О методе естественных наук и значении их въ общем образовании (Страхов) — ДО

Н. СТРАХОВА.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

1865.

ОГЛАВЛЕНІЕ

Предисловіе

I. О методѣ наукъ наблюдательныхъ.

ГЛАВА I. Дѣленія въ природѣ.

Собираніе фактовъ. — Цѣль его. — Первый пріемъ — классификація. — Скачки въ природѣ. — Начало сосуществованія (Кювье). — Естественныя науки съ несовершенною классификаціею

ГЛАВА II. Метода классификаціи.

Сравненіе. — Гомологіи — Ихъ неизбѣжность. — Единство органическаго состава. — физіологическое начало Кювье. — Сходство въ устройствѣ и сходство въ отправленіяхъ. — Естественная система. — Неопредѣленность началъ. — Важные признаки. — Сравненіе по положенію. — Сравненіе по формѣ. — Переходныя формы

ГЛАВА III. Исторія развитія.

Мнѣніе Шлейдена. — Зрѣлость организмовъ. — Превращенія. — Теорія Кильмайера. — Ошибка Карла Фохта. — Теорія черепа. — Части слитныя и сложныя. — Возвратная метаморфоза. — Надежность изученія развитыхъ формъ. — Заключеніе: въ наукѣ главное — мысль, а не фактъ

II. Органическія категоріи.

Двѣ статьи. — Происхожденіе идей. — Механическія категоріи натуралистовъ. — Декартъ и Каспаръ Вольфъ. — Происхожденіе органическихъ категорій. — Значеніе категорій вообще. — Дѣйствительность и факты. — Пониманіе исторіи и прогресса. — Языки вообще. — Гегелевская философія, какъ органическое пониманіе вещей. — Перечень органическихъ категорій по Куно Фишеру

III. Интересъ естественныхъ наукъ.

1) Интересъ теоретическій.

Запросъ на естественно-историческія познанія. — Мнѣніе о ихъ пользѣ. — Невѣрность и непрактичность этого мнѣнія. — Наука безъ пользы и польза безъ науки. — Прикладныя науки. — Существованіе теоретическаго интереса. — Лекціи Банковскаго. — Необходимость проведенія началъ и осмысливанія фактовъ. — Примѣры противнаго: Генле, Кювье о рыбахъ. — Лекарственныя свойства растеній. — Географія организмовъ. — Разсказы о нравахъ и обычаяхъ животныхъ. — Изложеніе науки и каталоги фактовъ

2) Интересъ эстетическій.

Неопредѣленная занимательность знанія. — Въ чомъ состоитъ особое удовольствіе, возбуждаемое занятіемъ естественными науками? — Здоровое занятіе. — Мирныя радости натуралистовъ. — Неприличности. — Эстетическое сближеніе съ природою. — Животныя. — Растенія. — Камни. — Глубина и древность эстетическихъ отношеній человѣка къ природѣ. — Необходимость строго различать троякій интересъ естественныхъ наукъ: утилитарный; теоретическій и эстетическій

IV. Естественныя науки и общее образованіе.

Вступленіе.

Притязаніе естественныхъ наукъ. — Раздѣленіе наукъ о природѣ. — Естественныя науки въ тѣсномъ смыслѣ или естественная исторія

1) Общее образованіе.

Идея общаго образованія. — Энциклопедизмъ. — Идеалъ образованной жизни. — Уродливости въ развитіи. — Дѣтскія книжки. — Пониманіе чужой религіи. — Настоящіе учебные предметы и учебники

2) Метода.

Метода естественныхъ наукъ. — Постепенное образованіе новыхъ понятій. — Терминологія. — Естественное сродство. — Большее и меньшее совершенство. — Подчиненіе и связь органовъ. — Система особыхъ понятій. — Развитіе. — Непониманіе методы. — Индукція. — Смѣшиваніе естественно-исторической методы съ методою наукъ механическихъ

3) Учебный предметъ.

Естественныя науки, какъ общеобразовательный предметъ. — Ихъ элементарность, строгость, трудность; возможность полнаго усвоенія; возможность упражненій; отвлечонность, — Необходимость ихъ какъ наукъ объективныхъ 169

4) Положеніе дѣла.

Молчаніе нашихъ натуралистовъ. — Опасеніе верхоглядства. Несовершенство естественныхъ наукъ. — Затрудненія, вытекающія изъ ихъ объективности. — Заключеніе изъ этихъ затрудненій въ ихъ пользу

ПРЕДИСЛОВІЕ

Долгое время занимаясь изученіемъ естественныхъ наукъ и въ продолженіе девяти лѣтъ, когда я былъ учителемъ естественной исторіи, имѣя случай сдѣлать нѣкоторые опыты и наблюденія относительно преподаванія этихъ наукъ, я составилъ себѣ объ ихъ методѣ и ихъ значеніи въ общемъ образованіи извѣстныя понятія, получившія для меня полную твердость и ясность. Эти понятія въ разное время были мною изложены въ статьяхъ, изъ которыхъ состоитъ настоящая книжка. Поводомъ къ статьямъ были обыкновенно тѣ поверхностныя и ложныя мнѣнія, которыя въ такомъ ходу относительно естественныхъ наукъ. Эти науки теперь у всѣхъ на языкѣ, но вѣрныя сужденія о нихъ очень рѣдки. Именно по всегдашней ошибкѣ нашей мысли, по ея стремленію къ предметности, всякій тотчасъ бросается на результатъ, на изучаемыя явленія, забывая о самомъ пріемѣ изученія, о методѣ. Между тѣмъ если дѣло идетъ о наукѣ, то забывать о методѣ значитъ упускать изъ виду самую сущность, самый корень дѣла и слѣдовательно неизбѣжно впадать въ ошибку.

Поэтому главное содержаніе моей книги есть разъясненіе настоя щей методы естественныхъ наукъ. Въ этомъ отношеніи, какъ я думаю, я высказалъ, если не что-нибудь совершенно новое, то по крайней мѣрѣ хотя отчасти то, что сказать необходимо слѣдуетъ на основаніи признанныхъ началъ, и что однакоже не было сказано.

Скажу здѣсь нѣсколько словъ, чтобы пояснить вопросъ въ самыхъ общихъ его чертахъ; вмѣстѣ съ этимъ сама собою обнаружится связь между статьями составляющими книгу.

Метода по самой своей сущности есть всегда дѣло апріорическое, т. е. она ни въ какомъ случаѣ не заимствуется изъ опыта, изъ какихъ-нибудь данныхъ фактовъ, а всегда только прилагается къ опыту, всегда руководитъ въ изслѣдованіи фактовъ. На этомъ основаніи можно было-бы подумать, что метода всегда дается частнымъ наукамъ общею наукою, тою наукою, предметъ которой составляетъ все апріорическое, т. е. философіею. Такъ это и бываетъ, но не всегда и даже очень рѣдко. Обыкновенно науки имѣютъ самостоятельность, существуютъ независимо отъ философіи. Требовать слишкомъ тѣсной зависимости было-бы даже неестественно и невозможно. Въ самомъ дѣлѣ это значило бы почти тоже, что требовать, чтобы каждый человѣкъ, разсуждающій о чемъ бы то ни было, непремѣнно напередъ строго изучилъ сущность и законы мышленія. Извѣстно, что и не думая о мышленіи можно однакоже здраво мыслить и судить о вещахъ. Тоже самое должно сказать и въ отношеніи къ наукамъ. Апріорическія понятія и пріемы различнымъ образомъ присутствуютъ въ различныхъ наукахъ. Есть дѣйствительно науки, гдѣ они признаются отчотливо и сознательно, напримѣръ физика, которая прямо заявляетъ свою цѣль — подвести изслѣдуемые предметы подъ математическія и механическія формы. Въ такомъ случаѣ бываетъ въ тоже время совершенно ясно, что метода науки есть философскій взглядъ, т. е. взглядъ, извѣстнымъ образомъ опредѣленный и установленный философіею. Въ самомъ дѣлѣ точка зрѣнія астрономіи, физики и другихъ подобныхъ наукъ совершенно совпадаетъ съ извѣстною въ философіи точкою зрѣнія Декарта. «Дайте мнѣ вещество и движеніе», говорилъ Декартъ, «а я построю вамъ міръ.» Совершенно подобнымъ образомъ говорятъ до сихъ поръ астрономы и физики: «дайте намъ вещество и движеніе, и мы построимъ вамъ всѣ астрономическія и физическія явленія.» Но въ другихъ наукахъ метода вовсе не сознается, не заявляется, напримѣръ въ математикѣ, которая совершаетъ свои изслѣдованія вовсе не предполагая, что есть какіе-нибудь общіе пріемы. по которымъ она ихъ совершаетъ. Метода такъ сливается съ самимъ предметомъ, что математикъ не чувствуетъ никакой нужды различать ихъ и обыкновенно даже вовсе не замѣчаетъ этого различія. Такъ, когда мы просто думаемъ о чемъ-нибудь, намъ не приходятъ на умъ общіе законы мысли.

Въ естественныхъ наукахъ въ тѣсномъ смыслѣ, т. е. въ наукахъ органическихъ и наблюдательныхъ, метода, какъ увидитъ читатель, отчасти сознается, отчасти нѣтъ. Чтобы разъяснить ее, чтобы приблизиться къ ея отчетливому сознанію, можно идти только двумя путями. Или начать апріори, т. е. исходить изъ философскаго взгляда на органическую природу и отсюда вывести правила и пріемы ея изученія. Или-же обратно — можно взять уже существующіе у натуралистовъ правила и пріемы, взять методу, какъ она уже успѣла осуществиться въ наукѣ и въ этихъ пріемахъ отыскать и разъяснить ихъ апріоричность, поставить ее на видъ тамъ, гдѣ она не была замѣчаема.

Въ своей книгѣ я главнымъ образомъ держался этого второго пути, такъ какъ это путь совершенно твердый и необыкновенно выгодный для самаго дѣла. Стать на одну почву съ натуралистомъ и слѣдя за его научными пріемами, давно употребляемыми, принесшими и приносящими дѣйствительные плоды, показать апріоричность, которая но сущности дѣла присутствуетъ въ этихъ пріемахъ, — несравненно убѣдительнѣе и ближе къ цѣли, нежели трактовать о методѣ съ философской точки зрѣнія. Между тѣмъ съ какого-бы конца мы ни начали, мы, разумѣется, придемъ къ одному и тому-же. Поэтому вся эта книжка, за исключеніемъ самой меньшей статьи: арктическія категоріи, написана съ точки зрѣнія натуралиста.

Первая статья: о методѣ наукъ наблюдательныхъ была написана по поводу нѣкоторыхъ ошибочныхъ мнѣній относительно научнаго значенія исторіи развитія. Я беру здѣсь методу естественныхъ наукъ во всемъ ея объемѣ, анализирую пріемы классификаціи, сравненія, опредѣленія гомологическихъ частей, указываю апріорической элементъ каждаго пріема и на основаніи этого опредѣляю ихъ взаимную связь и вѣсъ каждаго изъ нихъ въ цѣлой методѣ. Оказывается, что апріорическаго гораздо больше, чѣмъ обыкновенно полагаютъ, что такъ-называемые опытные выводы весьма явнымъ образомъ совпадаютъ съ требованіями мысли. Тотъ-же самый анализъ но въ болѣе общихъ и заключительныхъ чертахъ повторенъ мною въ статьѣ: естественныя науки и общее образованіе, въ параграфѣ: метода. Общій выводъ тотъ, что натуралисты для того чтобы уловить порядокъ, существующій въ природѣ, стремятся образовать новыя понятія. Въ этомъ заключается ихъ главный пріемъ. Каждый естественно-историческій терминъ, каждый отдѣлъ классификаціи есть ничто иное, какъ обозначенное мѣсто нѣкотораго понятія, которое должно здѣсь развиться и проясниться до полной своей прозрачности.

Далѣе — при постепенномъ установленіи и проясненіи своихъ понятій натуралисты очевидно руководятся нѣкоторою общею идеею, которая должна со временемъ связать всѣ ихъ частныя понятія въ одну систему. Эта идея, которой они слѣдуютъ безсознательно, есть ничто иное какъ понятіе человѣка и человѣческой жизни. Органическая природа со всѣми своими явленіями имѣетъ здѣсь свое средоточіе и отсюда объясняется, какъ совокупность различныхъ видоизмѣненій и степеней развитія, направленнаго къ этому средоточію.

Объяснить человѣка — значитъ объяснить высшее явленіе природы; слѣдовательно въ немъ узелъ загадки. Низшее и можетъ и непремѣнно должно быть объясняемо высшимъ, а никакъ не на оборотъ.

Но, какъ я сказалъ, такой взглядъ на органическую природу присутствуетъ въ усиліяхъ натуралистовъ безсознательно; сознательно-же онъ предлагается только философіею. Я объяснилъ это положеніе дѣла въ статьѣ: органическія категоріи, написанной по поводу неправильнаго мнѣнія, будто-бы эти категоріи вошли въ языкъ всемірной литературы изъ естественныхъ наукъ. Здѣсь я указываю на сильное господство механическихъ категорій у натуралистовъ, которое существуетъ въ настоящее время и которое, состоитъ въ явномъ противорѣчіи съ основнымъ духомъ ихъ науки. Органическія-же категоріи порождены и развиты нѣмецкою философіею. Можно даже найти указанія что нѣкогда, когда пауки была такъ сказать дружественнѣе между собою, эта философія оказала значительное и плодотворное вліяніе на естественныя науки. Гёте писалъ свою метаморфозу растеніи подъ вліяніемъ кантовскаго ученія объ организмѣ; Кювье былъ тоже знакомъ съ Кантомъ и въ своей «Сравнительной Анатоміи» опредѣляетъ организмъ его словами; на Стефана Жоффруа-Сентъ-Илера имѣла вліяніе шеллинговская натурфилософія, и т. д. Но съ тѣхъ поръ естественныя науки, гордясь своею самостоятельностію, не хотятъ имѣть ничего общаго съ философіею, и за то находятся подъ сальнымъ господствомъ механическихъ категорій. Книга Дарвина, напримѣръ, написана вполнѣ по этимъ категоріямъ. Бѣды здѣсь конечно никакой нѣтъ; ибо приложеніе механическихъ категорій должно быть всюду проведено до конца, до возможныхъ предѣловъ; дѣло только въ томъ, что этимъ приложеніемъ не оканчивается пониманіе природы.

Весьма замѣчательно впрочемъ, что законъ Дарвина, законъ естественнаго избранія, хотя самъ Дарвинъ смотритъ на него съ механической точки зрѣнія, есть очевидно внутренній законъ органической природы: организмы являются въ немъ существами, которыя сами себя выработываютъ, какъ-бы пользуются случайностями для своего совершенствованія.

Остальныя двѣ статьи этой книги говорятъ о естественныхъ паукахъ, какъ о предметѣ общаго образованія. Первая: интересъ естественныхъ наукъ, чисто полемическая, и имѣетъ цѣлью устранить неправильные взгляды на значеніе этихъ наукъ, напримѣръ мысль о ихъ практической полезности. Въ тоже время я старался указать, какъ можно и должно строго соблюдать въ преподаваніи и изложеніи ихъ дѣйствительный, т. е. чисто научный интересъ. Нужно ближе и строже держаться методы — вотъ главное правило здѣсь какъ и въ другихъ наукахъ.

Въ послѣдней статьѣ: естественныя науки и общее образованіе, я стараюсь наконецъ изложить но возможности полно свойства этихъ наукъ какъ учебнаго предмета. Эти свойства я вывожу изъ существенной стороны дѣла, т. е. изъ естественно-исторической методы.

Такимъ образомъ эти двѣ статьи имѣютъ цѣлью показать естественныя науки такъ сказать въ ихъ приложеніи, въ ихъ отношеніи къ жизни; я стараюсь объяснить какой интересъ онѣ имѣютъ для зрѣлыхъ умовъ, которые къ нимъ обращаются, и какая умственная пища заключается или можетъ въ нихъ заключаться для умовъ еще воспитывающихся и развивающихся.

Читатель, какъ я надѣюсь, увидитъ, что рядъ мыслей, изложенныхъ въ этой книгѣ, образуетъ нѣкоторое связное цѣлое и заслуживалъ-бы вполнѣ отчотливаго и строгаго изложенія, котораго по обстоятельствамъ я не могъ ему дать. Мнѣ кажется, что сущность и особенности естественныхъ наукъ здѣсь обнаруживаются въ болѣе правильномъ и ясномъ свѣтѣ, чѣмъ тотъ свѣтъ, въ которомъ они являются большинству читателей и натуралистовъ. Имѣя въ виду вниманіе, обращенное въ настоящее время на эти науки, я могъ по крайней мѣрѣ считать не лишнимъ изданіе этой книжки.

Въ заключеніе замѣчу, что изъ этой книжки сама собою вытекаетъ задача: написать учебникъ естественной исторіи, который-бы строго слѣдовалъ изложеннымъ здѣсь понятіямъ, который-бы твердо держался объясненной здѣсь методы. Если-бы обстоятельства позволили, я съ величайшимъ усердіемъ взялся-бы за трудъ такого рода.

1865. Мартъ.

ГЛАВА I. ДѢЛЕНІЯ ВЪ ПРИРОДѢ.

Собираніе фактовъ. — Цѣль его. — Первый пріемъ — классификація. — Скачки въ природѣ. — Начало сосуществованія (Кювье). — Естественныя науки съ несовершенною классификаціею.

Примѣч. Возраженія, сдѣланныя мнѣ г. профессоромъ Ценковскимъ при защищеніи моей диссертаціи: О костяхъ запястья млекопитающихъ, подали мнѣ мысль — составить настоящую статью. Я взялся за этотъ предметъ тѣмъ съ большимъ удовольствіемъ, что мнѣ представлялся случай выразить мысли, уже давно возбужденныя во мнѣ размышленіемъ о предметахъ моихъ занятій. Хотя въ моемъ разсужденіи, о которомъ я упомянулъ, я строго слѣдовалъ этимъ самымъ мыслямъ, примѣняя на дѣлѣ общіе взгляды къ частному случаю; но, разумѣется, я не могъ выразить ихъ вполнѣ, и ихъ трудно было видѣть среди безчисленныхъ подробностей, непонятныхъ безъ особаго знакомства съ предметомъ. Настоящая статья, хотя она и не имѣетъ строгой обработки, какую я старался придать моему разсужденію, можетъ однакоже, въ нѣкоторой степени, служить для него теоретическою или общею частью.

Естественныя науки развиваются въ послѣднее время необыкновенно быстро и широко. Онѣ обратили на себя общее вниманіе, вошли въ кругъ обыкновеннаго чтенія и образованія и стали въ полномъ смыслѣ модными науками. Такое важное явленіе не безъ важной причины. Въ немъ очевидно выразилось то-же стремленіе умовъ, которое вновь пробудило въ наше время матеріализмъ, стремленіе къ такъ-называемой положительности и реальности. Кажется, сбывается предсказаніе Шеллинга: когда-нибудь, говорилъ онъ, пресыщеніе умозрѣніями и пустыми отвлечонностями само укажетъ намъ единственное средство исцѣлить душу, именно — погрузиться въ частныя явленія.

И на самомъ дѣлѣ есть сладость, есть своего рода обаяніе въ изученіи природы. Только здѣсь мы вступаемъ въ область опредѣленнаго, объективнаго познанія.

Это ничтожное насѣкомое, у котораго вы разсматриваете крылышки и лапки, — оно не выдумка, не разсужденіе съ логическими ошибками, не презрѣнное волненіе страстей человѣческихъ, — нѣтъ, оно частица вѣчной жизни природы, въ немъ предстаетъ передъ вами ея безконечная загадка, въ немъ выразилась одна изъ сторонъ бытія.

Существующее, истинное, дѣйствительное — вотъ что находимъ мы въ изученіи природы.

И потому натуралисты съ жадностію собираютъ факты, каковы-бы они ни были. Какая радость найти новое животное, открыть неизвѣстный мускулъ или кость!

Мало-по-малу составились безчисленныя собранія растеній и животныхъ, составились странныя книги, громадные лексиконы, которыхъ никто не читаетъ, которыхъ содержаніе неизвѣстно съ точностію самимъ составителямъ, но гдѣ можно справиться, гдѣ можно найти самые дробные признаки каждаго животнаго и растенія. Это накопленіе фактовъ идетъ съ ужасающею быстротою. «У насъ недостаетъ времени», говоритъ одинъ энтомологъ, «не только для описанія новыхъ насѣкомыхъ, но даже для того, чтобы дать имъ имя и помѣстить въ наши коллекціи». Но какъ ни пріятны для собирателей подобныя богатства, мало-по-малу они навлекли на себя отчасти заслуженное презрѣніе. Нечего и говорить о томъ, какъ смотрятъ на естественную исторію непосвященные. Для нихъ она представляетъ что-то въ родѣ забавы, въ родѣ собиранія красивыхъ камушковъ или раковинъ. Нѣтъ, даже сами натуралисты получили наконецъ отвращеніе къ безплодному собиранію фактовъ. Шлейденъ называетъ гербаріи, не смотря на ихъ латинскія названія растеній, просто сушенымъ сѣномъ. Жоффруа Сентъ-Илеръ сравниваетъ классификаторовъ съ библіотекарями, которые сами книгъ не читаютъ, а хлопочутъ только о томъ, чтобы найти мѣсто, куда ихъ поставить. Не тоже-ли самое должно сказать объ анатоміи животныхъ, объ органографіи растеній, вообще обо всей описательной части естественныхъ наукъ? На самомъ дѣлѣ, къ чему намъ эти отличія и описанія, дѣленія и подраздѣленія? Гдѣ тутъ мысль, гдѣ дѣятельность ума? Для чего напр. служитъ остеографія Бленвиля, гдѣ такъ подробно описаны и такъ искусно изображены кости живущихъ и ископаемыхъ животныхъ? Чтобы издать эту великолѣпную книгу, необходима была помощь французскаго короля; а между-тѣмъ какіе результаты этого громаднаго труда? Къ чему напримѣръ изображать и подробно описывать строеніе кошки или майскаго жука, какъ это сдѣлалъ Страусъ-Дюркгеймъ, когда изъ такого описанія ровно ничего не слѣдуетъ? Страусъ-Дюркгеймъ съ гордостію указываетъ на полноту своего описанія; онъ говоритъ, что въ отношеніи къ кошкѣ онъ одинъ сдѣлалъ то, что сдѣлано вѣками въ анатоміи человѣка. Но къ чему-же это? Развѣ кошка какая-нибудь неслыханная рѣдкость? Или развѣ она скоро будетъ вовсе истреблена съ земнаго шара, такъ-что нужно сохранить для потомства описаніе устройства ея тѣла? Невольно поражаютъ насъ подобныя мысли при разсматриваніи трудовъ натуралистовъ. Какъ много посылокъ и какъ мало заключеній! Какая огромная масса фактовъ — и какъ мало они обработаны!

Молодые люди, посвятившіе себя изученію природы, бываютъ поражены тяжолымъ чувствомъ при видѣ такого состоянія науки. Они ожидали невѣдомыхъ откровеній, разъясненія глубокихъ тайнъ, рѣшенія великихъ вопросовъ, — а между-тѣмъ находятъ одни безсмысленные факты, варварскія названія и сухія классификаціи.

Въ первыхъ порывахъ юнаго ума есть что-то недостижимо высокое; идеалъ человѣческаго ума, къ которому такъ жадно стремится юноша, останется на-вѣки идеаломъ; никакая наука не удовлетворитъ этого стремленія. И тутъ нѣтъ еще большого зла. Какъ-бы жалокъ былъ человѣкъ, восклицаетъ Линней, если-бы не старался достигнуть вышечеловѣческаго!

Но должно признаться, что ни одна наука не возбуждаетъ такого безотраднаго разочарованія, какъ естествознаніе. Если кто не увлечется работою и не забудетъ своихъ надеждъ, то эти лепестки, тычинки, кости, насѣкомыя и всѣ другія необозримыя мелочи невольно наведутъ на него тоску безсилія и безплодности.

На самомъ дѣлѣ служитъ-ли хоть къ чему-нибудь это безконечное собираніе фактовъ?

Да, оно имѣетъ цѣль, и притомъ недостижимую, какъ идеалъ, юноши. Человѣческій умъ питаетъ постоянно какія-то высокія, неизъяснимыя мечты. Онъ предполагаетъ, что всѣ эти факты, какъ они ни отрывочны, какъ ни разнообразны, какъ ни безконечны и необъемлемы, что всѣ они когда-нибудь сольются въ одно цѣлое, что онъ обниметъ и пойметъ ихъ такъ, какъ будто-бы это были безконечныя слѣдствія изъ одной посылки. Человѣческій умъ почему-то убѣжденъ, что все образуетъ одно цѣлое, что вездѣ есть гармонія и связь, хотя часто онъ ихъ и не находитъ. Вотъ почему труженики спокойно и даже съ радостію собираютъ и записываютъ факты, не зная сами, къ чему они поведутъ другихъ, болѣе сильныхъ и счастливыхъ.

И такъ цѣль фактическаго изученія природы ясна сама собою; это изученіе есть требованіе нашего ума.

Но упреки, дѣлаемые естественнымъ наукамъ, обыкновенно относятся не къ предметамъ, а къ самому способу изслѣдованія. Говорятъ о безплодности, сухости, безсвязности фактовъ; сухость-же есть не что иное, какъ отсутствіе мысли, все оживляющей, все оплодотворяющей.

Между-тѣмъ этотъ упрекъ несправедливъ; умъ человѣка не можетъ даже и дѣйствовать безъ методы, безъ мысли, безъ плана. Натуралисты, погружонные въ свои безчисленныя наблюденія, не опредѣлили напередъ и часто не замѣчали руководящей мысли; но она проявилась въ. ихъ изслѣдованіяхъ сама собою.

Въ настоящей статьѣ я желалъ-бы изложить главныя черты этой методы наблюдательныхъ наукъ, такъ, какъ я ее понялъ, изучая творенія великихъ натуралистовъ.

Такое изложеніе я считаю нелишнимъ, потому-что, мнѣ кажется, до сихъ поръ справедливы слова Кювье, которыми онъ начинаетъ книгу, составляющую вступленіе къ его сочиненіямъ: «немногіе», говоритъ онъ, «имѣютъ вѣрное понятіе о естественной исторіи».

Опредѣлимъ сперва предметъ, о которомъ будемъ говорить; мы ограничиваемся только науками наблюдательными, т. е. такими, которыя не допускаютъ ни опытовъ, ни тѣмъ болѣе математическихъ выводовъ. Сюда относятся всѣ описательныя части науки о природѣ, наприм. описательная зоологія и ботаника, анатомія животныхъ и органографія растеній, исторія развитія, географія и палеонтологія органическихъ тѣлъ.

Мы не коснемся здѣсь физіологіи или физики и химіи, потому что онѣ суть науки опытныя, т. е. такія, гдѣ мы можемъ по произволу измѣнять условія явленій и гдѣ слѣдовательно пріемы логическаго анализа прилагаются несравненно легче.

Наблюдательныя-же науки представляютъ намъ только необозримое поле фактовъ, которые измѣнить или воспроизвести мы не въ силахъ, по крайней мѣрѣ въ настоящее время. Мы не можемъ напримѣръ дать млекопитающему жабры и посмотрѣть, какъ измѣнятся вслѣдствіе этого всѣ другіе его органы. Вообще не можемъ произвести новой комбинаціи явленій, а должны взять ту, какая существуетъ въ природѣ.

Какъ-же дѣйствуетъ умъ при этомъ простомъ наблюденіи и описаніи? Какъ онъ успѣваетъ оживить мертвую массу фактовъ животворящимъ дыханіемъ мысли?

Пріемы ума въ этомъ случаѣ всегда одинаковы; удовлетворить мысли можетъ одна только мысль; и потому умъ во всѣхъ изслѣдованіяхъ природы стремится найти въ ней мысль, какъ-будто природа есть его собственное произведеніе.

Собирая безчисленные факты, наблюдая и описывая, умъ человѣка тотчасъ-же начинаетъ проявлять свои стремленія; все что онъ ни наблюдаетъ, онъ приводитъ въ порядокъ, вездѣ учреждаетъ опредѣленія и разграниченія. Классификація есть самый простой и повидимому чисто-механическій пріемъ описательныхъ наукъ. Между тѣмъ уже въ этомъ основномъ пріемѣ заключается глубокое значеніе; это доказывается, если не изъясненіями натуралистовъ, то уже самою исторіею ихъ наукъ, тою длинною борьбою, которую выдержала естественная система, и тѣмъ наконецъ, что начала этой системы до сихъ поръ неопредѣлены и можно сказать — неизвѣстны.

Какое понятіе давали прежде и даютъ и нынѣ о классификаціи? Обыкновенно говорятъ, что предметовъ множество, животныхъ напримѣръ и растеній существуютъ сотни тысячъ; что для того, чтобы отличить ихъ другъ отъ друга, нужно дать каждому особое имя и знать отличительные признаки каждаго, и что для удобнѣйшаго изученія этихъ безчисленныхъ именъ и отличій — необходима система, классификація. Для поясненія обыкновенно сравниваютъ систему со словаремъ, въ которомъ по данному имени можно найти признаки предмета и наоборотъ — по даннымъ признакамъ можно, переходя отъ высшихъ дѣленій къ низшимъ, найти имя предмета. Такимъ образомъ классификація является какъ что-то постороннее для природы, какъ чистая мѣрка разсудка, налагаемая насильно на ея произведенія.

И потому часто и до сихъ поръ у натуралистовъ вырываются слова, подобныя фразѣ фонтенеля: природа не покоряется усиліямъ натуралистовъ, она предпочитаетъ всякимъ системамъ свой великолѣпный безпорядокъ. Кювье выразился еще рѣзче и опредѣленнѣе; онъ сказалъ, что дѣленія и подраздѣленія изобрѣтены, выдуманы для облегченія изученія природы. Очевидно, какъ-бы мы ни смотрѣли на классификацію, такое выраженіе не годится. Если она есть чистый пріемъ ума, то нельзя сказать, что умъ изобрѣтаетъ свои собственные пріемы; тѣмъ болѣе этого нельзя сказать, если основаніе классификаціи заключается въ самой природѣ.

Нѣтъ сомнѣнія, что въ этомъ случаѣ и то и другое изъ этихъ положеній справедливы; пріемы ума согласны съ тѣмъ, что существуетъ въ природѣ. Система, классификація есть не только разсудочный пріемъ, она есть дѣйствительное явленіе природы. На самомъ дѣлѣ все, что мы видимъ и знаемъ, всѣ явленія самыя разнообразныя, всѣ мелочи, всѣ факты представляютъ то замѣчательное свойство, что они классифицируются, дѣлятся и подраздѣляются. Это есть настоящее свойство, дѣйствительная принадлежность природы, потому что мы легко можемъ представить себѣ такой міръ, въ которомъ невозможно никакое дѣленіе. Возьмемъ самый простой примѣръ. Всѣ тѣла въ физикѣ дѣлятся на твердыя, жидкія и газообразныя. Дѣленіе это такъ ясно отразилось даже на устройствѣ нашей планеты; твердое ядро ея окружено двойнымъ слоемъ: жидкимъ — океаномъ, и газообразнымъ — атмосферою. Нѣтъ ничего легче, какъ представить себѣ, что подобнаго дѣленія не существуетъ. Еслибы мы видѣли въ тѣлахъ всевозможныя переходныя степени между тремя состояніями, мы-бы не могли сдѣлать никакого подраздѣленія этихъ степеней. Еслибы отъ центра земли до границы атмосферы вещество постепенно переходило отъ твердаго къ газообразному, мы были-бы не въ состояніи провести гдѣ-нибудь границу.

Точно такъ между каждыми двумя предметами, взятыми наудачу, можно представить себѣ всевозможныя переходныя формы; еслибы всѣ онѣ существовали, никакое дѣленіе не было-бы возможно. Но этого нѣтъ; нѣтъ млекопитающихъ, у которыхъ-бы кровь была холодная, нѣтъ птицъ живородящихъ, камней, которые-бы росли, вообще нигдѣ нѣтъ смѣшенія и сліянія, но все разграничено и распредѣлено, все въ величайшемъ порядкѣ, такъ-что удобно подчиняется всѣмъ законамъ нашего ума.

Между-тѣмъ замѣтимъ, что существованіе дѣленій въ природѣ было положительно отвергаемо натуралистами. Природа не дѣлаешь скачковъ — былъ одинъ изъ любимыхъ афоризмовъ Линнея. То-же самое говорили Джонъ Рай, Бюффонъ, фабрицій и самъ Жюссье, основатель естественной системы въ ботаникѣ. Наконецъ это мнѣніе иногда высказывается и въ наше время. Шлейденъ напримѣръ разсматриваетъ систематику просто какъ логическій пріемъ. Недавно Бурмейстеръ въ своемъ популярномъ сочиненіи также старался доказать, что системы нѣтъ въ природѣ, что она нужна только какъ пособіе слабости нашего ума.

Какое основаніе этого страннаго взгляда?

Страннымъ его можно назвать съ полнымъ правомъ, потому что онъ явно противорѣчивъ самымъ простымъ, ежедневнымъ наблюденіямъ. Мнѣ кажется, что всѣ эти натуралисты были увлечены мыслію, которую такъ ясно выразилъ Линней. «Причина», говоритъ онъ, «почему мы находимъ скачки въ природѣ, заключается въ томъ, что мы многаго не знаемъ; съ расширеніемъ нашихъ познаній они исчезаютъ».

На самомъ дѣлѣ, натуралисты должны были быть постоянно поражаемы слѣдующимъ явленіемъ: какое-бы новое существо они ни открыли, оно почти всегда представляло сочетаніе признаковъ уже имъ извѣстныхъ, оно всегда могло быть поставлено въ систему между другими, уже имъ извѣстньхми существами. Очевидно однакожъ, что заключеніе, выводимое изъ этихъ фактовъ, распространено слишкомъ далеко. Всѣ мы знаемъ напримѣръ, какъ много отличается человѣкъ отъ обыкновенныхъ животныхъ — лошади, собаки и проч. Конечно для того, кто въ первый разъ увидѣлъ-бы всѣ роды обезьянъ, было-бы весьма удивительно, что этотъ огромный промежутокъ наполняется множествомъ переходныхъ формъ, отъ такихъ, которыя почти подобны человѣку, до такихъ, которыя почти вполнѣ четвероногія и подобны напримѣръ бѣлкѣ или кошкѣ. Тогда легко могла-бы у него родиться мысль, что можетъ быть новыя открытія наполнятъ и тѣ скачки между формами, которые онъ замѣчаетъ, и что слѣдовательно въ этомъ ряду формъ нѣтъ никакихъ разграниченій. Между тѣмъ для знающаго дѣло разграниченія, существующія въ этомъ ряду, суть незыблемые факты; онъ никогда не смѣшаетъ обезьяны стараго свѣта съ обезьяной новаго, всегда съумѣетъ отличить обезьяну отъ хищнаго животнаго или грызуна. Уже самое существованіе видовъ, которое признавалъ и Линней, противорѣчитъ существованію той непрерывности, о которой онъ мечталъ.

Наконецъ если принять, что виды непостоянны, что они превращаются одинъ въ другой и что все животное царство произошло отъ такого постепеннаго превращенія, то и тогда существованіе скачковъ въ ряду формъ не будетъ опровергнуто. Если и можно принять переходъ одной формы въ другую, то переходъ этотъ долженъ быть настоящимъ превращеніемъ, т. е. происходить быстро, скачкомъ, подобно тому, какъ твердый кусокъ льда при таяніи не размягчается постепенно, а переходитъ прямо въ жидкую воду.

Вообще дѣло не въ томъ, какъ произошли формы, и могутъ-ли онѣ переходить одна въ другую, а въ томъ, какъ онѣ существуютъ въ своемъ разнообразіи.

Быть можетъ со временемъ можно будетъ напр. превратить сѣру въ кислородъ и обратно; но и тогда, какъ и теперь, это будутъ два различныя вещества.

Совершенно ясное и точное понятіе о существованіи дѣленій въ природѣ имѣлъ Кювье; онъ первый возсталъ съ неумолимою логикою противъ знаменитой лѣстницы существъ. Въ одномъ изъ первыхъ своихъ сочиненій онъ начинаетъ изложеніе понятій о системѣ замѣчательными словами, которыхъ, неизвѣстно почему, онъ не повторяетъ нигдѣ въ другомъ мѣстѣ и которыя между тѣмъ должны стоять въ началѣ каждаго изложенія естественной исторіи.

«Опытъ, говоритъ онъ, показываетъ намъ, что черты сходства не распредѣлены между предметами случайно. Предположимъ напр., что мы разсматриваемъ виды, сходные между собою въ трехъ четвертяхъ своихъ свойствъ и различающіеся только въ одной четверти; мы найдемъ, что эти различія касаются не всѣхъ сторонъ ихъ устройства, но что нѣкоторыя стороны остаются неизмѣнными во всѣхъ этихъ видахъ».

Вотъ истинное основаніе естественной системы! И это основаніе указывается намъ не умозрѣніемъ, а опытомъ.

Всѣмъ извѣстно также, что Кювье указалъ и раціональный законъ, на который опирается этотъ фактъ, данный намъ опытомъ. Естественная исторія, говоритъ онъ, опредѣляетъ законы сосуществованія свойствъ въ предметахъ; потому что извѣстное свойство необходимо предполагаетъ или исключаетъ существованіе другихъ свойствъ.

Отсюда онъ выводилъ а priori необходимость существованія скачковъ (hiatus) въ ряду тѣлъ природы. Такимъ образомъ Кювье съ свойственною ему точностію опредѣлилъ и высказалъ истинный взглядъ на систему природы — и это есть немалая заслуга его великаго ума. Всѣ успѣхи естественной системы до его времени были сдѣланы ощупью, по выраженію Декандоля. Удивительно даже, какъ Линней, величайшій геній классификаціи, не постигъ ея началъ и дѣйствовалъ, не сознавая ихъ. Между тѣмъ всѣ его сочиненія свидѣтельствуютъ о томъ, какъ ясно онъ видѣлъ разнообразіе предметовъ и какъ точно находилъ умственныя формы, подъ которыя должно подвести это разнообразіе.

Линней повидимому есть совершенный формалистъ; онъ всему даетъ особыя названія; все дѣлитъ и подраздѣляетъ; для самого дѣленія у него есть особая форма; вездѣ таблицы и цифры. Системы, книги, писатели у него раздѣлены и расположены въ порядкѣ точно такъ, какъ насѣкомыя или растенія. Казалось-бы подобная формальность должна была исказить науку и оттолкнуть отъ нея умы; между тѣмъ совершенно справедливъ тотъ восторгъ, съ которымъ была встрѣчена реформа Линнея въ прошломъ вѣкѣ. Умъ человѣческій былъ восхищенъ тѣмъ, что увидѣлъ свои формы отраженными въ природѣ. Это отраженіе не есть обманъ, миражъ, представляющій намъ то, чего не существуетъ; нѣтъ, дѣленія Линнея поражаютъ своею вѣрностію, его формулы и пріемы такъ точны, такъ идутъ къ природѣ, что остались въ наукѣ до сихъ поръ и безъ сомнѣнія останутся до тѣхъ поръ, пока, по выраженію Лапласа, свѣточъ знанія не угаснетъ въ человѣчествѣ. Линней есть величайшій изъ натуралистовъ, есть одинъ изъ великихъ учителей человѣчества, Точное постиженіе и разъясненіе его пріемовъ могло-бы быть весьма поучительно — и при нынѣшнемъ состояніи естественныхъ паукъ.

И такъ въ классификаціи, о которой часто презрительно отзываются, какъ о чомъ-то сухомъ, скучномъ и ни къ чему неведущемъ, выражаются, какъ мы видѣли, дѣленія, существующія въ самой природѣ. Такъ трудныя изысканія Іоганна Миллера указали намъ, что есть граница между пресмыкающимися и амфибіями; теперь мы дѣлимъ позвоночныхъ на пять классовъ; мы утверждаемъ, что между ними существуетъ пять типовъ и каждое позвоночное устроено по одному изъ нихъ. Не есть-ли это фактъ и весьма важный? Почему именно пять типовъ, не больше и не меньше? На чомъ основывается ихъ разграниченіе? Почему не можетъ быть существъ среднихъ между млекопитающими и птицами, между птицами и пресмыкающимися?

Очевидно — мы нашли законъ, подобный напр. законамъ Кеплера, и чтобы идти дальше, намъ нужно объясненіе, подобное Ньютонову объясненію фактовъ, найденныхъ Кеплеромъ. Такимъ-образомъ система естественныхъ тѣлъ представляетъ намъ множество законовъ, представляетъ намъ тотъ порядокъ, который существуетъ въ природѣ, и наука должна имѣть цѣлью объяснить этотъ порядокъ, найти его основные законы.

Недаромъ натуралисты положили столько трудовъ на созданіе этой системы, которую они такъ хорошо назвали естественною. Мы получили теперь безконечные списки животныхъ и растеній, и мы въ-состояніи сказать, что каждое существо занимаетъ въ этихъ спискахъ свое настоящее, естественное мѣсто, или стоитъ по крайней мѣрѣ близко къ нему.

Въ какой-бы восторгъ пришолъ Аристотель или Ѳеофрастъ, увидѣвъ таблицу нашей системы! Этотъ восторгъ можно сравнить конечно только съ тѣмъ, который, по предположенію Гумбольдта, овладѣлъ-бы Птоломеемъ и Страбономъ при видѣ карты обоихъ полушарій, или Гиппархомъ передъ таблицею планетъ съ ихъ элементами.

Естественныя науки должны служить и служатъ на самомъ дѣлѣ образцомъ для многихъ другихъ наукъ. Этнографъ при описаніи народовъ, лингвистъ при разсужденіи объ языкахъ, эстетикъ при разсмотрѣніи изящныхъ произведеній искусства, — всѣ должны привести предметы своего изученія въ ихъ естественный порядокъ, въ естественную систему, и для этого должны слѣдовать тѣмъ-же правиламъ и законамъ, какимъ слѣдуетъ естественная исторія.

Замѣтимъ однакоже, что даже не всѣ части описательныхъ наукъ о природѣ успѣли вполнѣ примѣнить къ своему предмету великое искусство Линнея.

Географія органическихъ тѣлъ должна напр. раздѣлить землю сперва на большія области, характеризующіяся извѣстнымъ населеніемъ, потомъ подраздѣлить эти области на меньшія и идти въ этомъ дѣленіи до тѣхъ поръ, пока позволитъ самая природа предмета. Подобнымъ образомъ палеонтологія и исторія развитія должны подраздѣлять свои факты на большіе и меньшіе періоды времени, въ которые совершились и совершаются наблюдаемыя явленія.

Болѣе или менѣе значительное несовершенство и трудность этихъ наукъ составляютъ причину, почему классификація въ нихъ или еще не имѣетъ постоянства и опредѣленности, или въ нѣкоторыхъ частяхъ даже вовсе не существуетъ.

Какъ примѣръ несовершенной въ этомъ отношеніи наблюдательной науки, можетъ быть представлена также сравнительная анатомія. Совершенно справедливо говорятъ, что сравнительной анатоміи, такъ, какъ ее задумалъ Кювье, до сихъ поръ не существуетъ. Она должна бы, собственно говоря, заниматься классификаціею различныхъ формъ органовъ точно такъ, какъ напр. зоологія занимается классификаціею животныхъ. Въ отношеніи къ методѣ нѣтъ никакого различія между этими двумя науками и я постараюсь показать между ними это сходство, которое обыкновенно рѣдко указываютъ и замѣчаютъ.

Прежде чѣмъ говорить о связи и соотношеніи органовъ, очевидно анатомія должна сдѣлать самое описаніе ихъ, подобное описанію животныхъ, представляемому системою зоологіи. Нѣтъ сомнѣнія, что анатомія сложнѣе зоологіи, что у нея должны быть отдѣлы, которыхъ въ зоологіи нѣтъ, но самый простой и начальный ея отдѣлъ долженъ быть совершенно подобенъ тому, что мы называемъ системою животныхъ.