Князь Антиох Кантемир (Стоюнин) — ДО

1867.

КНЯЗЬ АНТІОХЪ КАНТЕМИРЪ.

I.

Кантемиръ, какъ сатирикъ, довольно оцѣненъ въ нашей литературѣ, но о самой личности его свѣдѣнія такъ скудны, что по нимъ трудно было составить себѣ ясный образъ этого замѣчательнаго человѣка. Нѣкоторыя біографическія подробности, внесенныя въ каждый учебникъ, далеко не представляютъ тѣхъ данныхъ, по которымъ можно бы было опредѣлить его дѣятельность. А личность его невольно привлекаетъ къ себѣ уже тѣмъ, что онъ былъ едвали не самый образованный изъ того русскаго общества, которое первое воспиталось подъ вліяніемъ петровыхъ преобразованій.

Дѣдъ нашего сатирика, князь Константинъ, отличившійся въ XVII стол. военными талантами, получилъ въ 1684 г. отъ турецкаго султана въ управленіе Молдавію съ титуломъ господаря.

Заложникомъ въ Константинополѣ былъ оставленъ младшій сынъ его князь Димитрій, молодой человѣкъ, воспитанный подъ благотворнымъ вліяніемъ своей матери, женщины, по словамъ сына, «въ наукахъ отмѣнно знаменитой». Смѣненный своимъ старшимъ братомъ, княземъ Антіохомъ, въ 1691 году, онъ поспѣшилъ къ своему семейству въ Яссы, и вскорѣ послѣ смерти отца былъ единогласно выбранъ въ молдавскіе господари. Но этого народнаго избранія не утвердилъ султанъ. Молдавія досталась князю Дукѣ, который при помощи золота умѣлъ составить себѣ въ Константинополѣ сильную партію. Съ этого времени начинается тревожная жизнь Димитрія въ борьбѣ противъ разныхъ интригъ. Нѣсколько разъ онъ получалъ господарство и вновь лишался его, уступая хитрому противнику своему, валашскому господарю Бранковану. Въ такихъ превратностяхъ судьбы, безпрестанно опасаясь за участь свою и своего семейства, онъ находилъ еще время заниматься науками и тщательнымъ воспитаніемъ своихъ дѣтей. Человѣкъ умный, образованный, онъ зналъ нѣсколько языковъ, европейскихъ и восточныхъ, цѣнилъ науку и занимался литературою, оставивъ нѣсколько дѣльныхъ сочиненій. Въ походномъ журналѣ Петра Великаго 1711 г. о немъ замѣчается: «оный господарь человѣкъ зѣло разумный и въ совѣтахъ способный». Правнукъ его Бантышъ-Каменскій по семейнымъ преданіямъ говоритъ: «отмѣнная веселость въ поступкахъ и разговорахъ пріобрѣли ему любовь всѣхъ обществъ, коихъ онъ былъ украшеніемъ».

Переселясь въ Россію послѣ неудачнаго прутскаго похода въ 1711 г. съ женою и съ шестью малолѣтними дѣтьми во главѣ 4000 молдаванъ обоего пола, онъ успѣлъ выговорить себѣ у царя Петра особыя условія, которыя ставили его въ исключительное положеніе передъ прочими царскими подданными. Съ наслѣдственнымъ титуломъ свѣтлѣйшаго князя онъ сохранилъ право суда надъ выходцами-молдаванами и обезпечилъ личную свободу своихъ дѣтей особымъ условіемъ: «свободно ему, князю, ѣздить къ Москвѣ и въ иные городы, также и посланнымъ его, и сыновей своихъ послать для наукъ въ знатные городы и иныя христіанскія страны».

Младшій сынъ господаря, Антіохъ, на третьемъ году возраста оставилъ свою родную землю; слѣдственно разнообразныя впечатлѣнія этой эпохи не могли имѣть вліянія на его развитіе. Онъ развивался уже подъ впечатлѣніями русской жизни, охраняемый отъ вреднаго ея вліянія образованною семьею. Мать его, княгиня Смарагда (рожденная княжна Кантакузена изъ рода греческихъ императоровъ), была женщина умная и образованная. Любя чтеніе, она въ то же время строго исполняла всѣ семейныя обязанности и наблюдала сама за воспитаніемъ своихъ дѣтей. При малолѣтнихъ дѣтяхъ господаря въ качествѣ наставника былъ священникъ Анастасій Кондонди, который выѣхалъ вмѣстѣ съ ними изъ Молдавіи. Онъ училъ языкамъ греческому, древнему и новому, латинскому и итальянскому. Разумѣется, Антіохъ Кантемиръ еще въ дѣтствѣ знакомился съ этими языками, равно какъ съ молдавскимъ, турецкимъ и, конечно, русскимъ. Свое знаніе въ греческомъ языкѣ онъ уже выказалъ десятилѣтнимъ мальчикомъ въ 1718 году въ московской академіи, гдѣ онъ нѣкоторое время учился. Тамъ въ церкви въ присутствіи царя онъ произнесъ на греческомъ языкѣ похвальное слово святому Димитрію Фессалоникійскому, соименнику своего отца. Впрочемъ, здѣсь не лишнею будетъ догадка, что въ семействѣ Кантемира обычнымъ языкомъ былъ греческій, такъ какъ княгиня Смарагда была гречанка.

Не станемъ въ подробности повторять здѣсь анекдотъ, разсказанный Бантышъ-Каменскимъ объ одиннадцатилѣтнемъ Антіохѣ, котораго едва не убилъ родной отецъ передъ кабинетомъ Петра за то, что маленькій часовой задремалъ, стоя на часахъ у дверей въ покои монарха; только Петръ будто бы успѣлъ во-время остановить убійство. Съ того времени, продолжаетъ Б. Каменскій, ученіе князя Антіоха приняло другой видъ: онъ могъ свободно заниматься словесностью, имъ любимою.

Но руководитель его въ словесныхъ наукахъ, Анастасій Кондоиди, на слѣдующій годъ по приказанію царя былъ взятъ на государственную службу въ духовную коллегію, такъ какъ въ то время правительство весьма нуждалось въ людяхъ, знающихъ иностранные языки. Вслѣдствіе этого четыре брата, разумѣется, по распоряженію отца, обратились съ просьбою къ самому царю вывести ихъ изъ затруднительнаго положенія: «мы черезъ четыре уже мѣсяца, пишутъ они, безъ всякаго ученія пребываемъ; иного же (учителя) означенныхъ языковъ совершенно искуснаго имѣть не можемъ». Одинъ только былъ у нихъ на примѣтѣ для замѣны Кондоиди, это греческій попъ Либерій Колетіа, «понеже онъ вышерѣченныхъ языковъ предовольно искусенъ»; да и тотъ, замѣшанный въ дѣло царевича Алексѣя, былъ уже сосланъ въ Соловецкій монастырь. О немъ-то и просили братья отдать его на ихъ пароль съ тѣмъ, что по первому востребованію царя они всегда готовы будутъ «его поставить». Прошеніе подписано 17 февраля 1721.

Вмѣстѣ съ дѣтьми жаловался царю и самъ отецъ, что у него отняли учителя, котораго онъ привезъ съ собою изъ Молдавіи, и что другаго искуснаго обрѣсти невозможно; послать же дѣтей въ «европскія страны» онъ — не въ состояніи; «такимъ образомъ они, прибавляетъ отецъ, съ немалою моею и своею утратою время погубляютъ».

Впрочемъ, изъ нѣсколькихъ просьбъ его къ царю въ это время видно, что онъ былъ несовсѣмъ доволенъ своимъ положеніемъ.

Съ небольшимъ за годъ до этого, послѣ смерти княгини Смарагды, бывшій господарь, которому тогда уже было подъ шестьдесятъ лѣтъ, увидѣлъ въ Петербургѣ красавицу княжну Трубецкую, воспитанную по-европейски въ Швеціи, гдѣ былъ плѣнникомъ ея отецъ во все продолженіе шведской войны, увидѣлъ и плѣнился до того, что на старости вздумалъ снова жениться, даже перемѣнилъ свое національное полуазіатское платье на европейское и обрилъ бороду. Свадьба была сыграна и новобрачные открыто, на европейскій ладъ, на сколько это было возможно, стали жить въ Петербургѣ, куда были перевезены изъ Москвы и малолѣтнія дѣти Кантемира. Учитель, бывшій при нихъ, Иванъ Ильинскій, который занимался съ ними русскимъ языкомъ, сколько можно догадываться по его короткимъ замѣткамъ, исполнялъ въ домѣ Кантемира должность домашняго секретаря, а можетъ быть и составлялъ князю прошенія.

Отецъ возилъ съ собою повсюду своихъ дѣтей и прилежно слѣдилъ за ихъ научнымъ образованіемъ. Въ одной французской біографіи Антіоха говорится, что отецъ его всегда присутствовалъ при урокахъ своихъ дѣтей. Впрочемъ, онъ и самъ имѣлъ возможность сообщать имъ многое. По свидѣтельству Бантышъ-Каменскаго, любимыми занятіями его были исторія, архитектура, философія и математика, такъ что онъ за свои познанія былъ выбранъ въ члены берлинской академіи. И Петръ Великій наконецъ воспользовался его свѣдѣніями и просьбами наложить на него службу, гдѣ бы онъ могъ показать свое усердіе. Въ 1722 году открылся походъ въ Персію. Князь Димитрій, хорошо владѣвшій персидскимъ и турецкимъ языками, могъ быть при этомъ случаѣ очень полезенъ царю. И дѣйствительно Петръ ввѣрилъ ему вмѣстѣ съ Толстымъ управленіе походною канцеляріею и поручалъ ему составленіе разныхъ воззваній и манифестовъ къ жителямъ Персіи по персидски и по турецки, которые печатались подъ его же надзоромъ въ походной турецкой типографіи, бывшей въ полномъ распоряженіи Кантемира. Въ походъ съ собою, по обыкновенію, онъ взялъ и все свое семейство. Антіоху Кантемиру въ это время было четырнадцать лѣтъ. Съ нимъ вмѣстѣ былъ и русскій учитель его Ильинскій, по замѣткамъ котораго можно видѣть, что царь въ походѣ очень благоволилъ князю, не разъ посѣщалъ его въ Астрахани и Дербентѣ и поощрялъ его ученыя занятія.

По свидѣтельству Баера, малолѣтнему Кантемиру и самое путешествіе служило наукою. «Сверхъ безпрестаннаго чтенія, говоритъ онъ, самыя земли, черезъ которыя онъ проѣзжалъ, служили ему вмѣсто отверзтой книги, представляющей обычаи, нравы народовъ, комерцію и земныя произращенія, что все старался ему изъяснить своими разсужденіями родитель его».

Такимъ образомъ развивалась наблюдательность мальчика, которую онъ впослѣдствіи и выказалъ въ своихъ сатирахъ. Но не долго пришлось ему пользоваться уроками и заботами отца. Въ Астрахани молдавскій господарь заболѣлъ к поспѣшилъ въ свое малороссійское помѣстье Дмитровку, гдѣ и умеръ 21 августа 1723 года.

Въ своемъ завѣщаніи отецъ совѣтовалъ всѣмъ своимъ дѣтямъ особенно заботиться объ образованіи и назвалъ меньшаго сына «въ умѣ и наукахъ отъ всѣхъ лучшимъ».

Неизвѣстно отчего, онъ не любилъ старшаго сына, Матвѣя, и положительно устранилъ его отъ наслѣдства; но въ то же время, имѣя въ виду майоратъ, учреждаемый Петромъ Великимъ, не могъ раздѣлить имѣнія между прочими дѣтьми: нужно было назначить кого-нибудь одного. Родительское его сердце колебалось въ выборѣ и онъ предо ставилъ свое отцовское право императорской власти, указавъ ей на то основаніе, котораго она должна держаться въ своемъ приговорѣ: успѣхи въ наукахъ должны были рѣшить, кому владѣть наслѣдствомъ, и рѣшеніе должно послѣдовать тогда, когда всѣ братья придутъ въ совершеннолѣтіе. При этомъ отецъ особенно выставлялъ Антіоха, какъ юношу, обѣщающаго болѣе всѣхъ. На науки дѣтей онъ назначалъ по 3000 руб. въ годъ и просилъ государя оказать имъ милость и послать ихъ для образованія «въ иныя страны».

Черезъ девять мѣсяцевъ послѣ отцовской смерти Антіохъ Кантемиръ просилъ царя отпустить его учиться за границу. Очень рѣдко, вѣроятно, случалось Петру Великому читать подобныя прошенія; гдѣ юноша самъ просился отпустить его учиться въ чужія страны и притомъ назначая себѣ самый широкій планъ ученія. Но насъ не мало удивляетъ, почему это прошеніе осталось безъ всякаго послѣдствія. Конечно, царь зналъ Антіоха лично, не разъ посѣщая отца его, зналъ его любовь къ наукамъ, не могъ не одобрять его прекрасныхъ стремленій, и не смотря на все это, оставилъ его просьбу безъ исполненія. Было ли тому причиною несовершеннолѣтіе Кантемира или, можетъ быть, Петръ имѣлъ въ виду другія соображенія: въ это время онъ рѣшалъ вопросъ объ основаніи въ Петербургѣ академіи наукъ, которая предназначалась быть разсадникомъ учености въ его царствѣ при посредствѣ иностранныхъ ученыхъ. Онъ замышлялъ при академіи наукъ учредить университетъ и гимназію. Академія, какъ извѣстно, была открыта уже послѣ смерти Петра и Антіохъ Кантемиръ дѣйствительно является ученикомъ первыхъ членовъ академіи. Но объ его занятіяхъ мы можемъ только повторить общія фразы его біографовъ аббата Венути и Баера: Бернулли ознакомилъ его съ высшими вычисленіями математики, Больфингеръ съ законами физики, Баеръ раскрылъ передъ нимъ дѣянія царствъ и народовъ, а Гроссъ развивалъ благотворныя идеи нравоучительной философіи. Уроки послѣдняго особенно привлекали скромнаго юношу: нравоучительная философія была и навсегда осталась любимѣйшимъ предметомъ его занятій. «Она, говаривалъ часто Кантемиръ, научаетъ насъ познавать самихъ себя, поступать честно и сдѣлаться полезными обществу». Такъ какъ Венути писалъ біографію своего друга чуть не подъ его диктовку, то мы можемъ видѣть въ сказанныхъ фразахъ собственное признаніе Кантемира той пользы, какую ему принесли лекціи первыхъ ученыхъ петербургской академіи. Біографъ прибавляетъ: «Академія удивлялась превосходнымъ и обширнымъ способностямъ Кантемира и скоро выбрала его въ число своихъ членовъ, надѣясь современемъ имѣть его своимъ шефомъ».

При учрежденіи академіи былъ причисленъ къ ней въ званіи переводчика и русскій учитель Кантемира, Ильинскій, о которомъ въ послѣдствіи отзывался Тредьяковскій, что онъ былъ «праводушный, честный и добронравный мужъ, да и другъ другомъ нелицемѣрный». Умѣнье слагать стихи Кантемиръ перенялъ отъ своего учителя, котораго очень скоро и превзошелъ онъ. По преемству отъ него достался Кантемиру силлабическій стихъ, усовершенствованный имъ уже заграницей, когда нашъ писатель вздумалъ передѣлать свои сатиры, о чемъ мы будемъ говорить подробнѣе въ своемъ мѣстѣ. Первымъ литературнымъ его трудомъ былъ переводъ съ французскаго, какъ результатъ изученія этого языка.

Въ концѣ перевода приписаны слѣдующіе стихи переводчика къ читателю:

Первый трудъ мой въ французскомъ прими сей, друже,

Хотя неисправно, однако скончанный есть уже.

Вымирай, что недобро, исправя, что ясно,

Да трудецъ мой погубленъ не будетъ напрасно.

Что же въ немъ содержится, первый листъ являетъ,

Да обратитъ и да чтетъ, кто знати желаетъ.

Перевелъ се Антіохъ, званный Кантемиромъ,

Ты жъ впрочемъ многодѣтно да живеши съ миромъ.

Предпослѣдній стихъ предупреждаетъ всякую возможность сомнѣваться въ томъ, чьею рукою сдѣланъ переводъ. Обыкновенный пріемъ нашихъ старинныхъ грамотѣевъ обращаться къ читателю и просить его исправить погрѣшности, какія найдетъ онъ, перешелъ и къ Кантемиру. Намъ неизвѣстенъ ни итальянскій подлинникъ, ни французскій переводъ этой статейки, въ которой шутливымъ тономъ изображаются парижскіе нравы. Легкій сатирическій взглядъ автора, остроумныя сужденія разрѣшаютъ намъ вопросъ, почему Кантемиръ сдѣлалъ такой выборъ для своего упражненія во французскомъ и славянороссгйскомъ языкахъ. Этотъ трудъ имѣетъ связь съ его сатирическимъ настроеніемъ и потому заслуживаетъ полнаго вниманія біографа. По справедливости его слѣдуетъ назвать трудомъ ученическимъ: въ немъ переводчикъ слишкомъ придерживается выраженій оригинала, отчего языкъ его переполненъ галлицизмами; но въ немъ есть и свое относительное достоинство: онъ далеко не такъ запутанъ и тяжелъ, какъ языкъ у другихъ русскихъ переводчиковъ того времени. Переводъ Кантемира имѣетъ для насъ нѣкоторое значеніе и въ другомъ отношеніи: въ немъ мы встрѣчаемъ изображеніе такихъ нравовъ, обычаевъ и привычекъ, которые впослѣдствіи вошли и въ жизнь русскаго образованнаго общества и противъ которыхъ не разъ вооружалась русская сатира; иные же изъ нихъ замѣтны были уже и при Кантемирѣ, вывезенные къ намъ вмѣстѣ съ французскими кафтанами и париками.

Судя по стихамъ, адресованнымъ къ читателю, Кантемиръ, какъ видно, имѣлъ въ виду напечатать этотъ переводъ, но что ему помѣшало издать его, мы не знаемъ. Первымъ печатнымъ трудомъ его слѣдуетъ считать «Симфонію на псалтырь» изданную въ 1727 году. Эта работа обращаетъ на себя вниманіе религіознымъ расположеніемъ восемнадцатилѣтняго автора и необыкновеннымъ терпѣніемъ, какое требуется для составленія подобной книги.

По всей вѣроятности, мысль заняться этою работою внушена ему учителемъ его Ильинскимъ, который самъ трудился надъ составленіемъ симфоніи на четвероевангеліе и дѣянія апостольскія, напечатанной уже въ 1733 году. Подъ его надзоромъ или руководствомъ Кантемиръ окончилъ свой трудъ еще въ 1726 году. Намъ кажется, что и надъ посвященіемъ Екатеринѣ I въ началѣ книги много трудилось перо Ильинскаго, которому уже не въ первый разъ приходилось писать высокимъ слогомъ, т. е. набирать громкія, трескучія фразы даже въ ущербъ здравому смыслу. По крайней мѣрѣ, языкъ этого посвященія рѣзко отличается даже отъ предисловія къ той же книгѣ, хотя и въ немъ рѣчь не совсѣмъ похожа на языкъ, какимъ обыкновенно писалъ Кантемиръ. Изъ всего велерѣчиваго посвященія намъ понятно только, что «трудокъ сей прилежности паче неже остроумія указаніемъ есть.... сочинися аки бы самъ собою; за частое во священныхъ псалмопѣніяхъ упражненіе, ими же богодухновенный царь Давидъ всевышнему Богу хвалу воспѣваше и божественная прославляше благодѣянія». Содержаніе и цѣль книги высказывается въ предисловіи.

Не льзя не замѣтить, что практическое или реальное направленіе Кантемира выказалось и въ этомъ трудѣ его, какъ ни безплоденъ кажется онъ съ перваго взгляда: авторъ думалъ принести практическую пользу тѣмъ, кто любилъ ссылаться на фразы библіи, а такихъ въ то время было довольно не только между духовными, но и между свѣтскими лицами. {

Съ изданіемъ «Симфоніи» связывается эпизодъ, который не имѣетъ особеннаго значенія въ жизни Кантемира, но по которому мы можемъ судить, какое понятіе имѣли въ то время о литературной собственности.

Въ 1726 году въ іюлѣ мѣсяцѣ Кантемиръ представилъ Екатеринѣ I рукопись своего труда съ просьбою приказать напечатать въ петербургской типографіи. 2 ноября императрица передала рукопись директору типографіи Абрамову, который не мѣшкая и пустилъ ее въ наборъ. Такъ какъ книги, печатаемыя по именному указу, составляли собственность не автора, а типографіи, то Кантемиръ, желая имѣть десять экземпляровъ своего труда, прислалъ въ типографію полторы стопы книжной бумаги съ просьбою сдѣлать на его имя десять оттисковъ. Печатаніе книги замедлилось сношеніемъ Абрамова съ духовнымъ управленіемъ, отъ котораго онъ зависѣлъ: ему не было сказано, сколько экземпляровъ слѣдуетъ напечатать. Такъ какъ и духовное управленіе также не отвѣчало на его вопросъ, то онъ распорядился самъ, приказавъ отпечатать 1,250 книгъ. Такимъ образомъ книга печаталась цѣлый годъ и вышла въ свѣтъ уже послѣ смерти Екатерины.

Абрамовъ забылъ, что существуетъ императрицинъ указъ, запрещавшій безденежно раздавать книги изъ типографіи, и поспѣшилъ поднести по экземпляру «Симфоніи» Петру II и его сестрѣ Натальѣ Алексѣевнѣ, а затѣмъ роздалъ еще девять экземпляровъ членамъ верховнаго совѣта и синода. Самъ же авторъ не получилъ ни одной книги. Абрамовъ объявилъ, что безъ указу не можетъ исполнить его желанія, не смотря на то, что бумага его пошла въ дѣло. Тогда Кантемиръ подалъ просьбу, въ которой объяснивъ все дѣло, просилъ «дабы повелѣно было оныя новонапечатанныя книги отдать ему, нижепоименованному лейбъ-гвардіи Преображенскаго полку ѳендрику, князю Антіоху Кантемиру».

Просьба не осталась безъ послѣдствія. Отъ Абрамова потребовали отчета. Оказалось, что недостаетъ одиннадцати книгъ. Директоръ типографіи признанъ виноватымъ и въ наказаніе ему вмѣсто жалованья за январскую и майскую трети велѣно выдать тѣми книгами, «которыхъ онъ множество безъ указу самовольно напечаталъ, а за взятую у господина Кантемира на напечатаніе оныхъ книгъ бумагу отдать тѣми книгами по истинной цѣнѣ, а именно четыре книги безъ удержанія». (Библіографичес. Записки 1858 г., № 17, статья Пекарскаго).}

Въ-это же время, надо полагать, Кантемиръ началъ писать тѣ любовныя пѣсенки, о которыхъ онъ вспоминалъ въ своей четвертой сатирѣ. Онѣ не дошли до насъ, но едвали мы ошибемся, если скажемъ, что образцомъ ему служили французскія пѣсни, такъ какъ въ это время онъ знакомился съ французской литературой и, разумѣется, какъ юноша, увлекался страстными, а иногда и циническими изображеніями любви, тѣмъ болѣе, что женщина и въ позднѣйшіе годы сильно привлекала его.

Такимъ образомъ заявивъ свой талантъ, Кантемиръ вступаетъ въ жизнь и дѣлается дѣятельнымъ членомъ общества. Образованіе его было дѣйствительно основательное: знаніе языковъ и литературъ древнихъ и новыхъ, близкое знакомство съ священнымъ писаніемъ, большая начитанность, развившаяся любовь къ наукамъ — все это выдвигало его предъ всѣми. Нравственное направленіе, данное ему съ дѣтства отцемъ его, онъ выразилъ въ послѣдствіи въ VIII сатирѣ въ 43—60 стихахъ.

Чтобы рѣзче опредѣлить общественную и политическую дѣятельность Кантемира, намъ необходимо сдѣлать общій очеркъ тогдашняго положенія дѣлъ и выяснить отношенія нашего писателя ко всѣмъ дѣйствовавшимъ личностямъ.

II.

По смерти Петра въ синодѣ засѣдали два равноправные вице-президента, два старинные врага, Феофанъ Прокоповичъ и Феофилактъ Лопатинскій.

Феофанъ, умный, хитрый, многосторонне образованный, честолюбивый, дѣятельный, принадлежитъ къ числу тѣхъ страстныхъ натуръ, которыя ищутъ жизни въ движеніи впередъ, которыя создаютъ себѣ лучшіе идеалы для будущаго и, увлекаясь ими, стремятся къ нимъ всѣми силами своей души. Изъ такихъ натуръ выходятъ всегда реформаторы; во времена революцій они быстро возвышаются и дѣлаются передовыми людьми, предводителями.

Еще въ юности, безвѣстнымъ, бѣднымъ ученикомъ на пути въ Римъ, Феофанъ познакомился съ жизнію нѣсколькихъ чужеземныхъ странъ, съ которою могъ сравнить русскую одностороннюю жизнь, лишенную многихъ интересовъ европейской жизни. Въ Римѣ, своимъ умомъ, любознательностью, остротою, настойчивостью въ трудѣ, онъ обратилъ на себя вниманіе образованнѣйшихъ іезуитовъ, которые истощили много убѣжденій, чтобы привлечь юнаго ученика на свою сторону. Но умъ его былъ не таковъ, чтобы поддаться этимъ убѣжденіямъ: ища жизни, а не схоластики, ее сковывающей, онъ уже не полюбилъ всѣхъ схоластическихъ мудрствованій и занялся изученіемъ писателей древнихъ и христіанскихъ. На ряду съ отцами церкви греческой и римской онъ знакомился съ Демосфеномъ, Цицерономъ, Виргиліемъ, Овидіемъ и со многими другими классическими поэтами, сатириками, ораторами, историками; внимательно разсматривалъ памятники древности, и не только не увлекся «папежскимъ духомъ» (какъ онъ называетъ католичество), которымъ его хотѣли увлечь, но напротивъ, развилъ въ себѣ сатирическій духъ, и наконецъ явился въ кіевскую академію самостоятельнымъ дѣятелемъ. Реформаторскія стремленія онъ сначала выказалъ безъ всякой связи съ петровой реформою. Пока Петръ боролся съ шведскимъ королемъ, онъ занималъ скромную кафедру преподавателя философіи и богословія въ кіевской академіи. И скоро слушатели Феофана съ восторгомъ стали разносить по всему юго-западному краю вѣсти о новомъ изложеніи богословія. Дошло это и до Москвы, и ужаснулись московскіе схоластики смѣлости кіевскаго іеромонаха и единогласно осудили его въ отступничествѣ отъ православія. Въ другое время, конечно, онъ былъ бы задавленъ, несмотря на всю свою энергію; но реформаторскій духъ Петра далъ ему опору въ борьбѣ и направленіе его наклонностямъ. Уже въ то время сатирической и презрительной насмѣшкой поражалъ онъ ханжество и невѣжество поповъ и монаховъ (poporum et monachorum). Даже и характеромъ онъ былъ сходенъ съ Петромъ: холерико-сангвиническаго темперамента, съ сатирическимъ взглядомъ, развившимся вслѣдствіе противорѣчія узкой дѣйствительности съ его живымъ идеаломъ, онъ любилъ, подобно Петру, веселую и разнообразную жизнь, ни на мигъ не забывая дѣла. Первая встрѣча этихъ двухъ личностей, столь родныхъ по духу, была въ 1706 г., когда Феофанъ въ качествѣ префекта академіи встрѣчалъ царя въ кіевскомъ софійскомъ соборѣ привѣтственною рѣчью. Въ ней ораторъ уже во многомъ отступаетъ отъ прежнихъ безжизненныхъ пріемовъ и вноситъ въ нее то, что дѣйствительно могло имѣть интересъ для Петра, посѣтившаго Кіевъ. Петръ, умѣвшій такъ хорошо угадывать способныхъ людей, не могъ и тогда не замѣтить такой личности, какъ Феофанъ. Черезъ двѣ недѣли послѣ полтавской битвы Прокоповичъ снова встрѣчаетъ царя поздравительною рѣчью, которая по царскому приказу тогда же и была напечатана вмѣстѣ съ латинскимъ переводомъ. Затѣмъ черезъ два года царь беретъ его съ собою въ прутскій походъ, и въ это-то время, конечно, слушая его проповѣди, могъ узнать ближе его стремленія. Но по мѣрѣ того, какъ проповѣдникъ сближался съ Петромъ, все болѣе и болѣе расходился съ высшими представителями своего сословія. Въ 1712 г. онъ написалъ книгу «Объ игѣ неудобоносимомъ», которая сталкиваетъ его съ прежнимъ его школьнымъ товарищемъ, Феофилактомъ Лопатинскимъ, и ставитъ обоихъ во взаимныя враждебныя отношенія. Эта враждебность потомъ обращается въ борьбу на смерть, когда оба сходятся на одной дорогѣ во главѣ русскаго духовенства, какъ первые члены синода.. Они учились вмѣстѣ въ Кіевѣ и за границей, потомъ вмѣстѣ учили въ кіевской академіи, но совершенно расходились въ своихъ взглядахъ и убѣжденіяхъ. Феофилактъ также былъ человѣкъ умный и ученый, но не имѣлъ той страстности, той изворотливости, какими былъ одаренъ Прокоповичъ, а главное, былъ чуждъ всякихъ реформаторскихъ стремленій, держался старыхъ порядковъ, признавая авторитетъ старины. Не чуждый честолюбивыхъ увлеченій, онъ былъ въ то же время кротокъ, довѣрчивъ, простъ и считалъ своимъ священнымъ долгомъ защищать православіе отъ всякихъ нападковъ и искаженій. Явившись дѣятелемъ въ эпоху революціонную, когда иностранцы разныхъ вѣроисповѣданій наполняли войска и исправляли разныя гражданскія и государственныя должности, когда раскольники предъявляли свои толки, когда между самыми православными получали силу нѣкоторыя мнѣнія, не совсѣмъ согласныя съ тогдашнею богословскою наукою, когда самъ царь показывалъ полную религіозную терпимость, Феофилактъ съ совершенною добросовѣстностью, безъ всякой задней мысли хотѣлъ быть стражемъ церкви. Но онъ не запятналъ себя доносами, обычными въ то время, а вооружался литературнымъ оружіемъ, думая сочиненіями остановить разливъ ложныхъ, по его мнѣнію, ученій. И въ предѣлахъ литературныхъ онъ въ самомъ дѣлѣ былъ силенъ; но онъ по своей простотѣ не предвидѣлъ, что въ то время литературная полемика легко доводила до тайной канцеляріи, гдѣ занимались особенною, спеціальною литературою, заставляя на дыбѣ подъ кнутомъ и раскаленными вѣниками сочинять диссертаціи на заданныя темы. Внѣ литературы Феофилактъ былъ не способенъ на борьбу, по своей прямотѣ и недальновидности. Въ этомъ случаѣ онъ и Феофанъ Прокоповичъ бы ли совершенною противоположностью одинъ другому. Прокоповичъ, по словамъ Бантыжъ-Каменскаго, соединялъ съ даромъ слова искусство утонченнаго политика, тогда какъ Лопатинскій терялся въ затруднительныхъ обстоятельствахъ. Онъ возвысился, пока подъ защитою Петра могъ дѣйствовать въ литературной Сферѣ. Петръ, пользуясь его богословскою ученостью, поручалъ ему писать нѣкоторыя религіозныя сочиненія и хладнокровно смотрѣлъ на полемическія выходки архипастырей, если онѣ не касались политики. Но со смертію Петра, когда эти религіозныя страсти, а съ ними и честолюбивыя стремленія удерживать было некому, когда Феофилактъ волей неволей долженъ былъ выдти изъ ограниченной сферы литературной полемики, онъ не могъ устоять передъ искусными политиками, обнаруживъ безхитростно свои симпатіи къ старому порядку.

Еще бывъ ректоромъ московской академіи, Феофилактъ считалъ не совсѣмъ православнымъ богословское ученіе Прокоповича, которое раздавалось съ кіевской академической кафедры. Онъ ждалъ случая, чтобы приняться за перо противъ такого ученія, и случаи не замедлилъ представить самъ Феофанъ своею книгою «Объ игѣ неудобоносимомъ». Она вызвала сочиненіе Лопатинскаго «Иго Господне — благо», которое ясно показало Феофану враждебное отношеніе къ нему ученаго московскаго духовенства за его реформаторскія стремленія. Оно еще сильнѣе обнаружилось, когда черезъ четыре года Феофанъ былъ вызванъ въ Петербургъ, чтобы вѣдать духовными дѣдами псковской епархіи. Взволновалось не только духовенство, но вся партія стараго порядка, всѣ сторонники царевича, какъ-будто предугадывая новую силу, которая шла въ союзъ съ Петромъ. И они не обманулись. Прокоповичъ сразу понялъ, гдѣ ему нужно искать точку опоры. Онъ не задумался стать на сторону Петра и слилъ съ его стремленіями свои реформаторе кія стремленія: небольшой ручеекъ нашелъ себѣ исходъ въ большомъ потокѣ и раздѣленіе сдѣлалось невозможнымъ. Попавъ въ эту революціонную струю, Прокоповичъ долженъ былъ отстаивать всѣ ея интересы, понявъ очень хорошо, что съ ними тѣсно соединяется его собственное «быть или не быть». И вотъ въ Петербургѣ, въ ожиданіи царя, который былъ тогда за границею, Феофанъ говоритъ рѣчь за рѣчью, объясняя благодѣтельное значеніе царевой реформы. Онъ сравниваетъ новую Россію со старою, отдавая первой преимущество во всемъ; доказываетъ пользу путешествій по образованнымъ землямъ, выставляя важное значеніе путешествія самого царя; враждебно относится ко всѣмъ старымъ идеаламъ жизни и съ увлеченіемъ рисуетъ новые, возникшіе на европейской почвѣ, приносящіе съ собою интересы науки и искусства. Дѣйствительно, новымъ словомъ, новымъ духомъ вѣетъ отъ всѣхъ этихъ проповѣдей несмотря на ихъ искуственную, реторическую оболочку. Свои доказательства, логическіе выводы ораторъ нерѣдко смѣняетъ насмѣшкой, сатирой, не стѣсняясь никакими картинами, никакими выраженіями. Онъ сразу заявилъ въ себѣ энергическую силу, о которой только по слухамъ до тѣхъ поръ знали приверженцы старины, такъ сухо принявшіе его въ Москвѣ и въ Петербургѣ.

Нельзя было мѣшкать; нужно было какъ нибудь подавить эту силу. И вотъ почти все высшее духовенство, и во главѣ его санъ блюститель патріаршаго престола, старикъ Стефанъ Яворскій, заговорили вслухъ, что богословское ученіе Проковича не православное, а лютеранское, что онъ хочетъ внести въ нашу церковь ересь. Составилось донесеніе самому царю, которому выставлялось на видъ, что Феофанъ самъ «наложилъ на себя препятствіе ко святому, великому архіерейскому сану, проповѣдуя въ Кіевѣ ученіе не согласное съ православной церковью». Но уже этимъ донесеніемъ они выказали себя не въ благопріятномъ свѣты зачѣмъ же они молчали прежде, если ученіе Феофана было вредно? зачѣмъ возстали только тогда, когда увидѣли силу, грозящую ихъ собственнымъ интересамъ? Феофанъ былъ поставленъ въ затруднительное положеніе; но съ помощью царя обвинители его офиціально отказались отъ своихъ обвиненій, и въ 1718 г. онъ былъ посвященъ въ санъ псковскаго епископа. Враги его явно обнаружились; онъ затаилъ свою злобу, которой впослѣдствіи далъ широкій просторъ. Теперь онъ только воспользовался начавшимся судомъ надъ царевичемъ, въ дѣла котораго оказались замѣшанными Стефанъ Яворскій и многіе изъ высшаго духовенства. Онъ написалъ Слово о власти и чести царской, которымъ поразилъ противниковъ своихъ и петровыхъ, съ явными намеками на личности.

Петръ хорошо понялъ реформаторскій духъ Феофана Прокоповича, и никому другому, а ему поручилъ составить духовный регламентъ, который долженъ былъ преобразовать церковное управленіе. Хотя патріарха у насъ не было уже двадцать почти лѣтъ, но праздный престолъ его существовалъ и въ средѣ духовенства идея о патріаршествѣ не исчезала. Стефанъ Яворскій до самой смерти (1722) мечталъ быть патріархомъ; равнымъ образомъ митрополитъ Крутицкій Игнатій Смола, получивъ въ свое управленіе патріаршій духовный приказъ (1719), считалъ себя кандидатомъ въ патріархи. Сторонники царевича и Евдокіи Лопухиной, разсчитывая на успѣхъ, также возбуждали честолюбіе въ разныхъ духовныхъ лицахъ. Феофанъ въ началѣ своего регламента поразилъ своихъ ненавистниковъ въ самое сердце, напавъ на идею патріаршества, доказавъ, что нѣтъ нужды возстановлять его въ Россіи, и все это представилъ въ такихъ ловкихъ формахъ, какъ-будто имѣлъ въ виду разъяснить только предѣлы власти правительствующаго синода. Здѣсь онъ даже нерѣдко впадаетъ въ сатирическій тонъ, намекая на разныя личности, не щадя и старика Яворскаго, который, произнося проповѣди, размахивалъ руками. О всѣхъ этихъ кандидатахъ въ патріархи, которыхъ, конечно, онъ зналъ по имени, онъ замѣчаетъ, что они «склонны къ бунтамъ, воспріемля надежды высокія, что они, неосновательные мудрецы, равнаго чина людей ненавидятъ, и если кто въ ученіи похваляемъ, того всячески тщатся предъ народомъ и у властей обнести и охулити». Явно, что оскорбленный Феофанъ не забылъ тѣхъ обвиненій, которыя писались и распускались о немъ изъ устъ его собратьи.

Можно себѣ представить, какое озлобленіе противъ него копилось во всѣхъ духовныхъ лицахъ, во всѣхъ врагахъ новыхъ порядковъ. Прежнее обвиненіе его въ лютеранствѣ ходило изъ устъ въ уста и переходило въ народъ; стали являться тайныя сочиненія и пасквили, направленные противъ его личности. Но Прокоповичъ не безпокоился о своей защитѣ: онъ былъ безопасенъ подъ сѣнью Петра, который умѣлъ сдерживать эту церковную вражду въ строгихъ предѣлахъ. Совсѣмъ въ другомъ положеніи оказался Феофанъ со смертію Петра, когда нужно было самому заботиться о своей безопасности. Онъ увидѣлъ себя совершенно одинокимъ въ средѣ духовенства, передъ которымъ сдѣлался отвѣтственнымъ въ церковной реформѣ. Онъ увидѣлъ, что ему теперь нужна вся энергія его души, чтобы отстаивать новые порядки, что борьба должна быть на смерть, что малѣйшая уступка съ его стороны повлечетъ за собою собственную его гибель. Положеніе дѣйствительно трагическое, изъ котораго можно было выдти только по кровавой дорогѣ. Еще при Петрѣ, охотно сближаясь съ иностранцами, какъ представителями новоевропейской жизни, интересовъ науки и революціоннаго движенія, Феофанъ теперь окончательно примкнулъ къ нимъ, разсчитывая на ихъ положеніе въ Россіи, которое обязывало поддерживать новые порядки, такъ какъ они сами были выдвинуты въ государствѣ тѣмъ же революціоннымъ движеніемъ. Они также должны были употребить всѣ силы, чтобы поддержать созданіе Петра, иначе усилившаяся реакція должна была поглотить ихъ.

Конечно, это сближеніе съ иностранцами, преимущественно съ лютеранами, еще болѣе раздуло молву, что псковскій (а потомъ новогородскій) архіепископъ зараженъ лютерскою ересью. Католики, разсчитывая на возможность соединенія церквей въ пользу папы и зная въ Феофанѣ явнаго противника этому, примкнули къ старо-русской партіи, и такимъ образомъ снова смѣшались и политическіе и религіозные интересы. Сообщительный Феофанъ своимъ веселымъ нравомъ нравился иностранцамъ-лютеранамъ, которые въ своихъ запискахъ отзываются о немъ съ самой выгодной стороны: они называютъ его умнѣйшимъ и образованнѣйшимъ въ средѣ русскаго духовенства, а Берхгольцъ представляетъ его и какъ веселаго собесѣдника за стаканомъ вина.

Итакъ, со смертію Петра Феофанъ быстро разсчиталъ, какую позицію нужно занять ему. Первое время онъ находилъ нѣкоторую опору въ Екатеринѣ, которая знала объ его дѣятельномъ участіи при ея избраніи и оказывала ему довѣренность. Для своего обезпеченія ему прежде всего нужно было занять первое мѣсто въ синодѣ, которое при смерти Петра занималъ новогородскій архіепископъ Феодосій, человѣкъ вспыльчивый и честолюбивый. Ему казалось возможнымъ возобновить патріаршество и самому стать патріархомъ. Ужъ одно это ставило его въ недружелюбныя отношенія къ Феофану, который неусыпно слѣдилъ за всѣмъ и зорко стоялъ на стражѣ. Неумѣренныя домогательства, раздражительность, вспыльчивость и грубость Феодосія помогли Феофану. По приказанію императрицы Феодосіи преданъ суду, и при участіи Феофана написанъ указъ объ его ссылкѣ съ лишеніемъ архіерейства за оскорбленіе величества. Феофанъ сдѣлался первымъ, имѣя товарищемъ Феофилакта Лопатинскаго, который стоялъ на стражѣ православія съ перомъ въ рукахъ, замышляя и теперь на Феофана литературную атаку. Другихъ замысловъ у него не было: кротость, прямодушіе, честность — вотъ тѣ качества, за которыя всѣ его уважали. Реакція новымъ порядкамъ готовилась втайнѣ, такъ какъ Екатерина считала своимъ долгомъ поддерживать дѣло Петра, а Меньшиковъ, ставшій во главѣ правительства, иначе не могъ и думать, не противорѣча даже своимъ личнымъ интересамъ. По тайная подземная борьба сдѣлалась ощутительнѣе, чѣмъ при Петрѣ Великомъ. Противники его видимо усиливались, питая надежду восторжествовать. Понемногу стали возвышаться и получать значеніе лица, бывшія въ немилости въ предшествовавшее царствованіе, а въ синодъ входили новыми членами прежніе опальные и явные враги Феофана Прокоповича. Между послѣдними Георгій Дашковъ, епископъ ростовскій, сдѣлался третьимъ членомъ. На немъ мы также должны остановиться, такъ какъ и онъ имѣетъ отношеніе къ нашему сатирику, что увидимъ далѣе.

Происхожденіе Дашкова довольно темное. Носились слухи, что онъ въ молодости, совершивъ какое-то злодѣяніе, бѣжалъ отъ казни въ Польшу. Но въ 1706 г. онъ уже является монахомъ-строителемъ троицкаго монастыря и оказываетъ важную заслугу, помогая Шереметеву въ усмиреніи астраханскаго мятежа. Съ этихъ поръ онъ постоянно былъ на виду у царя, въ то же время дѣйствовалъ и самъ разными сближеніями съ сильными лицами и интригами, такъ что въ 1718 году получаетъ санъ епископа ростовскаго. Онъ былъ изъ неученыхъ, а потому и на ученость смотрѣлъ съ подозрѣніемъ; не любилъ ученыхъ, а съ тѣмъ вмѣстѣ простиралъ свою нелюбовь и на всѣхъ малороссійцевь, т. е. тѣхъ, которые получили образованіе въ кіевской академіи. Понятно, что уже по одному этому онъ смотрѣлъ недружелюбно на Феофана Прокоповича. Человѣкъ честолюбивый и завистливый, съ природнымъ умомъ, съ энергической настойчивостью, способный къ интригамъ всякаго рода, въ связи съ партіею Лопухиныхъ, Долгорукихъ, Голицыныхъ, Трубецкихъ, всѣхъ тѣхъ, у которыхъ были политическія цѣли встать въ оппозицію революціонному правительству, онъ могъ быть очень опаснымъ врагомъ Феофана. И въ 1725 г., по смерти Петра, именнымъ указомъ императрицы онъ былъ опредѣленъ въ синодъ третьимъ архіереемъ. Когда снова былъ поднятъ вопросъ о монастырскихъ имѣніяхъ, онъ энергически возсталъ за церковную собственность и представилъ императрицѣ письменный протестъ, въ которомъ объявляетъ, что «судей и приказныхъ не накормишь, иностранныхъ не наградишь, а богадѣленъ и нищихъ не обогатишь, а монастыри чуть не богадѣльнями стали, также архіереи и прочіе духовные бродятъ такъ, какъ бывало иностранные, или и хуже, ибо служителей и требъ до церковной службы довольства не имѣютъ и приходятъ въ нищіе». Но революціонная партія восторжествовала въ этомъ дѣлѣ.