Клод Бернар о методе опытов (Страхов) — ДО

КЛОДЪ БЕРНАРЪ О МЕТОДѢ ОПЫТОВЪ.

1867.

(Введеніе къ изученію опытной медицины. Клода Бернара. Переводъ Н. Страхова. Спб. 1866).

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Клодъ Бернаръ — одинъ изъ первыхъ представителей физіологіи въ настоящее время. Только два имени могутъ быть поставлены наряду съ его славнымъ именемъ, именно, Дибуа-Реймонъ — нѣмецъ, профессоръ берлинскаго университета, знаменитый изслѣдованіями электрическихъ явленій въ нервахъ, и Гельмгольцъ — профессоръ въ Гейльдебергѣ, извѣстный изысканіями тоже по части нервовъ, въ особенности же по части органовъ чувствъ. Что касается до Фохта, Молешотта и Бюхнера, которымъ такъ посчастливилось на святой Руси прослыть за великихъ знатоковъ человѣческаго организма, то они занимаютъ въ наукѣ очень скромное мѣсто. Бюхнеръ даже едва-ли можетъ быть причисленъ къ ученымъ; его имя навѣрное не попадетъ ни въ одну ученую книгу по естественнымъ наукамъ, и будетъ встрѣчаться развѣ только въ философскихъ сочиненіяхъ. Послѣднее вовсе не составляетъ особой чести, ибо нѣтъ книгъ, которыя бы такъ часто были вполнѣ нужды философіи и всякой науки, какъ книги, носящія названіе философскихъ; съ другой стороны, даже истинно философскія сочиненія бываютъ обязаны трактовать о человѣческихъ глупостяхъ, какъ о явленіяхъ, необходимо сопровождающихъ человѣческую разумность.

Быть представителемъ науки — дѣло великое. Это значитъ — быть воплощеніемъ научнаго духа, сливаться съ жизнью науки. Науки, какъ легко замѣтитъ всякій знакомый съ ними, обладаютъ очень крѣпкою самобытностію, очень ясною самостоятельною жизнью. Онѣ представляютъ лучшіе примѣры жизненнаго развитія. Онѣ возрастаютъ постепенно, и слѣдовательно, медленно; каждый шагъ ихъ есть непремѣнно шагъ къ усовершенствованію; каждая новая форма ихъ не просто отрицаетъ старыя формы, а поглощаетъ ихъ въ себѣ и сохраняетъ ихъ существенное содержаніе. Науки, какъ всѣ живыя явленія, страшно консервативны; онѣ ничего не уступаютъ времени безъ боя и упорнаго сопротивленія. Въ то же время онѣ неудержимо прогрессивны; ничто не въ силахъ остановить ихъ развитія; ихъ потребности созрѣваютъ медленно, но обнаруживаются съ неодолимою силою.

И такъ, быть представителемъ науки, значитъ — носить въ себѣ очень мощный духъ. Это значитъ, воплощать въ себѣ очень твердыя начала, очень правильныя и прочныя стремленія ума. Поэтому, весьма поучительно разсматривать убѣжденія такихъ людей; самыя ихъ ошибки могутъ повести къ важнымъ заключеніямъ.

Клодъ Бернаръ очень живо чувствуетъ свою близость къ наукѣ, свое сліяніе съ нею, и потому свое право говорить отъ ея имени. «Въ ученомъ изслѣдованіи», — говоритъ онъ, — «малѣйшіе пріемы имѣютъ величайшую важность. Счастливый выборъ животнаго, извѣстнымъ образомъ устроенный инструментъ, употребленіе одного реактива вмѣсто другаго — часто достаточны для того, чтобы разрѣшить самые высокіе общіе вопросы. Однимъ словомъ, величайшія научныя истины имѣютъ свои корни въ подробностяхъ опытнаго изслѣдованія, составляющихъ нѣкотораго рода почву, на которой эти истины развиваются. Нужно воспитаться и пожить въ лабораторіяхъ, чтобы понять важность всѣхъ этихъ подробностей изслѣдованія, столь часто игнорируемыхъ и презираемыхъ ложными учеными, которые даютъ себѣ титулъ обобщителей. Никто не можетъ дойти до обобщеній дѣйствительно плодотворныхъ и свѣтоносныхъ, если не будетъ самъ дѣлать опытовъ» (стр. 18).

Новая книга Бернара представляетъ трактатъ о методѣ опытовъ, — трактатъ очень полный и обстоятельный. Интересъ этого сочиненія мы вполнѣ поймемъ только тогда, когда вспомнимъ, какой мастеръ въ этомъ методѣ самъ авторъ. Начиная съ 1854 года, Клодъ Бернаръ читаетъ въ Collège de France физіологическія лекціи, непрерывно сопровождаемыя опытами. И такъ какъ онъ владѣетъ этимъ орудіемъ изслѣдованія совершенно твердо и искусно, то вмѣсто простыхъ лекцій у него выходитъ — непрерывный рядъ открытій, происходитъ правильная, постоянно плодотворная работа правильное воздѣлываніе поля науки.

Въ настоящей книгѣ Клодъ Бернаръ объясняетъ намъ тайну этихъ удивительныхъ успѣховъ. Онъ желаетъ передать другимъ свое искусство. Въ особенности его увлекаетъ мысль — внушить свой методъ тѣмъ, кто занимается медициной. Вотъ почему онъ и назвалъ свою книгу — Введеніемъ къ изученію опытной медицины. Медицина, какъ извѣстно, весьма несовершенная наука, и ея дѣятели издавна и постоянно страдаютъ недостаткомъ истиннаго научнаго духа. Клодъ Бернаръ приводитъ по этому случаю анекдотъ, показывающій, что дѣйствительные ученые иногда даже не могутъ считать медиковъ настоящими собратами по наукѣ. Когда Лапласъ предлагалъ допустить въ парижскую академію наукъ медиковъ, ему возражали, что медицина не наука. Онъ не сталъ отрицать этого, но сказалъ, что ему желательно, «чтобы медики обращались съ учеными» (стр. 273). Имѣя въ виду медиковъ, Клодъ Бернаръ борется съ тѣми уклоненіями отъ научнаго духа, которыя встрѣчаются въ медицинѣ, и излагаетъ свой взглядъ со всевозможною подробностію, не пропуская и того, что «можетъ показаться элементарнымъ — людямъ, занимающимся физико-химическими науками» (стр. 87). Дѣло идетъ ни больше ни меньше, какъ объ основаніи истинно-научной медицины.

«Вся будущность опытной медицины», — говоритъ онъ, — "зависитъ отъ созданія метода изысканій, который съ пользою прилагался бы въ изученію явленій жизни, какъ въ нормальномъ, такъ и въ патологическомъ состояніи. Я не стану настаивать здѣсь на необходимости въ медицинѣ такого метода опытнаго изслѣдованія, и даже не буду пробовать исчислять всѣ его трудности. Ограничусь тѣмъ, что скажу, что вся моя научная жизнь посвящена тому, чтобы съ моей стороны способствовать этому великому дѣлу, которое нашъ вѣкъ къ славѣ своей понялъ и въ заслугѣ своей началъ, оставляя будущимъ вѣкамъ долгъ — продолжать и окончательно основать его (стр. 17).

Такимъ образомъ, передъ нами сочиненіе, имѣющее, по всѣмъ признакамъ, величайшую важность и величайшій авторитетъ. Таково оно и есть на самомъ дѣлѣ. Вездѣ въ немъ виденъ человѣкъ, который по собственной долголѣтней практикѣ знаетъ важность каждаго правила, каждаго замѣчанія, которое онъ высказываетъ; онъ не вдается ни въ какія излишнія отвлеченности, и говоритъ только то, что совершенно нужно. При этомъ, книга съ величайшей отчетливостію выражаетъ современный научный духъ, господствующій въ естествознаніи; методъ опытовъ изложенъ въ ней вполнѣ, со всѣми своими научными основами.

Изложеніе это страдаетъ, однакоже, безпорядкомъ, нисколько не уменьшающимъ достоинства содержанія книги, но показывающимъ, что авторъ нѣсколько затруднился философскою стороною предмета. Клодъ Бернаръ самъ хорошо это чувствуетъ. «Я, конечно», — говоритъ онъ, — «не имѣю притязанія входить здѣсь въ философскій разборъ, который былъ бы здѣсь и не на мѣстѣ, и не по моей части» (стр. 54). Нѣсколько разъ онъ повторяетъ, что онъ говоритъ не въ качествѣ мыслителя, а въ качествѣ практика, экспериментатора, многіе годы занимавшагося дѣломъ. Тѣмъ болѣе вѣса имѣютъ, конечно, его слова. Но, повторяю, этотъ практикъ изложилъ и глубочайшія научныя основы своего метода, изложилъ въ совершенно строгой формулировкѣ. Попробуемъ же указать главныя черты этого метода.

I.

«Въ опытномъ методѣ, какъ и во всемъ другомъ, единственный дѣйствительный критерій есть разумъ», (стр. 69). Бернаръ дѣлаетъ такое утвержденіе въ противоположность чистымъ эмпирикамъ, которые думаютъ, что мы можемъ научиться и руководиться одними фактами. « Фактъ самъ по себѣ ничто» (стр. 69). «Въ изысканіи истины чувству всегда принадлежитъ иниціатива». «Въ самомъ дѣлѣ, самыя великія истины суть только чувствованіе нашего ума» (стр. 36). «Какъ въ другихъ дѣйствіяхъ человѣческихъ, чувство заставляетъ дѣйствовать, порождая идею, составляющую мотивъ дѣйствія, такъ точно и въ опытномъ методѣ, чувству принадлежитъ иниціатива посредствомъ идеи. Одно лишь чувство направляетъ умъ и составляетъ primum movens науки. Геній есть то же, что тонкое чувство, вѣрно предчувствующее законы явленій природы» (стр. 53). «Идея есть двигатель всякаго разсужденія въ наукѣ, какъ и въ всемъ другомъ» (стр. 51).

«Еслибы факты необходимымъ образомъ порождали идеи, то каждый новый фактъ долженъ бы былъ порождать новую идею. Но есть факты, которые ничего не говорятъ уму наибольшаго числа людей, тогда какъ для другихъ они свѣтоносны. Случается даже, что какой нибудь фактъ, или какое нибудь наблюденіе долгое время остается передъ глазами ученаго, не внушая ему ничего; потомъ вдругъ является лучъ свѣта, и умъ истолковываетъ совершенно иначе, чѣмъ прежде, тотъ же самый фактъ и находитъ для него совершенно новыя отношенія. Тогда новая идея является съ быстротою молніи, какъ нѣкоторое внезапное; что ясно доказываетъ, что въ этомъ случаѣ открытіе основывается на чувствѣ вещей, не только личномъ, но даже извѣстнымъ образомъ связанномъ съ тѣмъ состояніемъ, въ которомъ субъектъ находится въ извѣстное время» (стр. 43).

И такъ, разумъ составляетъ основаніе дѣла. Его начала или положенія, признаваемыя независимо отъ опыта, его «чувствованія», какъ выражается Клодъ Бернаръ, составляютъ исходныя точки науки. Да и все движеніе науки управляется идеями, являющимися какъ внезапныя откровенія.

Спрашивается теперь, что же намъ ближайшимъ образомъ внушаетъ разумъ?

II.

«Человѣкъ ведетъ себя такъ, какъ еслибы онъ долженъ былъ дойти до абсолютнаго знанія, и непрестанное отчего, съ которымъ онъ обращается къ природѣ, служитъ тому доказательствомъ. Въ самомъ дѣлѣ, только эта надежда, постоянно обманывающая, постоянно возрождающаяся, поддерживаетъ и всегда будетъ поддерживать въ послѣдовательныхъ поколѣніяхъ страстный жаръ изысканія истины. Наше чувство искони склоняетъ насъ вѣрить, что абсолютная истина должна быть нашимъ достояніемъ» (стр. 105).

Вотъ основное стремленіе ума. Клодъ Бернаръ тутъ же, впрочемъ, доказываетъ его несостоятельность слѣдующимъ красивымъ аргументомъ:

«Познаніе внутренней природы или абсолютнаго въ самомъ простомъ явленіи потребовало бы знанія всей вселенной; ибо, очевидно, каждое явленіе вселенной есть нѣкоторый лучъ этой вселенной, въ гармонію которой онъ входитъ какъ ея частъ. Слѣдовательно, абсолютное знаніе ничего не допускало бы внѣ себя, и только подъ условіемъ всезнанія оно могло бы стать достижимымъ для человѣка».

Этотъ аргументъ противъ абсолютнаго знанія, какъ видятъ читатели, опирается на нѣкоторомъ пониманіи вселенной, столь смѣломъ, какъ будто Клору Бернару не совсѣмъ чуждо и закрыто абсолютное знаніе. Положеніе дѣлъ среди этого противорѣчія, гораздо лучше объясняется въ другомъ мѣстѣ, въ концѣ книги.

«Пламенное желаніе знанія есть единственный двигатель, который возбуждаетъ и поддерживаетъ усилія изслѣдователя; и именно это-то знаніе, которое онъ дѣйствительно схватываетъ, и которое однако всегда убѣгаетъ отъ него, составляетъ въ одно и то же время и его единственную муку, и его единственное счастіе. Кто не знаетъ мукъ незнанія, тотъ не пойметъ радостей открытія, которыя поистинѣ самыя живыя изъ радостей, какія когда либо можетъ чувствовать умъ человѣка. Но, по капризу нашей природы, эта радость открытія, которой мы такъ ищемъ, на которую такъ надѣемся, исчезаетъ какъ скоро найдена. Это только молнія, озарившая намъ другіе горизонты, къ которымъ ненасытное наше любопытство стремится съ еще большимъ жаромъ. Отъ этого и въ самой наукѣ извѣстное теряетъ свою привлекательность, между тѣмъ какъ неизвѣстное всегда полно прелести. Оттого-то умы, которые выдаются и становятся дѣйствительно великими, никогда недовольны своими совершенными дѣлами, но стремятся всегда къ лучшему въ своихъ твореніяхъ. Чувство, о которомъ я говорю въ настоящую минуту, хорошо знакомо ученымъ и философамъ. Это то чувство, которое заставило Пристлея сказать, что одно сдѣланное нами открытіе указываетъ намъ на множество другихъ, которыя мы можемъ сдѣлать; это то чувство, которое выражаетъ Паскаль, можетъ быть, въ видѣ пародокса, когда говоритъ: „Мы никогда не ищемъ чего-нибудь, а ищемъ изслѣдованія чего-нибудь“. Однако, насъ интересуетъ именно истина сама по себѣ, и если мы ее постоянно ищемъ, такъ это потому, что найденное нами до сихъ поръ не можетъ насъ удовлетворить. Безъ этого, наши изслѣдованія были бы тою безполезной и безконечной работой, о какой разсказывается въ баснѣ о Сизифѣ, вѣчно катящемъ свой камень, который безпрестанно скатывается снова къ точкѣ отправленія. Это сравненіе вовсе не точно въ научномъ смыслѣ; ученый, ища истины, всегда подымается, и если онъ никогда не находить ея во всей цѣлости, то онъ тѣмъ не менѣе открываетъ весьма значительные ея отрывки, и изъ этихъ-то именно отрывковъ общей истины составляется наука».

«И такъ, ученый ищетъ не изъ удовольствія поискать; онъ ищетъ истину, чтобы обладать ею, и онъ уже обладаетъ ею въ предѣлахъ, представляемыхъ самыми науками въ ихъ настоящимъ состояніи» (стр. 297).

Здѣсь, очевидно, Клодъ Бернаръ допускаетъ, что мы можемъ обладать самою истиною, что и отрывки ея все же заслуживаютъ названія истины. Пойдемъ далѣе и посмотримъ, какимъ образомъ разумъ удовлетворяетъ своему стремленію въ абсолютной истинѣ.

III.

«Человѣкъ не можетъ ничего узнать иначе, какъ переходя отъ извѣстнаго къ неизвѣстному, но такъ-какъ человѣкъ, раждаясь, не приноситъ съ собою знанія, то, повидимому, мы находимся въ ложномъ кругѣ, и человѣку суждено не имѣть возможности узнать что нибудь. Такъ это дѣйствительно и было бы, еслибы человѣкъ не имѣлъ въ своемъ умѣ чувства детерминизма, который и становится критеріемъ истины « (стр. 58). „Умъ человѣка отъ природы имѣетъ чувство или идею нѣкотораго принципа, господствующаго надъ частными случаями“ (стр. 61).

„Опытныя истины основываются на абсолютныхъ принципахъ, абсолютныхъ потому, что они, какъ и принципы математическихъ истинъ, опираются на нашемъ сознаніи и нашемъ разумѣ. Въ самомъ дѣлѣ, абсолютный принципъ, опытныхъ наукъ есть необходимый и сознательный детерминизмъ въ условіяхъ явленій. Именно, — какъ скоро дано какое бы то ни было естественное явленіе, никогда экспериментаторъ не можетъ допустить, чтобы произошло измѣненіе въ обнаруженіи этого явленія безъ того, чтобы не вошло въ то же время новыхъ условій въ это обнаруженіе; кромѣ того, достовѣрно а priori, что эти измѣненія опредѣляются строгими математическими отношеніями. Опытъ показываетъ намъ только форму явленій; но отношеніе между каждымъ явленіемъ и нѣкоторой опредѣленной причиною необходимо и независимо отъ опыта; оно строго математическое и абсолютное. Такимъ образомъ, мы видимъ, что принципъ опытныхъ наукъ въ сущности тожественъ съ принципомъ математическихъ наукъ, такъ какъ и съ той и съ другой стороны этотъ принципъ выражается необходимымъ и абсолютнымъ отношеніемъ вещей“ (стр. 70).

Вотъ абсолютный принципъ, предписываемый разумомъ а priori: Читатель видитъ, что это не что иное, какъ начало причинной связи. Но не даромъ Клодъ Бернаръ употребляетъ для своего начала новое названіе начало причинной связи здѣсь очевидно понято иначе, чѣмъ понималось и понимается до сихъ поръ. Въ это начало была постоянно вносима нѣкоторая метафизика, очень естественная человѣческому уму. Именно, причина и дѣйствіе понимались не просто какъ два явленія, связанныя необходимо; причинѣ, какъ предшествующему, всегда приписывалось гораздо большая важность и существенность, нѣмъ ея дѣйствію. Поэтому познаніе причинъ явленій считается издревле самымъ главнымъ познаніемъ. Виргилій поетъ:

Felix qui potuit rerum cognoscere causas

и нашъ Кантеміръ вслѣдъ за нимъ хвалитъ тѣхъ, кто проводитъ время

со Греки и Латины,

Изслѣдуя вещей всѣхъ дѣйства и причины.

Въ такомъ смыслѣ и естественныя науки стремились открыть причины изучаемыхъ ими явленій. Притяженіе земли есть причина паденія тѣ;лъ, электричество есть причина грозы — вотъ обыкновенныя выраженія, форма которыхъ показываетъ, что тутъ думали видѣть шагъ въ постиженіи сущности вещей. Мало по малу, натуралисты однако же замѣтили, что въ дѣйствительности они при всѣхъ своихъ трудахъ нисколько не понимаютъ лучше сущности вещей. Помню, какъ нашъ наставникъ, М. В. Остроградскій, тоже дѣйствительный представитель науки, смѣялся надъ очень обыкновеннымъ опредѣленіемъ, по которому механика занимается изслѣдованіемъ законовъ движенія, а физика — его причинъ. „Кажется, однако же“ — говорилъ онъ, — „физика до сихъ поръ ни одной причины не открыла, хотя она этимъ и занимается. Напримѣръ, что такое тяжесть? Вѣдь нѣтъ никакой связи между тѣломъ падающимъ и землею, и Ньютонъ прямо говоритъ, что не надобно воображать себѣ, что тѣла тянутся другъ къ другу, притягиваются, но что онъ выбралъ это слово для того только, чтобы обозначить явленіе, а не указать на его причину. Ту же самую непонятность можно указать и въ дѣйствіи другихъ физическихъ силъ“ (Лекціи 1849 г.).

Точно такъ же физики нашли, что сказать: это электричество или это магнетизмъ значитъ — только назвать явленіе, и нисколько не объяснить его.

И такъ, пришлось отказаться отъ изученія причинъ какъ основанія явленій, какъ такихъ реальностей, которыя могутъ намъ дать понять, почему явленія совершаются такъ* а не иначе. Дѣйствительно, естественныя науки все больше и больше бросаютъ этотъ метафизическій путь и приходятъ къ тому, что Клодъ Бернаръ называетъ детерминизмомъ». Это значитъ: я не знаю ни какъ, ни почему совершается явленіе, но знаю, что для его совершенія необходимы извѣстныя условія, извѣстныя обстоятельства, и что, какъ скоро эти обстоятельства будутъ, явленіе необходимо совершится. Все дѣло науки заключается въ точномъ опредѣленіи явленій, напримѣръ, въ ихъ точномъ измѣреніи и въ опредѣленіи тѣхъ условій, при которыхъ они совершаются.

Клодъ Бернаръ называетъ иногда детерминизмъ ближайшею или опредѣляющею причиною, употребляя такимъ образомъ прежнюю терминологію, различавшую причины ближайшія отъ первыхъ причинъ, въ которыхъ заключается уже самый корень вещей. Гораздо правильнѣе было бы вовсе оставить эти термины.

IV.

Первое слѣдствіе такого пониманія дѣла будетъ полное отрицаніе всякой метафизики, которую до сихъ поръ натуралисты вносили въ изучаемые ими предметы. «Условія существованія явленія не могутъ намъ ничего открыть о его природѣ» (стр. 104). Поэтому Клодъ Бернаръ прямо заключаетъ:, первыя причины не принадлежатъ къ научной области, и онѣ всегда будутъ ускользать отъ насъ въ наукахъ о живыхъ тѣлахъ такъ же, какъ въ наукахъ о мертвыхъ тѣлахъ. Экспериментальный методъ необходимо отклоняетъ отъ химерическихъ изысканій о жизненномъ началѣ; жизненной силы точно такъ же нѣтъ, какъ нѣтъ минеральной силы, или, если угодно, одна существуетъ ровно на столько же, какъ и другая. Слово «сила» есть только отвлеченіе, которымъ мы пользуемся для удобства выраженія" (стр. 85).

«Физіологъ или медикъ не должны воображать себѣ, что имъ предстоитъ отыскивать причину жизни, или сущность болѣзней. Это значило бы терять свое время на преслѣдованіе фантома. Нѣтъ никакой предметной реальности въ словахъ: жизнь, смерть, здоровье, болѣзнь. Когда физіологъ называетъ жизненную силу или жизнь, онъ произноситъ только одно слово; на дѣлѣ же существуетъ только жизненное явленіе со своими матеріальными условіями, и вотъ единственная вещь, которую можно изучить и познать» (стр. 86).

Невидимому, такія слова, какъ жизнь, сила, электричество и т: д. хотя и не открываютъ намъ болѣе глубоко сущности явленій, но все же ничему не мѣшаютъ, и могутъ быть употребляемы для удобства выраженія. Но легко убѣдиться, что присутствіе ненаучнаго элемента, имѣющаго свои корни въ другой области, не можетъ не порождать противорѣчій и недоразумѣній. Натуралисты все больше и больше убѣждаются, что имъ нужно вовсе изгнать изъ науки эти понятія, не только какъ безполезныя, но и какъ вредныя для дѣла. Вотъ слова, которыя приводитъ Клодъ Бернаръ изъ лекціи своего собрата и друга, извѣстнаго химика Сент-Клэръ-Девилля.

«Не нужно скрывать отъ себя, что изученіе первыхъ причинъ въ явленіяхъ, которыя мы наблюдаемъ и которыя мы измѣряемъ, представляетъ собою серіозную опасность. Ускользая отъ всякаго точнаго опредѣленія, онѣ приводятъ насъ къ тому, что мы, гораздо чаще чѣмъ думаемъ, дѣлаемъ ложные круги и довольствуемся обманчивыми объясненіями, не могущими выдержать строгой критики. Въ особенности химическое сродство, понимаемое какъ сила, распоряжающаяся химическими соединеніями, долгое время было и теперь еще остается скрытой причиной, нѣкотораго рода археемъ, которому приписываютъ всѣ непонятые факты и считаютъ ихъ объясненными этимъ, между тѣмъ какъ они часто только классифицированы, и даже часто дурно классифицированы: точно такъ же каталитической силѣ приписываютъ множество весьма темныхъ явленій, которыя, по моему, становятся еще болѣе темными, когда ихъ всѣ цѣликомъ относятъ къ совершенно неизвѣстной причинѣ».

«И такъ, въ нашихъ изслѣдованіяхъ нужно оставить въ сторонѣ всѣ эти неизвѣстныя силы, къ которымъ прибѣгаютъ только потому, что не измѣрили ихъ дѣйствій. Напротивъ, все наше вниманіе должно быть обращено на наблюденіе и числовое опредѣленіе этихъ дѣйствій, которыя одни только въ нашей власти. Посредствомъ такой работы мы установимъ ихъ различія и аналогіи, и получимъ новый свѣтъ изъ этихъ сравненій и измѣреній».

«Теплота и сродство постоянно на лицо въ нашихъ химическихъ теоріяхъ. Сродство совершенно ускользаетъ отъ насъ, а мы однако приписываемъ ему соединеніе, которое бываетъ слѣдствіемъ этой неизвѣстной причины. Будемъ просто изучать физическія обстоятельства, сопровождающія соединеніе, и мы увидимъ, сколько измѣримыхъ явленій, сколько любопытныхъ сближеній будутъ открываться намъ съ каждой минутой». (Стр. 247).

Такъ говоритъ химикъ; онъ находитъ, что понятія теплоты и химическаго сродства только останавливаютъ правильный ходъ изысканій. Что касается до Клода Бернара, то ему, какъ физіологу, пришлось немало бороться съ такъ называемыми виталистическими мнѣніями; въ своей книгѣ онъ указываетъ много примѣровъ заблужденій, проистекающихъ изъ этихъ мнѣній; приведемъ здѣсь одинъ.

«Я дозналъ, что сахаръ производится въ печени послѣ смерти въ большемъ изобиліи, чѣмъ при жизни; нашлись физіологи, которые заключили изъ этого, что жизнь имѣетъ вліяніе на образованіе сахара въ печени; они говорили, что жизнь затрудняетъ его образованіе, а смерть ему благопріятствуетъ. Вотъ виталистическія мнѣнія, которымъ мы изумились, слыша ихъ въ нашу эпоху, и которыя, къ удивленію, поддерживаются людьми, хвастающимися внесеніемъ точности физическихъ наукъ въ физіологію и въ медицину. Я послѣ покажу, что дѣло тутъ только въ физическихъ условіяхъ, которыя или существуютъ, или не существуютъ, а нѣтъ ничего инаго реальнаго; ибо, еще разъ, въ сущности всѣ эти объясненія сводятся на открытіе условій или детермизма явленій». (Стр. 248).

И такъ, мы должны отказаться отъ всей той метафизики, которою думали приблизиться въ сущности явленій. Метафизика эта мѣшаетъ, потому что воображаемой сущности вещей приписываются нѣкоторыя дѣйствія, какъ безусловно отъ нея зависящія, безусловно ею производимыя. Отъ этого мы можемъ опустить изъ виду опредѣленіе условій явленія.

Другими словами, — каждое явленіе вполнѣ обусловлено; наука должна искать, чѣмъ оно обусловливается. Изъ этого само собою слѣдуетъ, что она никогда не найдетъ ничего первоначальнаго, ничего такого, что само не было бы обусловлено, а только обусловливало бы собою другія явленія.

Повидимому, такимъ образомъ наше знаніе ограничивается, ему ставятся предѣлы, за которые оно не можетъ переступить. Легко, однако же, видѣть, что мы въ этомъ случаѣ несравненно больше выигрываемъ, чѣмъ проигрываемъ. Сказать, что разуму недоступна метафизика силъ, атомовъ, сродства и прочее, — значитъ вѣдь сказать, что эта метафизика недостойна знанія, неразумна по самой своей сущности. Это не такая область, въ которую желательно и любопытно проникнуть; это область темная, противная свѣту разума.

Напротивъ, детерминизмъ, который намъ остается, есть доброкачественное и прекрасное знаніе. Въ силу его мы можемъ сказать, какъ часто повторяетъ Клодъ Бернаръ, что наука отвергаетъ все неопредѣленное (стр. 72); что она заключается только въ опредѣлимомъ и опредѣленномъ (стр. 86).

V.

Такъ какъ сущность вещей не открывается намъ ни въ какой точкѣ, и наука не терпитъ ея воплощенія ни въ какомъ видѣ, то отсюда слѣдуетъ отрицаніе всего твердаго и неподвижнаго, что мы любимъ подкладывать подъ измѣняющуюся видимость міра. Напримѣръ, отсюда слѣдуетъ отрицаніе вещества, понимаемаго какъ неизмѣнное содержаніе вещей. Клодъ Бернаръ весьма правильно вывелъ это любопытное заключеніе.

«Для физіолога-экспериментатора не должно быть ни спиритуализма, ни матеріализма. Эти слова принадлежатъ натуральной философіи, которая устарѣла; они будутъ вытѣснены изъ употребленія самымъ ходомъ науки. Мы никогда не узнаемъ ни духа, ни матеріи, и, если бы было здѣсь мѣсто, я легко показалъ бы, что и съ той и съ другой стороны мы тотчасъ дойдемъ до научныхъ отрицаній, откуда слѣдуетъ, что всѣ разсужденія этого рода тщетны и безполезны. Для насъ есть только явленія, которыя слѣдуетъ изучить, матеріальныя условія ихъ обнаруженій, которыя слѣдуетъ опредѣлить» (стр. 84).

Повторяю, отъ этихъ смѣлыхъ отрицаній мы очевидно гораздо больше выигрываемъ, чѣмъ теряемъ. Конечно тѣмъ, кто думалъ видѣть въ матеріализмѣ вѣнецъ человѣческой мудрости и разрѣшеніе всѣхъ вопросовъ, должно быть прискорбно слышать, что ихъ взглядъ отвергается наукою какъ нѣчто постороннее и нимало непригодное для дѣла. Но для настоящаго любителя истины, который обращается съ ней уважительно и не думаетъ, что такъ легко исчерпать сущность вещей, какъ это полагаютъ матеріалисты, разсужденія Клода Бернара должны быть весьма пріятны. Они опираются на строгой наукѣ, на положеніяхъ, которыя наука уяснила себѣ и признала абсолютно-достовѣрными, несомнѣнными а priori. Это не скептицизмъ, а напротивъ усиленіе знанія, укрѣпленіе его началъ, правильное и плодотворное воздѣлываніе его поприща.

VI.

Всякое явленіе имѣетъ причину; эта истина часто понималась такъ, что всякое явленіе имѣетъ какую-нибудь причину, въ одномъ случаѣ одну, въ другомъ — другую. Первая глаза Опытовъ скептика Монтаня надписывается: различными средствами можно достичь одинаковой цѣли. Клодъ Бернаръ извлекаетъ изъ понятія детерминизма положенія, которыми устраняется въ этомъ случаѣ всякая неопредѣленность.

«Въ познаніяхъ, которыя мы можемъ пріобрѣсть» — говоритъ онъ — «мы должны различать понятія двухъ порядковъ: одни, относящіяся къ причинѣ явленій, и другія — относящіяся къ средствамъ воспроизведенія ихъ. Мы разумѣемъ подъ причиной явленія постоянное и опредѣленное условіе его существованія; это мы и называемъ его детерминизмомъ. Средства вызывать явленіе суть различные пріемы, съ помощію которыхъ можно привести въ дѣятельное состояніе эту опредѣляющую причину, которая одна только осуществляетъ явленіе. Необходимая причина образованія воды есть соединеніе двухъ объемовъ водорода и одного объема кислорода; это единственная при, которая должна всегда опредѣлять явленіе. Для насъ невозможно представить воду безъ этого существеннаго условія» (стр. 108).

«Слѣдовательно, детерминизмъ, то есть причина явленія — одинъ, хотя средства для воспроизведенія явленія могутъ быть многочисленны и, повидимому, весьма разнообразны. Это различеніе весьма важно принять особенно въ медицинѣ, гдѣ царствуетъ по этому предмету величайшее смѣшеніе понятій, такъ какъ медики признаютъ множество причинъ для одной и той же болѣзни. Чтобы убѣдиться въ этомъ, достаточно раскрыть первое попавшееся руководство патологіи. Но всѣ обстоятельства, которыя перечисляютъ такимъ образомъ, не суть причины; это не больше какъ средства или пріемы, съ помощію которыхъ можетъ произойти болѣзнь. Настоящая производящая причина болѣзни должна быть постоянная и опредѣленная, то есть единственная; думать иначе — значило бы отрицать науку въ медицинѣ. Словомъ, детерминизмъ, связующій тожество слѣдствія съ тожествомъ причины, есть научная аксіома, которая не можетъ нарушаться ни въ наукахъ о жизни, ни въ наукахъ о мертвыхъ тѣлахъ» (стр. 108).

Такимъ образомъ, а priori нужно признать, что каждое явленіе требуетъ для своего совершенія совершенно опредѣленныхъ, всегда одинаковыхъ условій. Отсюда само собою слѣдуетъ, что всякое измѣненіе условій влечетъ за собою и измѣненіе явленій.

«Законъ явленій есть ни что иное, какъ эта связь, выраженная численно, такъ чтобы предугадывать отношеніе причины къ слѣдствію во всѣхъ данныхъ случаяхъ. Это-то отношеніе, опредѣленное наблюденіемъ, даетъ возможность физику, химику, физіологу не только предсказывать явленія природы, но и измѣнять ихъ по своему произволу» (стр. 109).

VII.

Чрезвычайно любопытно, что изъ этихъ апріорическихъ началъ Клодъ Бернаръ непосредственно выводитъ нѣкоторыя положенія науки, которыя обыкновенно считались добытыми опытомъ. Вотъ полное его разсужденіе:

«Наблюдатель можетъ только наблюдать естественныя явленія; экспериментаторъ можетъ только измѣнять ихъ; ему не дано ни творить ихъ, ни абсолютно уничтожать. Мы часто повторяли, что экспериментаторъ дѣйствуетъ не на самыя явленія, а только на физико-химическія условія, необходимыя для ихъ обнаруженія. Явленія суть только выраженіе отношенія этихъ условій; отсюда выходитъ, что при сходныхъ условіяхъ отношеніе будетъ постоянное и явленіе тожественное, и что съ измѣненіемъ условій отношеніе будетъ иное и явленіе различное. Словомъ, чтобы вызвать новое явленіе, экспериментаторъ только новыя условія, но онъ не творитъ ничего, ни силы, ни матеріи. Въ концѣ прошлаго вѣка наука возвѣстила великую истину, именно, что въ разсужденіи матеріи ничего не создается въ природѣ; всѣ тѣла, которыхъ свойства непрестанно мѣняются передъ нашими глазами, суть только перестановки въ сочетаніи веществъ, эквивалентныя по вѣсу. Въ послѣднее время наука возвѣстила другую истину, которую продолжаетъ выяснять еще и теперь, и которая составляетъ дополненіе первой, именно, что въ разсужденіи силъ ничего не теряется и ничего не творится въ природѣ; откуда слѣдуетъ, что всѣ формы явленій міра, различныя до безконечности, суть только эквивалентныя превращенія силъ однѣхъ въ другія» (стр. 109).

Мы знаемъ уже, что матерія и сила суть одни слова, именно потому, что намъ доступенъ только детерминизмъ явленій. И вотъ Клодъ Бернаръ говоритъ, что законъ сохраненія матеріи и законъ сохраненія силы справедливы именно въ силу детерминизма явленій. И такъ, смыслъ этихъ законовъ долженъ быть таковъ, что въ сущности они отрицаютъ и матерію и силу, хотя, повидимому, говорятъ о сохраненіи той и другой. Такъ это и есть на самомъ дѣлѣ; Мы не можемъ ни творить, ни уничтожать, да и въ природѣ ничто не творится и не уничтожается. Что же это значитъ? Значитъ, въ природѣ нѣтъ ничего самостоятельнаго, что бы изъ себя порождало явленія. Вещество не есть сущность, которая изъ себя дѣйствуетъ — вотъ законъ сохраненія вещества. Сила не есть дѣятельность, которая изъ себя начинаетъ — вотъ законъ сохраненія силы. Такимъ образомъ, эти законы выражаютъ полную зависимость явленій, а не самобытность, какъ можно подумать по ихъ нынѣшней формулировкѣ.

Поясню подробнѣе. Положимъ, тяжесть есть дѣйствіе вещества. Если бы она сама по себѣ, независимо, измѣнялась въ тѣлахъ, возрастала или уменьшалась, то это показывало бы, что мы дѣйствительно имѣемъ дѣло съ обнаруженіемъ нѣкоторой сущности. То же самое нужно бы было сказать, если бы тяжесть тѣла оставалась одною и тою же, несмотря ни на какія обстоятельства. Но ни того, ни другаго, какъ извѣстно, нѣтъ. Относительно тяжести можно сказать только слѣдующее: если взять извѣстную кубическую мѣру какого нибудь вещества при извѣстной температурѣ, то на извѣстной точкѣ земного шара, на извѣстномъ разстояніи отъ поверхности, это количество вещества обнаружитъ всегда одинаковую тяжесть, одинаковое давленіе на свою подпорку.

Такимъ образомъ, мы получаемъ только правильное соотношеніе явленій, правильную связь между ними, но не находимъ ничего самостоятельнаго и независимаго, что можно бы назвать сущностію, матеріею вещей.

VIII.

Послѣ этихъ поясненій легко понять, какого рода методомъ предлагаетъ руководиться Клодъ Бернаръ при производствѣ опытовъ. Вотъ главныя его черты:

Дано явленіе; требуется опредѣлить тѣ единственныя и неизмѣнныя условія, при которыхъ оно происходитъ. Сдѣлать это можно не иначе, какъ угадать ихъ, то есть, идя отъ извѣстнаго къ неизвѣстному, составить относительно ихъ нѣкоторую гипотезу.

Въ этомъ отгадываніи заключается геній экспериментатора; предписать правила для составленія гипотезы о томъ, какія условія требуются для даннаго явленія, невозможно. Поэтому Клодъ Бернаръ рекомендуетъ просто смѣлость воображенія и возможно большую свободу ума отъ всякихъ предвзятыхъ теорій и установившихся ученій.

Пусть составлена какая нибудь гипотеза; тогда слѣдуетъ ее провѣрить. Это значитъ, слѣдуетъ исполнить тѣ условія, при которыхъ, по нашему предположенію, должно совершиться данное явленіе, и посмотрѣть, совершится оно, или нѣтъ. Если совершится — изслѣдованіе можно продолжать; если не совершится — его нужно начать съизнова, то есть нужно опять составлять догадку, и опять повѣрять ее на опытѣ.

Пусть мы успѣли вызвать явленіе; это значитъ только, что въ условіяхъ нашего опыта есть тѣ условія, которыя его вызываютъ. Но какія именно эти условія? Нельзя сказать, чтобы это непремѣнно были тѣ, которыя мы умышленно осуществили; между ними могутъ быть совершенно лишнія, отъ которыхъ явленіе нисколько не зависитъ. Въ тоже время, въ опытъ могутъ войти незамѣченныя нами условія, отъ которыхъ онъ между тѣмъ существенно зависитъ. Поэтому, слѣдуетъ строго изслѣдовать условія опыта. Именно, нужно повторять его, строго соблюдая тожество условій, но устраняя то одно, то другое изъ нихъ, и такимъ образомъ убѣдиться, какія условія — липшія, и какія — существенно необходимыя.

Если мы хоть разъ успѣли вызвать явленіе, но потомъ опытъ, повидимому совершенно тожественный, не удался, то это значитъ, что въ него вошли какія нибудь новыя, незамѣченныя условія, или же въ немъ недостаетъ необходимыхъ, но неизвѣстныхъ намъ условій. Въ такомъ случаѣ, для опредѣленія неизвѣстныхъ условій, слѣдуетъ опять прибѣгнуть къ помощи догадокъ, и опять повѣрять придуманныя гипотезы опытомъ.

Слѣдуя такому пути, мы, наконецъ, достигнемъ полнаго и точнаго опредѣленія условій. Тогда мы получимъ неизмѣнную, строгую научную истину; то-есть будемъ знать, что при извѣстныхъ условіяхъ необходимо совершается извѣстное явленіе. Такимъ образомъ, въ наукѣ не можетъ быть никакихъ колебаній, вѣроятностей или полуистинъ; догадки и предположенія, имѣющія различную степень вѣроятности, могутъ имѣть мѣсто только во время производства опытовъ; результатъ же всегда будетъ — чистая, несомнѣнная истина.

IX.

Таковъ методъ, предписываемый понятіемъ детерминизма.

Такъ-какъ дѣло идетъ о пріобрѣтеніи опытныхъ, апостеріорическихъ знаній, то любопытны здѣсь сужденія Клода Бернара относительно дѣятельности ума при этомъ пріобрѣтеніи. Какъ извѣстно, очень большой ходъ имѣетъ то мнѣніе, будто умъ можетъ дѣйствовать двумя путями, — дедуктивнымъ и индуктивнымъ. Многіе считаютъ за главный пріемъ индукцію и съ презрѣніемъ смотрятъ на всякія апріорическія разсужденія. Натуралисты очень часто считаютъ источникомъ истины только наблюденія и факты, и противополагаютъ свои пріемы познанія — пріемамъ другихъ наукъ, философіи, исторіи. Такимъ образомъ, вообще можно подумать, что умъ можетъ дѣйствовать неодинаково, и что есть у него такіе пріемы, которые противоположны настоящему пути Къ истинѣ и ведутъ къ однимъ заблужденіямъ. Совершенно иначе смотритъ на дѣло Бернаръ.

«Каждый человѣкъ» — говоритъ онъ — «съ перваго взгляда составляетъ себѣ идеи о томъ, что онъ видитъ, и склоненъ истолковывать явленія природы по предубѣжденію, прежде чѣмъ узнаетъ ихъ по опыту. Это стремленіе — врожденное; предвзятая идея всегда была и всегда будетъ первымъ порывомъ изслѣдующаго духа».

«Человѣкъ — по природѣ метафизикъ». «Образъ дѣйствія человѣческаго ума никогда въ сущности не измѣняется. Метафизикъ, схоластикъ и экспериментаторъ дѣйствуютъ по идеѣ а priori. Различіе состоитъ въ томъ, что схоластикъ считаетъ свою идею абсолютною истиною, которую онъ нашелъ и изъ которой выводитъ потомъ съ помощію одной логики всѣ послѣдствія. Экспериментаторъ, болѣе скромный, ставитъ, напротивъ, свои идеи какъ вопросъ, какъ предвзятое объясненіе природы, изъ котораго логически выводитъ слѣдствія, сличая ихъ каждую минуту съ дѣйствительностію посредствомъ опыта» (стр. 34).

Что касается до раздѣленія двухъ методовъ, индуктивнаго и дедуктивнаго, то онъ замѣчаетъ:

«Скажу въ качествѣ экспериментатора, что на практикѣ, мнѣ кажется, весьма трудно оправдать это раздѣленіе и ясно разграничить индукцію отъ дедукціи» (стр. 57). «Во всѣхъ случаяхъ умъ человѣка всегда одинаковымъ образомъ дѣйствуетъ посредствомъ силлогизма; другимъ путемъ онъ идти не можетъ» (стр. 58).