Государство и прогресс

Государство и прогресс

По поводу книги Бюше (Buchez [Ph. J. В.]. Traite de politique et de science sociale. 2 vol. Paris, 1866).

Nul n'a droit qu'a faire son devoir. A. Comte (Нет иного права, кроме обязанности выполнить свой долг (фр.)).

В области социальных наук нет понятий, поставленных в более враждебное отношение, особенно в последнее время, как идеи, развитие которых должно бы идти рука об руку, — идеи порядка и прогресса. Каждый беспристрастный наблюдатель согласится, что государственный строй, не заключающий в себе элементов дальнейшего развития, обречен на неподвижность и разложение и что, с другой стороны, движение вперед невозможно без прочного общественного порядка, твердо установленного на исторических основах каждой национальности. Между тем оба эти слова получили какое-то странное значение в государствах Западной Европы: партия движения, прогресса, является врагом всякого порядка, всякой организации; так называемые защитники порядка отреклись от прогресса и ищут идеала государственного устройства в отживших преданиях, стараются восстанавливать искусственно давно отжившие институты. Понятно, как мало выигрывает от этого и порядок, и движение, и наконец самое общество.

От чего зависит это печальное явление? Вопрос чрезвычайно любопытный не только для западного ученого, но и для русского, и для последнего, может быть, больше, чем для кого-нибудь. На глазах у нас происходит нечто подобное западным недоразумениям. Порядок и прогресс и в нашем обществе начинают представляться чем-то враждебным друг другу, хотя эпоха переживаемых нами мирных преобразований должна бы всех убедить в противном. Нет тех обвинений, которых «партия порядка» не взводила бы на тех, кого она называет прогрессистами, и нет того зла, которого причины «партия прогресса» не искала бы в консерваторах. Все это может иметь некоторый интерес и даже некоторую привлекательность в области политики, где открывается простор борьбе партий, где каждый считает себя вправе сказать свое слово и всегда найдет охотников его выслушать. Но с научной точки зрения все эти недоразумения, вся эта борьба, борьба ожесточенная, но, должно сознаться, без всякой определенной цели и плана, прежде всего вызывает самый простой вопрос: знают ли обе партии друг друга? Знают ли они общество, за интересы которого они так громко говорят? Что такое порядок? Где отличие его от прогресса?

Нельзя сказать, чтоб эти капитальные вопросы хоть сколько-нибудь были уяснены в истинном, научном смысле. А пока вопросы эти не получат подобного разрешения, нельзя ожидать, чтобы общество, присутствующее при борьбе этих двух партий, могло сознать ее цель и направление; нельзя ожидать, чтобы самые партии пришли к каким-нибудь удовлетворительным результатам. Остается одно: удалиться в область науки, стать в стороне от всяких партий и с научными, историческими фактами в руках изучить эти вопросы, слишком долго остающиеся в руках людей, руководимых больше страстью, чем рассудком и опытом.

Мы решаемся предпринять здесь нечто подобное с помощью указаний, добытых людьми, которых воззрения развились вне всяких партий, а следовательно и увлечений. На первый раз мы рассмотрим жизнь и сочинения человека, который много сделал для разъяснения этих идей.

15 мая 1848 г. французское Учредительное собрание представляло печальное зрелище. Буйная толпа народа, пользуясь поддержкой префекта полиции Коссидьера и двусмысленным поведением начальника национальной гвардии Курте, ворвалась в заседание, где обсуждалась конституция новой республики. Социалистические возгласы, полонофильские заявления, выходки против членов правительства — вот чем наполнилось собрание, от которого должно было выйти решение самых сложных и трудных вопросов политического и экономического быта Франции. Во всей этой сумятице уже виднелись июльские дни, временная диктатура Кавеньяка, замаскированный абсолютизм Наполеона III, подавление свободы, упадок умственной жизни, извращение нравственности, демократы, превращенные в бесполезных говорунов, консерваторы, аплодирующие революционным мерам правительства, целый народ, превращенный в софиста, софисты, превращенные в руководителей политического движения, апатия, застой, быть может, предшествующие такому же беспорядочному взрыву в будущем. В среде самого собрания были люди, ясно видевшие не только всю эту неурядицу, но и причины, ее вызвавшие. Они ясно видели, что классы, бывшие до тех пор руководителями страны, давно потеряли сознание национальной идеи, одушевлявшей Францию с 1789 г., что буржуазия, выставившая Верньо и Барнава, превратилась в представительницу своекорыстных стремлений, что идеи рабочего класса еще не доросли до высоты общенационального сознания, что церковь глядит врознь с государством и что la grande nation перестает быть для человечества тем, чем была прежде.

Быть может, потому что они видели все это, они сознавали себя совершенно бесполезными и отчасти чуждыми в среде собрания, хотя и содействовали его работам по мере сил. Но главная причина их изолированного положения заключалась в том, что они слишком ясно сознавали условия будущего порядка и ни одной минуты не могли остановиться на мысли об осуществлении его такими банальными средствами, как организация труда, фаланстерии, икарии, коммунистические меры. По словам Прудона, все это пушки, взятые из старого лагеря и обращенные против него же. Не такими средствами осуществляются новые идеи.

К числу таких личностей принадлежал и человек, занимавший президентское кресло Учредительного собрания в самый день 15 мая. Это был Бюше. Спокойно принял он дикие выходки толпы, — даже, по мнению многих, слишком спокойно. Это ставят ему в вину. Противники проводят невыгодную для него парачлель — его поведение с поведением Буасси д’Англа в подобном же случае, именно при вторжении клубистов в залу собрания 1 прериаля. Но, кроме внешней обстановки, оба эти случая не представляют ничего общего. Конечно, и там и здесь дело шло о поддержании только что начавших складываться государственных начал, против эгоистических стремлений, имевших в виду удовлетворение минутных потребностей. Но за Буасси д’Англа стояла непреклонная фаланга людей, из которой вышли мужественные армии республики и Первой империи, со своими генералами и маршалами, эти великие обновители Европы. Они ясно сознавали свою цель, они знали, за что умирали они сами, их братья и отцы во всех частях света. Знали ли люди 1848 г., чего они хотели?

Отчего революция 1848 г. имела так мало успеха? Ответом на это могут отчасти служить два лежащих перед нами тома. Мы постараемся изложить их в связи с учениями, которые, подобно им, имеют в виду исследование законов нормального развития человеческих обществ и ищут его условий в организации человеческих знаний, нравственных понятий и в правильной дисциплине человеческого труда.

Только с этой стороны нам и будет понятно значение Бюше. Его политическая роль слишком бледна, чтоб останавливаться на ней долго, — бледна не потому, чтоб у него не было способностей, нравственной силы и убеждений: его труды, его воззрения, его жизнь служат доказательством противного; бледность эта зависела от того, что ему пришлось говорить о порядке, когда речь шла об анархии, и о свободе, когда ловкие люди уже отождествили ее с анархиею. Для самодержавной толпы 15 мая его теории казались остатком разрушенной монархии; для наступившего абсолютизма — отражением революционных идей. Учредительное собрание со смехом отвергло его предисловие к конституции, где он говорит об обязанностях, наложенных Богом на нацию, обязанностях, которые служат единственным источником всяких коллективных и личных прав. Наполеон поспешил нарушить 48-ю статью конституции, заключавшую в себе постановление, предложенное Бюше, о том, чтобы президент присягал республике. Что ему было здесь делать? После кратковременной политической карьеры он возвратился к занятиям, поглотившим всю его жизнь, — к разработке социальных вопросов. В этом его главная и даже единственная заслуга, здесь все его значение. Он разделяет его вместе с другими лицами, посвятившими себя тому же предмету, т. е. устранению умственной и нравственной анархии, подготовлению будущей организации общества, выяснению истинных начал общежития. Большая часть истинно-самостоятельных французских умов посвятили себя этой цели. Сюда ушла большая часть жизни и относятся лучшие труды Конта. Прудон, покончив практическую часть своей работы, то есть, выполнив по своему убеждению первую часть своего гордого девиза — destruam, принялся за его вторую часть — aedificabo («Разрушу и воздвигну» (лат.)). За критикой собственности последовала теория собственности, за экономическими противоречиями — теория нового общества. Мы увидим, что сделано в этом направлении Бюше. Он, очевидно, стремился к одной цели со всеми лицами, вышедшими из школы Сен-Симона; однако же он отличается от большей части из них. Он остался в кругу христианской цивилизации — вот резкая черта, отделяющая его от Конта. Точкой отправления для него служит нравственная и умственная свобода человека — вот пропасть, отделяющая его от социализма и коммунизма. Он делает нравственность критерием всякого сознания и даже знания, материализм чужд ему. Но, расходясь в этих общих основаниях, он, очевидно, идет к одной и той же цели и даже по одной дороге с этими писателями. Построение действительной социальной науки, которая своими прочно постановленными истинами положила бы конец умственной и нравственной анархии, этому продукту революционной метафизики XVIII столетия; установление связи положительного законодательства с этими научными, разумными, а потому необходимыми началами социологии; подчинение их общей идее прогресса и устранение человечества с пути революций — вот задача, которой была посвящена жизнь Бюше. Таким людям не было места в современной политической жизни, колебавшейся между революционно-метафизическими мечтами и военно-теократическою реакциею; но зато в скромной, незаметной закладке нового здания им принадлежит первое место. Мы считаем особенно полезным познакомить русских читателей с идеями Бюше, так как они до некоторой степени подходят к началам религиозной нравственности, к которым, по счастью, возвращается наше общество, во всяком случае более, чем часто крайние воззрения Конта. Тем не менее общность цели, одинаковая научная подготовка и часто поразительно тождественные выводы обоих писателей побуждают нас сравнивать их между собою, равно как и с другими авторами, на которых отразилось влияние сен-симонизма и позитивизма. Мы постараемся не столько выставлять наши собственные взгляды, сколько познакомить читающую публику с этими теориями, к сожалению, или мало, или неверно ей представленными. Наши субъективные взгляды будут проведены только там, где это необходимо для выяснения или лучшей связи отдельных частей излагаемого учения.

I

Необходимость социальной науки никогда не заявляла себя с такою силою, как в XIX столетии. Умственная и отчасти политическая диктатура католицизма, военно-феодальная организация старых монархий, некоторая умственная дисциплина, установленная этими великими силами, с дальнейшим развитием западноевропейских народов, в особенности после французской революции, оставили широкое поле для всевозможных политических систем, для отсутствия систем и вообще для попыток разного рода содействовать благосостоянию человечества. Несмотря на такую свободу действия и мысли, до настоящего времени нет системы, которая хотя сколько-нибудь удовлетворяла бы потребности общества достигнуть действительной организации всех своих сил и элементов. До настоящего времени всякое прогрессивное движение есть прежде всего разрушение прежнего, всякая попытка организации есть возвращение к старому порядку. Революция и реакция, разрушение старых идолов и восстановление их — вот между какими крайностями колеблется Западная Европа в течение целого столетия. Мы не вполне разрушили старую систему, говорят революционеры, когда их пышные обещания терпят крушение; мы не вполне восстановили старину, говорит реакция, когда, несмотря на предупредительные и карательные ее меры, чувствуются судороги социального организма. Когда же эти люди займутся постройкою нового здания взамен жалкой работы ломки и переборки старого?

Нельзя сказать, конечно, чтобы та и другая школы не выставляли образцов, типов общества, сообразных с их учением. Напротив, их, может быть, слишком много; они разнообразны и многочисленны, как разнообразны фантазии, их породившие. Но все они имеют одно общее им свойство: ни один из них не рационален настолько, чтобы мог всегда оставаться верен своим собственным началам. Внутреннее противоречие как бы присуще всем этим системам. Не говоря уже о революционно-метафизических теориях, которые вошли в поговорку в этом отношении, сами реакционные системы грешат крайнею непоследовательностью. Во-первых, ни одна из них уже не решается явно преследовать и подавлять успехи науки и промышленности, которые каждый день все более и более подрывают главные основы старого порядка: низкий уровень образования, монополии и привилегии. Напротив, поощрение Гэтих очевидных врагов старого порядка вменяется в обязанность даже ретроградным правительствам. Далее, в борьбе со школой революционною ретроградная школа сражается одинаковым с нею оружием и вместо предания и авторитета, единственно свойственных ей способов доказательства, пускается на несвойственную ей почву научных и исторических доводов, следовательно, сама подчиняет предание и авторитет критике собственного разума. Таким образом, она подрывает самые существенные свои начала и открывает широкую дорогу разрушительным теориям. С большею еще силою обнаруживается эта непоследовательность в практической деятельности ретроградной партии. Раздвоение и часто борьба элементов, составляющих ее поддержку, ненациональная политика в видах поддержания личного влияния, разрыв аристократической партии с монархическою, провозглашение революционных начал в политике одною партиею и тех же начал в сфере экономических отношений другою партиею — все это вещи, очень знакомые каждому, кто всматривался в быт новейших государств. Даже на литературе отражается эта крайняя непоследовательность двух политических партий. О. Конт очень удачно указывает, каким образом романтизм, этот революционер в сфере прежних строгих эстетических форм, стал под защиту реакционной партии на том только основании, что главным предметом его песнопений была феодально-католическая Европа, а революционная школа взяла под свое покровительство раздушенный псевдоклассицизм, бравший своих героев из языческо-республиканской древности. И к таким-то мелочам привязывались лица, серьезно думавшие взять на себя трудное дело общественной организации!

Если, таким образом, ретроградная партия, имеющая за собою вековой опыт и рутину, не в силах создать прочную систему человеческого общежития, то тем менее может исполнить эту задачу масса революционных метафизиков. Ее задача чисто критическая. Она принадлежит эпохе, разделяющей старую и новую системы; она разрушает одну, чтоб очистить место для другой. Но от разрушения до создания нового — расстояние большое. Из собственных своих элементов она не в силах создать ничего органического, не в силах установить никакой положительной цели. Вследствие этого каждая из ее теорий общественной организации носит на себе отпечаток переходной эпохи, временных задач, и в большинстве случаев эти теории, очевидно, соответствуют цели разрушения, более имеют в виду ненавистную им политическую систему прежнего времени, чем истинные условия развития человечества в будущем. Теории непреклонных революционеров возводят в идеал такую организацию общества, которая имеет значение только как противодействие какой-нибудь положительной государственной и социальной системе, обыкновенно современной автору теории. Задача умеренных заключается в искусстве сохранить большее или меньшее количество старых начал, в старании примирить то, что прошло, с тем, что должно быть. Следовательно, революционная партия или положительно заимствует начала своих противников для собственной системы, или, по крайней мере, создает их под таким неотразимым влиянием отживающего порядка, что без него они не имеют смысла. Возможно ли, например, понять теории, которые проповедовались в 1848 г. в Люксембургском дворце, помимо идей того порядка вещей, который был создан буржуазиею? Авторам этих теорий кажется, что переходная эпоха, в которую они действуют, есть нечто неизменное, вечное, что враждебный им порядок также вечен и что система их должна иметь одно назначение — вечное противодействие этому вечному врагу. По всем этим причинам революционная метафизика доходила до невообразимых противоречий. Имея сама разрушительное назначение, она делала его главною задачею человечества, а потому вообще не любила всего, что не ладило с этими целями. Всякое правительство являлось у нее естественным врагом общества и его развития: против него необходимо держаться настороже, стеснять сколь возможно сферу его деятельности, так, чтобы в заключение оставить ему одни полицейские охранительные обязанности, устранив его от руководящей роли в деле общественного развития. Сказать такую вещь — значит прямо объявить себя неспособным создать какую бы то ни было прочную политическую систему. И действительно, если мы рассмотрим коренные начала, провозглашенные революционною школою, нам ясно будет, что они выражают переходную, разрушительную задачу школы. Основным догматом ее, догматом, действительно определяющим ее свойство, является безусловная свобода исследования во всех сферах нравственной и умственной жизни человечества. Нет сомнения, что провозглашение этого начала дало ей возможность оказать человечеству те услуги, которые отражаются на быстрых успехах всех отраслей знания. Нет сомнения, что это великое начало в обществах цивилизованных до такой степени проникло в нравы, что даже реакционная партия, по своим приемам и смелости обращения с наиболее важными предметами, напоминает своих противников. Но нет сомнения и в том, что такая свобода ясно указывает на такое состояние общества, где лучшие силы направлены на разрушение, где нет никакого действительного организующего начала.

Мы должны оговориться. Свобода, в том смысле, как мы принимаем ее здесь, состоит не в той необходимой возможности для каждого лица исследовать самостоятельно каждый научный вопрос и издавать в свет выводы своих научных исследований, не подчиняя их официальным взглядам и образцам мышления. Это необходимое право каждой развивающейся личности, каждого сознающего себя духа. Здесь речь идет о том печальном факте, что каждый, начинающий рассуждать о политических и нравственных вопросах, считает своею обязанностью подвергать критике самые основы общежития и пытается вывести из своего ума то, что устанавливается долгим процессом человеческого развития. В этом отношении социальные науки стоят ниже всех остальных. Последние обладают некоторыми общими началами, не подвергающимися новому пересмотру при выходе в свет каждой новой книги. Человеческая мысль в области астрономии, физики, химии и даже в области филологии и истории задерживается некоторыми несомненными истинами, фактами, которые препятствуют принять ту отвлеченно-произвольную форму, в какой щеголяют произведения политических метафизиков. Писатель, который решился бы высказать мысль об обращении Солнца около Земли, навлек бы на себя подозрение в умопомешательстве; лица, высказавшие совершенно аналогичные нелепости в области нравственных и политических наук, часто увенчиваются лаврами. Это печальное положение продолжится до тех пор, пока по отношению к политическим наукам в самом сознании людей не установится несколько прочно постановленных начал, отсутствие которых ведет к тому, что люди отвлекаются от трезвой политической деятельности исследованием высших законов общежития. Это в свою очередь ведет к тому, что общество, завоевавшее себе и ревниво охраняющее свободу мысли по отношению к теоретическим вопросам и не признающее здесь никаких авторитетов, на практике терпеливо выносит гнет рутинной администрации, которая пред обществом имеет то важное преимущество, что вся отдалась делу, хотя часто не слыхала ни о каких теоретических соображениях. Итак, анархия вследствие отсутствия общих начал, осуществлению которых могло бы отдаться успокоенное общество, ведет к сильнейшему и безграничному господству «будничных людей и идей», составляющих бюрократию. Важною и великою победою было освобождение мысли от внешних стеснений; но еще важнейших результатов достигла бы эта освобожденная мысль, когда бы она сама подчинила себя необходимой дисциплине, которая удерживала бы ее от бесполезных теорий, но зато направляла бы все ее силы к действительной общеполезной деятельности. До сих пор новоевропейское общество тратило свои силы на построение начал общежития; пусть оно обратится к необходимым законам его и им подчинит свою политическую жизнь.

Странное дело! Все заявления, начиная с «Декларации прав человека и гражданина», были, по-видимому, направлены к тому, чтоб открыть обществу доступ к политическим делам; но на деле выходит, что оно устранено от этой деятельности более чем когда-нибудь, и нет сомнения, что одна из главнейших причин этого есть несовершенное состояние политических и социальных наук. Отчасти вследствие вражды к отжившей системе, отчасти вследствие действительной несостоятельности прежних начал новое общество до настоящего времени занимается переборкою и критикою их, т. е. остается в моменте исследования, которое всегда и во всем предшествует действию. До действия оно еще не дошло. Это лучше всего доказывается тем, что одна часть революционной массы называет себя партией действия, как будто это какая-нибудь удивительная особенность; это значит только, что вся остальная масса так называемых либералов еще весьма далека от способности действовать. Призывая каждого к новому пересмотру начал общества, либеральная часть общества приводит к тому, что во всех сферах деятельности сочли бы безумием, — заставляет всех рассуждать, но только рассуждать, и устраняет их от всякой деятельности, как бы не сознавая, что деятельность, а не простое и бесплодное резонерство, есть задача человека. Где бездействие с одной, а свобода резонерства с другой стороны, там и анархия. Нет умственной дисциплины, нет плодотворной деятельности, нет прочно поставленной цели — все идет наудачу. Между тем как каждый спешит в деле своего здоровья исполнять советы медика, в мануфактурном деле — советы техника, и т. д., каждый считает себя вправе обсуждать труднейшие вопросы политики — этой самой сложной из наук.

Ясно, что тут дело идет о чем-то переходном, не установившемся. Не может быть прочной организации там, где каждый считает себя вправе подвергать постоянной критике самые основы общежития. Еще менее может она установиться при полном отсутствии социальной иерархии, приноровленной к потребностям данного общества. Революция провозгласила полное равенство всех членов общества в смысле полного уничтожения внешних и наследственных отличий одного класса от другого. Но не успела она закончить своего дела, как из рядов промышленных классов, подготовлявших падение феодализма еще с XIII столетия, вышла французская буржуазия, занявшая место низверженных высших классов. Правда, она заимствовала свой склад от старых времен. Э.то, как мы видели, бывает всегда, когда революция желает дать организацию своим элементам. Разрушена монархия, и узурпатор, устанавливая свою власть, до мельчайших подробностей копирует своих предшественников. Кромвель так подробно определил церемониал своего вступления в должность, как будто писал под диктовку Людовика XIV или Карла I. Буржуазия, заняв место старой аристократии, немедленно приняла ее тон и отчасти идеи. Наполеон I только докончил ее дело, увесив ее крестами и украсив титулами. Доктринеры и Гизо даже пустили в ход начало наследственности, создав палату пэров — эту жалкую копию с палаты лордов. Дальше идти было некуда: нельзя в самом деле до такой степени реставрировать в то время, когда вся жизнь строилась на началах совершенно противоположных, когда народ и правительство тщились применить к делу «les grands principesde 1789». Но такая реставрация указывает на тот несомненный факт, что равенство, в смысле полного отсутствия всякой иерархии, есть такая бесформенность общества, которая необходимо предшествует всякому строению, но ни в каком случае не может быть принята за нормальное и окончательное его положение.

Провозглашение права бесконечной критики и равного права всех граждан во всякое время переделывать общество повело за собою другое учение, которое также совершенно характеризует революционную эпоху. Это — учение о самодержавии народа. Подобно первым двум началам, и это учение было только протестом против старого порядка, орудием разрушения отжившей организации. Если бы за обществом не было признано право менять свое политическое устройство и самое это устройство не было бы признано за продукт его воли, дело разрушения никогда не было бы доведено до конца. Но когда дело зашло о действительной организации общества, «самодержавный» народ мало помог разрешению вопроса. В ожидании же этого разрешения самые политические учения остались в состоянии полной анархии. Притом самая идея народного полновластия не есть что-либо самостоятельное; это та же идея абсолютной государственной власти, которая была осуждена революциею в лице Людовика XVI и которая в руках толпы может только принять более опасный и вредный характер. Нет на земле власти, которая могла бы безнаказанно перешагнуть за пределы, например, нравственного закона, позволить себе полное уничтожение личности, разрушать духовную жизнь человечества. Поступая так, она уничтожает элементы народного самосознания, т. е. сильнейшую опору своего собственного существования. Правительство крепко только тогда, когда живет в уме и сердце народа. Идея полновластия народа, доведенная до конца, может иметь своим результатом только массу безличных людей; что же другое представляла монархия Филиппа II? Подобно двум предыдущим идеям, и учение о полновластии народа имеет только отрицательный характер; но, раз освобожденное от внешних стеснений, общество должно подумать о внутреннем ограничении своей свободы, называемой его полновластием, подобно тому, как мы уже это высказали по отношению к свободе индивидуальной.*

______________________

Мы будем иметь случай рассмотреть замечательную теорию Бюше по этому вопросу, хотя и не вполне соглашаемся с нею. Кроме того, нельзя не указать на превосходную главу «La souverainete du peuple» в «Politique Constitutionnelle» Б. Констана.

В большей еще степени вредные результаты этих начал отразились на международном союзе, в котором начало самостоятельности государств и принцип невмешательства, очевидно, соответствуют началу равенства и народного полновластия в политике отдельных государств. Нигде, быть может, начала эти не получили такого развития, нигде они не высказаны с большею наглядностью и нигде анархия не приняла таких громадных размеров, как здесь. Нет сомнения, что этот принцип дал возможность установиться началам 1789 г. внутри каждого из западноевропейских государств, что до настоящего времени развитие невмешательства тесно связано было с развитием политической свободы, что Италия, Греция и раньше их Франция обязаны ему своим освобождением. Но если развитие народов обеспечено устранением вредных посторонних влияний, влияний, обыкновенно основанных на силе и стремившихся к деспотизму, если новый шаг на этом пути — отождествление государства и национальности и, следовательно, освобождение действительных национальностей есть новое торжество идей 1789 г., то, с другой стороны, несомненно и то, что истинная цель человечества есть не разрозненность, а общение, соединение. А в этом отношении революционная эпоха сделала мало, несмотря на провозглашение «братства народов». Никогда народы не поклонялись больше силе, как теперь. Европа, сбросившая духовную власть папы, объединявшую средневековое человечество, выдумала систему первоклассных держав, причем классификация, конечно, основана не на умственном первенстве. Средние века не выходили из мелких войн; новая Европа не выходит из вооруженного мира, этого чудовищного порождения наполеоновской системы. Притом она знает и войны, и какие войны! Вся злоба, накипевшая в сердце нации во время вооруженного мира, не знает границ. Правда, нам говорят, что торговля должна объединить мир, что промышленные интересы свяжут человечество сильнее всяких нравственных уз. Средневековый человек постыдился бы говорить это. Он сознавал, что он связан с другими нациями духовными-узами, и связь эта была едва ли не крепче, чем все торговые трактаты, которыми так гордится наше время.

Таковы начала, которые революционная партия кладет в основание всех своих теорий. Имея в виду разрушение старого порядка, выставляя начала своей деятельности, приноровленные к этой цели, она не имела ни сил, ни средств направить общественное сознание к определенной цели в будущем. Она сама не только не сознавала ясно этой цели, но даже не искала своего идеала в будущем. Напротив, подобно реакционной школе, она упорно смотрела назад и в отдаленных, часто вовсе не исследованных периодах человечества искала образцов политического и общественного совершенства. У обеих школ цели были различны, но в приемах господствовало полное тождество. Реакция искала в прошедшем образцов полного подчинения преданию и авторитету; в том же прошедшем революция искала типов свободы и равенства. Учение о так называемом естественном состоянии, пущенное в ход Гроцием и Гоббсом и имевшее зерно научной идеи в том смысле, что политический строй должен быть продуктом свойств человека и окружающих его условий, под влиянием революционной школы превратилось в орудие разрушения всякой организации. Если Гоббс и Гроций говорили о естественном состоянии для того, чтобы вывести из него необходимость общежития, то Руссо и его последователи и поклонники говорили о нем для того, чтоб осудить существующий порядок. Первые говорили: вот почему теперь существуют те или другие учреждения; вторые повторяли: таких-то учреждений не было в естественном состоянии, следовательно, они не нужны и нелепы; все, следовательно, должно быть приноровлено к этому естественному состоянию; только тогда человек достигнет блаженства. Если б идеи истины и добра были продуктом индивидуальной деятельности человека, то, конечно, наилучшее средство установить правильные начала общежития было бы обратиться к личному сознанию человека, не испорченного общежитием. Но дело в том, что, как мы увидим ниже, излагая теорию прогресса, все улучшения мира умственного, нравственного и материального суть произведения именно этого общежития, от постепенного развития которого и зависит всесторонний прогресс человечества.

Раз повернувшись назад, революция только в прошедшем искала образцов политической организации. Забывая, что классическая древность навсегда отрезана от нас христианством и дальнейшими успехами цивилизации, она не задумывалась воскрешать республики Рима и Афин. Из ненависти к католицизму она придумала естественную религию и едва не дошла до политеизма обожаемой классической древности.

Как ни велики вообще несообразности исключительно критического направления, нельзя, однако же, не признать, что оно имеет и свою хорошую сторону: широкая свобода критики, данная всему народу, делает невозможным осуществление эфемерных планов и частных затей тех преобразователей человечества, которые привыкли только за собою признавать свободу мысли и действия, и в конце концов она может привести к установлению прочной политической организации и выяснить национальные и общечеловеческие цели, после чего настанет новый период прогрессивного развития человечества, переживающего теперь эпоху разрушения и чисто формальной организации, прикрывающей бедность действительного содержания.

Но пока это печальное состояние вредно отражается на умственном и нравственном строе Западной Европы. Хотя теория Руссо не проповедуется всеми открыто, даже многих приводит в негодование, но, в сущности, за всеми современными теориями скрывается тот же прием, то же стремление — обратиться к непосредственному человеческому сознанию и восстановить первобытного человека, не испорченного цивилизациею. С другой стороны, реакция неудержимо стремится к средневековому строю и хочет забыть все успехи, совершенные современным обществом. В сущности, обе партии держатся отрицательного направления в том смысле, что ни одна не хочет привести в надлежащую систему массу неудержимо развивающихся общественных элементов. Парламентаризм, этот компромисс двух партий, хотя и поддерживает кое-как общественные формы, но далеко не проникает в глубь общества. Может быть, ему суждена блестящая будущность, но в настоящее время он составляет достояние одних верхних слоев общества, и то за неимением лучшего. Достаточно взглянуть на историю XIX столетия, чтоб убедиться, что каждое действительное движение общества и нации не имело ничего общего с этою системою, а, напротив, сопровождалось ее ослаблением или даже падением. Истинно видную роль в такие минуты имели или силы прежнего порядка, как в теперешней Пруссии, или масса народа, как во Франции 1789 г. Не осуждая конституционализма в принципе, нельзя, однако же, не согласиться, что организация общества действительная, а не внешняя, ждет других руководителей, чем пресловутые палаты. Они, употребляя выражение Наполеона, могут быть завершением здания, но никак не первым камнем новой организации. Снаружи государства Запада представляют однообразное и даже прочное строение. Но если мы обратимся к действительному критериуму устойчивости общества, к его умственному и нравственному строю, то полная анархия этих элементов докажет нам всю шаткость этих обществ. Нет той теории, которая бы не нашла себе заступников, и, что всего замечательнее, люди со здравым смыслом весьма часто пускаются в грубейшие парадоксы, это чадо умственной анархии. Если бы общество обладало истинами, которые в данное время представляются необходимыми условиями общежития, то, конечно, о них сами собой разбились бы все эти теории-парадоксы. Но при отсутствии таких начал и фактов, задерживающих разгул человеческой мысли, конечно, наиболее должен выигрывать в общественном мнении тот, кто зайдет дальше всех. Но эпоха, в которую господство парадоксов — нормальное явление, в свою очередь ненормальна. Разумеется, эта анархия наиболее отражается на политических учениях, так как сюда более всего направлена деятельность свободных умов со времени революции. По отношению к этой отрасли знания все считают себя свободными. Никто не решится без предварительной подготовки разрешать вопросы естествознания, и все считают себя вправе «сказать свое слово» об этой самой сложной из наук. Несвободны от этого недостатка даже лица, посвятившие себя серьезным занятиям: химики, математики, натуралисты. Они, вероятно, поспешили бы остановить невежду, взявшегося решать какой-нибудь физический вопрос, но сами они считают себя вправе рубить сплеча по самым сложным социальным вопросам. Все это происходит, конечно, оттого, что социология не выработала еще прочных начал, знание которых было бы необходимо для обсуждения всех общественных явлений; но это нисколько не уменьшает самой трудности предмета, ни сложности его вопросов. Между тем лица, сами знакомые с умственным трудом, не задумываются подавать пример самого легкомысленного обращения с чуждою для них наукою.

За умственною анархиею следует нравственная: редкая из эпох знала такую деморализацию, как наша. Ни одна сфера не нуждается так в правилах, не созданных личною деятельностью каждого человека, как именно сфера нравственности. Оставленная на произвол личности нравственность никогда не достигает той общности, которая делает ее необходимым условием общежития. Характер нравственных вопросов такого свойства, что в них доказательства за и против возможны до бесконечности. Предоставленная личному усмотрению, т. е. тому же духу критики, нравственность невольно извращается, прилаживается ко вкусу всех и каждого и в заключение совершенно исчезает из общества, оставляя за собою пустоту и расслабление всех связей. Более чем какое-нибудь учение нравственность нуждается в категорических предписаниях, непоколебимых началах, установленных помимо всякого индивидуального вмешательства. Здесь великое значение религии, к сожалению, мало или ложно понятое позитивизмом. Но, оставляя в стороне этот вопрос, к которому мы возвратимся ниже, нельзя не заметить, что не одному духу бесконечной критики, возбужденному революциею, должно приписать этот упадок нравственного уровня. Напротив, революция явилась как бы восстановительницею нравственности в сравнении с тем беспримерным разложением старого общества, которое видело XVIII столетие. Некоторое время революция стремилась подавить личный эгоизм и направить все силы человеческого духа к одной великой цели. Трудно найти более примеров самоотвержения, высоких порывов, скромного мужества, как в истории первых 6 — 7 лет Французской республики. Но критический дух, конечно, не мог остановиться на этой государственной нравственности и продолжал свое дело, как только исчезла иллюзия Конвента и его героев. На этой дороге он не мог остановиться ни перед какими нравственными началами. Католицизм с его вдавшеюся во всевозможные политические интриги иерархиею, протестантство с его рациональным догматизмом, конечно, не способны были остановить зло. Притом они сами давно рассуждали и критиковали, а на этой почве они вряд ли могли соперничать с революциею. Вот почему в воспитании молодого поколения играет роль не нравственность, а тяжеловатая мораль, построенная на условных понятиях за неимением безусловных догматов, способных поднять нравственное сознание человечества. Как всегда бывает в такие эпохи, единственные нравственные понятия, кое-где мелькающие в общем хаосе идей, принадлежат движению личного чувства. Но, конечно, эти понятия, или, лучше, зародыши понятий, пригодны только для сферы частных отношений, но они не могут восстановить нравственность как систему общественного сознания. Впрочем, может быть, было бы еще хуже, если бы общество успокоилось на этой формальной морали и приняло ее за систему чистой нравственности. Оно доказало бы тем свою неспособность к обновлению, которое теперь, при этом не умирающем индивидуальном чувстве, быть может ближе, чем думают многие пессимисты.