотъ необозримо-широкій просторъ анализа и изъясненія, которымъ, съ теченіемъ времени, такъ счастливо воспользовались изслѣдователи духа» (стр. 36).

Итакъ, сенсуализмъ не только не составляетъ послѣдствія ученія Локка, но даже прямо ему противоположенъ, прямо идетъ противъ самаго основнаго и существеннаго его пункта Любопытно въ этомъ отношеніи то обстоятельство, что, какъ открылъ г. Троицкій, нашлись сенсуалисты, которые ясно сознавали свое отступленіе отъ Ловка. Кондильякъ не сознвалъ этого; подобно Вольтеру, онъ воображалъ себя вѣрнымъ ученикомъ и продолжателемъ Локка. Въ доказательство, г. Троицкій приводитъ слѣдующее мѣсто изъ Traitй des sensations:

«Перипатетики принимали началомъ, что всѣ паши познанія происходятъ изъ внѣшнихъ чувствъ. Но всѣ были такъ далеки отъ сознанія этой истины, что ни одинъ изъ нихъ не умѣлъ раскрыть ее и, послѣ столькихъ столѣтій, сдѣлать это — значило еще сдѣлать открытіе».

«Беконъ, можетъ быть, первый замѣтилъ эту истину. Она составляетъ основаніе того творенія, въ которомъ онъ даетъ такіе превосходные совѣты въ интересѣ успѣха наукъ. Картезіанцы отвергли это начало съ презрѣніемъ, потому что судили о немъ только по сочиненіямъ перипатетиковъ. Наконецъ, Локкъ уловилъ его, и имѣлъ преимущество быть первымъ, который доказалъ его».

Такъ судили на континентѣ, извлекая изъ основаній Локка то сенсуализмъ, то матріализмъ. Ничего подобнаго не было въ Англіи. Въ ней также были сенсуалисты, но они не опирались на Локка. Именно основатель школы англійскихъ сенсуалистовъ, Давидъ Гертли (1704—1757) ясно указываетъ на то, что онъ отступаетъ отъ локковыхъ началъ. Г. Троицкій приводитъ изъ него слѣдующее мѣсто:

«Небезполезно будетъ изслѣдовать здѣсь, на сколько теорія, представляемая въ этихъ сочиненіяхъ, удалила меня, въ отношеніи къ логикѣ, отъ превосходнаго творенія Локка о человѣческомъ умѣ, творенія, которое оказало міру столь великія услуги, разсѣевая предразсудки и препятствія, замедлявшіе успѣхи положительной и полезной науки».

«И вопервыхъ, мнѣ кажется, что всѣ наши идеи, даже самыя сложныя, происходятъ изъ внѣшняго ощущенія, и что рефлексія не составляетъ особеннаго источника идей, какъ это думаетъ г. Локкъ» (стр. 105).

И такъ, въ Англіи Локка понимали, и отступленія отъ него могли повести только къ большему выясненію и дальнѣйшему развитію его началъ.

IV.

Ученіе Юма о причинной связи. Давидъ Юмъ обыкновенно считался и считается крайнимъ скептикомъ, который, исходя изъ началъ Бекона и Локка, и логически развивая эти начала до крайнихъ послѣдствій, достигъ до убѣжденія въ невозможности всякаго познанія. "Истинное познаніе, " — говоритъ Беконъ, — «есть познаніе изъ причинъ», и цѣль опыта есть не что иное, какъ познаніе причинной связи явленій. Между тѣмъ, Юмъ усомнился въ самомъ существованіи причинной связи, призналъ ее за простую привычку видѣть одно явленіе слѣдующимъ за другимъ. Если нѣтъ причинъ, то нечего намъ и познавать. Отъ этой точки повелъ свои изслѣдованія Кантъ, старавшійся найти возможность опыта, и возможность синтетическихъ сужденій а priori.

Такъ судятъ до сихъ поръ нѣмцы; но оказывается, что и эти сужденія сдѣланы съ чужой точки зрѣнія, съ той точки, на которой философъ ищетъ абсолютныхъ началъ и по мѣркѣ этихъ началъ судитъ объ опытѣ. Г. Троицкій разсказываетъ намъ, какъ въ Англіи юмовскія изслѣдованія причинной связи не только не уничтожили возможности познанія, а напротивъ, оказались «совершенно здравою теоріей», необходимымъ шагомъ для дальнѣйшаго развитія опытной науки о духѣ. Противъ теоріи Юма возставали Ридъ и Догальдъ Стюартъ; защитникомъ ея явился Броунъ, выставившій ее въ настоящемъ свѣтѣ и вполнѣ водворившій въ наукѣ.