Национальный вопрос

I

Мне приходится говорить о национальном вопросе не в первый раз. В 1871 г., ввиду только что завершившегося образования Германской империи, я затронул этот вопрос в публичных лекциях о Фихте Старшем. Мне хотелось найти нравственный зачаток этой сильной и воинствующей Германии еще в то время, когда главный ее оплот — Пруссия — была раздавлена под французским владычеством. Мне хотелось показать, как одинокий, но сильный духом философ в минуту страшного упадка своего народа не отчаялся в его будущности. Не только не отчаялся: под угрозою французских штыков он предвозвестил его будущее величие и мировое значение. Два года спустя в новом ряду публичных лекций я возвратился к этой теме. На этот раз я затронул его со стороны, более близкой к нашему обществу. Речь зашла о первых славянофилах наших — Хомякове, Киреевских и К. Аксакове. Мне хотелось показать, как началась в нашем сознании некоторая реакция против крайних выводов теории так называемого западничества. Теперь я снова решаюсь обратить внимание нашего общества на этот предмет.

Своевременно ли? На это отвечают, кажется, нынешние события. Года полтора тому назад горсть славянских удальцов начала борьбу против турецкого ига. Несмотря на все усилия дипломатии уладить дело мирным путем и для сохранения европейского мира, дело разрасталось. За первым актом трагедии последовал второй: Черногория и Сербия приняли участие в борьбе. Тысячи жертв пали с обеих сторон; десятки дипломатических комбинаций сменяли друг друга, не разрешив дела. Начинается и третий акт, где все силы Европы готовятся быть в игре; мудрейший из мудрых не в силах предвидеть исхода дела. Невидимая рука ведет его от сложных форм к другим, более сложным. Ружейные выстрелы босняков и герцеговинцев сменились более внушительными залпами сербских и черногорских орудий; а за ними слышатся уже раскаты иной артиллерии:

Гром пушек, топот, ржанье, стон

И смерть и ад со всех сторон!

Мы инстинктивно сознаем, что движущее начало всей этой грозной борьбы есть национальный вопрос, права народностей, попранные самым диким и возмутительным образом. Мы чувствуем, что в данную минуту от нас требуется напряжение всех нравственных и материальных сил наших. Мы не желали войны, но мы не отступимся пред нею, если того потребует наша честь. Не с похвальбою и тщеславием возьмемся мы за оружие, а в сознании многих и многих несовершенств наших.

Таковы наши чувства; чувства, за которые нам нечего краснеть пред миром. Но одних чувств, одной веры в правоте своего дела мало. Наше время двигается не одними чувствами, но и идеями. Для нас недостаточно сказать credo; мы хотим еще сказать знаю — и тогда убеждения наши укрепятся, силы наши удесятерятся. Мало сочувствовать борьбе за национальную независимость, нужно еще знать, что национальность как всемирно-историческое явление имеет глубокие основания в законах исторического развития человеческих обществ. В противном случае нашему чувству народности, нашему сочувствию к народам единоплеменным грозят серьезные испытания. Представим себе некоторые из них.

Человек, вкусивший культуры, начавший определенную умственную жизнь, не может уже жить одними инстинктивными стремлениями, наивною верою в известное начало, как живет человек некультурный, непричастный к жизни умственной. Человек цивилизованный доискивается разумных оснований не только каждого общественного явления, но каждого непроизвольного даже движении души своей. Все проходит пред судом нового и строгого судьи разума: любовь и ревность, патриотизм и самоотвержение, война и мир, церковь и государство. Все подвергается тщательной, иногда придирчивой критике. Человек проходит чрез тяжелые испытания. Прощайте многие золотые сны, сладкие надежды, наивные, но утешительные верования! Настает пора сомнений, горьких разочарований. Человек вкусил от древа познания добра и зла — и изгоняется из первобытного рая. Все его нравственные силы должны выдержать борьбу с рассудочностью. Не все ее выдерживают. Много слабых натур останавливаются на полдороге. Зачатки рассудочности (рефлексии) как бы раздвояют их нравственное существо, парализуют их волю. Под влиянием полузнания вырабатываются те дряблые натуры, которые всем нам знакомы из произведений лучших беллетристов наших. Эти натуры стыдятся каждого сильного и искреннего движения своей души. Как огня боятся они настоящей любви, ежатся при каждом сильном общественном движении, пугаются каждой смелой и оригинальной мысли. Золотая середина, «умеренность и аккуратность», выражаясь словами нашего знаменитого сатирика, — единственный их идеал. Фальшивое разочарование, напускной и ходульный скептицизм, дешевое отрицание — таковы отличительные признаки этих людей.

Но пусть люди не останавливаются пред этою опасностью нравственной порчи. Пусть помнят они, что человек есть существо разумно-нравственное, что задача нашего развития — полная гармония всех наших сил, что наши инстинкты, стремления могут сделаться убеждениями только тогда, когда они овладеют всем существом нашим. В этом смысле совершенно справедливы слова Шеллинга, цитированные покойным Хомяковым:

«Только от частого обращения души к общим началам, управляющим миром, образуются мужи в полном смысле слова, способные всегда становиться пред проломом и не пугаться никакого явления, как бы грозно оно ни казалось, и вовсе неспособные положить оружие пред мелочностью и невежеством».

Счастлива страна, способная выработать таких мужей! Но первое для этого условие — спокойное и свободное исследование всех общественных явлений. Мы нуждаемся в этом спокойствии и свободе духа для исследования занимающего нас вопроса. Современное движение в пользу славян чрезвычайно сильно; оно охватило все слои общества; оно оттеснило на задний план все другие интересы. Может быть, этого напряжения хватит для более или менее удовлетворительного разрешения балканского вопроса в данную минуту. А потом? Потом за временным и сильным напряжением настанет период усталости, даже разочарования. Между тем славянский вопрос не принадлежит к числу тех, которые могут быть разрешены вдруг в полном объеме. Даже при наилучших результатах наших усилий в данную минуту нам и детям нашим останется страшно много дела — и для дела этого нужно постоянное напряжение сил, постоянное стремление к одной цели, непрерывная, часто черная работа.

Что будет вдохновлять нас для этой работы, если современные стремления наши впоследствии подвергнутся строгой критике, если критика эта обратит неизбежное охлаждение в полное разочарование? Этот вопрос слишком серьезен, и в сознании такой его важности я решился предпринять настоящий труд.

Представим себе, в самом деле, какие испытания ожидают наши национальные и славянские стремления в недалеком будущем. Для этого нет нужды прибегать к предположениям. Стоит только возобновить в своей памяти то, что вообще говорилось против начала народности. Каждый слышал и читал это много раз. Ограничимся общими чертами этих возражений.

Начало народности, говорили нам и будут говорить еще, есть начало, противное интересам цивилизации. Культура едина; результаты ее везде должны быть одни и те же. Каждый народ хотя бы своим путем, но должен прийти к одинаковым результатам. Если результаты должны быть общие, то зачем хлопотать о различных путях? Не лучше ли, не проще ли усвоить себе учреждения, методы и средства народов, дальше нас ушедших в цивилизации? К чему напрягать ум свой, когда другие думали о том же предмете раньше и лучше нас? Начало национальности, льстящее нашему самолюбию, поведет нас к отчуждению от общекультурного движения цивилизованного человечества. Мы придем к убеждению, что все наше, потому только, что оно наше, безмерно выше всего чужого, потому только, что оно чужое. Самый источник чувства народности сомнителен. Не заключается ли он в затаенной вражде к другим народностям? Цивилизация должна привести все народы к общению и к возможному единству. Цивилизация даст нам всеобщий мир, упрочит всеобщее благосостояние. Что же делает ваше начало народности? Оно порождает вражду и зависть между племенами, оно источник бесконечных войн, оно отвлекает народы от производительной работы над своими внутренними задачами. Подавим в себе эти чувства, приличные разве племенам диким. Изгоним его во имя высших требований культуры!

Таковы ходячие мнения; таковы возражения, которые недавно еще можно было слышать на каждом шагу; мы услышим их — будьте уверены! — в недалеком будущем. Но не на эти только ходячие мнения намерен я возражать. Нам необходимо дойти до корня дела, остановиться на том, что дает душу этим ходячим мнениям, которые являются только особым отзвуком, симптомами, так сказать, более глубокого миросозерцания. На этом миросозерцании, на этой системе понятий я и намерен остановить ваше внимание, прежде чем позволю себе представить вам теорию народности.

Теория народности есть дитя нового времени. Этим объясняются и многие ее несовершенства, ее незаконченность. Система, противоположная ей, которую я назову для удобства системою космополитическою, всечеловеческою, гораздо старше и законченнее. Она ведет свое происхождение от древнегреческой философии; она господствует в учебниках, в политических и исторических теориях. Она так близко знакома всем и каждому, что достаточно будет напомнить ее в общих чертах.

Нечего напоминать, что она прежде всего зиждется на предположении единства всего человеческого рода. Основные черты человека, его главные потребности, страсти, формы мышления везде одни и те же. Различие между отдельными расами далеко не существенны и весьма изменчивы. Поэтому мы можем представить себе всемирную историю, т. е. ход всеобщего развития человечества, идущего от одного и того же источника, к одной и той же цели. Отдельные формы общественной жизни, черты нравов, отдельные понятия в одной стране могут отличать ее от другой. Но существо дела везде остается одно и то же. Понятно, какие результаты получатся от приложения этих взглядов к общественной и политической теории. На чем зиждется факт общественности? Почему люди соединяются в общество? С указанной выше точки зрения факт общежития объясняется известными побуждениями и нуждами человека вообще, одинаковыми под всеми широтами и долготами. Человек имеет известные потребности; они развиваются непрерывно, и он не может удовлетворить их своими силами. Вот почему он соединяется с другими людьми. В сообществе с другими он приобретает возможность защиты от врагов и диких зверей; в общении с другими он достигает разделения труда, совершенствует и увеличивает производство, накопляет большую массу богатств, получает досуг для умственной и нравственной жизни, кладет основание культуре и возможности дальнейшего совершенствования.

Основы общежития сведены к простым и ясным мотивам. Опираясь только на них, мы действительно не можем не соединить в одно целое весь род человеческий. Если потребности людей везде одинаковы, если средства к их удовлетворению также везде должны быть одинаковы, то к чему это различие человеческих обществ, эти народности, составляющие притом особые государства? К чему эти Англии, Франции, Италии, Германии, главное — к чему эта Россия со всеми ее особенностями? Не являются ли эти национальные особенности оскорблением общечеловеческой идеи, тормозом общего хода культуры, препятствием для сближения, источником предрассудков, бесцельной вражды, особенно когда «предрассудки» переносятся на политическую почву? К чему это множество и разнообразие государств?

Общество с рассматриваемой точки зрения есть соединение людей, связанных одинаковыми потребностями. Одною из таких потребностей является установление и охранение юридического порядка. Для осуществления ее служит государство, во главе которого поставлена определенная верховная власть. Следовательно, государство есть известная масса лиц, подчиненных одной верховной власти ради обеспечения внешней безопасности и пользования выгодами юридического порядка. Но как велика будет эта «масса лиц»? Из кого она составится? Это решительно все равно. Турок и серб, черногорец и мадьяр, англичанин и француз одинаково могут составить политическое общество для «пользования юридическим порядком». Если подобных «общений» не составляется или если, составившись, они ведут к внутренним смутам, это должно объяснить «национальными предрассудками», косностью масс, невежеством, фанатизмом, всем, что оскорбляет общечеловеческое начало.

Цивилизованный, культурный человек должен стать выше этих предрассудков. Живя духовною, интеллектуальною жизнью он не может считать своим отечеством землю и воду данной страны, ее леса, поля и горы с населяющими их косными и невежественными массами. Его отечество — весь цивилизованный мир, а в этом мире он должен найти страну, стоящую в данную минуту во главе цивилизации. К ней должны быть обращены его взоры, его помышления. От нее должен он ожидать указаний на то, что делать, в каком направлении идти. Конечно, он должен обращать свое внимание на породившую его страну. И его роль в ней ясно определена. Он предназначен служить посредником между нею и цивилизованным миром. Оставаясь в непрерывном общении с источником общечеловеческой культуры, он должен вносить цивилизацию и в окружающую его среду, прививать к ней культурные понятия, нравы и учреждения. Счастлив он, если усилия его увенчаются успехом! Если же нет, если родная страна не послушается его увещаний и назиданий, он будет знать, что делать. Завернувшись горделиво в свою мантию, он отвернется от общественного движения и явится живым протестом против всего совершающегося мимо его воли. Если и этого будет мало, он уйдет окончательно в себя, бросит родину, удалится туда, где солнце цивилизации блещет ярче, где все понятно его уму и сердцу, где формы жизни вполне соответствуют его душевному настроению. Правда, он явится «туда» как человек чужой, которому нечего делать, на которого каждый местный житель смотрит с подозрительным равнодушием. Но у него явится досуг мечтать о том времени, когда национальных перегородок между странами уже не будет и каждый везде найдет себе одинаковое дело.

С таким миросозерцанием справиться нелегко. Оно сложилось веками, оно ясно, оно построено без логических противоречий и представляет множество других удобств. Скажем больше: оно представляет многие верные стороны, и если я предпринял говорить о национальном вопросе, то вовсе не с тою целью, чтоб исключить начало общечеловеческое из общественной и политической теории. Напротив, если я выступаю адвокатом народности, то именно потому, что в ней я вижу одно из великих и непреложных общечеловеческих начал, столь же великих, как и начало человеческой личности. Мне кажется даже, что после признания и торжества национального начала многие общечеловеческие вопросы разрешатся полнее, лучше и справедливее, нежели при космополитических взглядах.

Остановимся на одном из них. Не подлежит сомнению, что одно из лучших приобретений космополитической теории есть идея вечного мира. Вопрос этот уже породил громадную литературу, и в ней встречаются благороднейшие умы человечества, начиная с Сен-Пьера и Канта. Но до сих пор эта теория остается мечтой; до сих пор усилия лучших умов не могут смягчить ужасов войны. И до сих пор причину войны видят в национальном эгоизме и предрассудках. Это справедливо в том только отношении, что действительно национальное начало не получило должного применения в политической системе европейских государств. Защитники вечного мира искали условий его не там, где следовало: они надеялись на успехи однообразия культуры, т. е. на успехи обезличения народностей, между тем как его следовало искать именно в том, в чем видели помеху культуре: в свободном развитии национальностей.

Есть еще одна сторона космополитического учения, на которую я желал бы обратить внимание. Построенное на отвлеченном понятии личности человеческой учение это должно, по-видимому, дать широкое развитие своему основному началу. Оно, по-видимому, дает прочное основание для требований свободы, равенства и братства всех людей; оно призывает все человечество на пир всеобщего мира и всеобщей свободы.

Но всеобщий мир остается мечтою, а успехи политической и гражданской свободы и равенства, несомненные в различных государствах Европы, как-то не дают должного удовлетворения человеческой личности, жаждущей иных стремлений и целей. Человеческая личность не состоит из «свободы и равенства», несмотря на всю важность этих условий как внешних средств правильного развития человека в обществе. Но всеобъемлющая общественная и политическая теория кроме формальных условий человеческого бытия должна подумать еще о содержании личности, стало быть и о той среде, под влиянием которой вырабатываются стремления, идеалы и принципы личности. А эта сторона дела, сколько мне кажется, упущена из вида теориею космополитическою. Даже ходячее мнение расходится в этом отношении с означенными воззрениями. На каждом шагу мы встречаемся с общим местом, что каждый человек есть дитя своего народа и времени, и, заметьте это, такой взгляд на человека применяется главным образом к личностям выдающимся, коротко говоря — к великим людям.

Вникнем в смысл этой формулы, по-видимому простой и ясной, — каждый человек дитя своего народа и времени. Не значит ли это, что каждый человек, не зависимо от элементарных стремлений и свойств, присущих человеку вообще, выражает требования своего времени, что в нем отражаются все особенности его народа, особенности, сложившиеся веками и под влиянием множества естественных причин? Если так, то внутреннее развитие личности не может быть поставлено вне зависимости от народа, к которому она принадлежит. Непрерывное общение с народом есть условие ее развития; от него получает она миросозерцание, которым живет, идеалы, к которым стремится, указания на цели, которые необходимо осуществить. Оторванная от народа личность замыкается в своем одиночестве, теряет творческую силу, обрекается на бесплодие и бездеятельность. Она будет жить недосягаемыми принципами, бесплодными порываниями, фантастическими стремлениями, но никогда она не даст народу чего-либо практически осуществимого, насущного, такого, в чем народ признал бы свою нужду и свои идеалы.

Я заметил уже, что ходячее мнение о тесной связи человека с его народом применяется больше всего к людям выдающимся и особенно к великим. В самом деле, великие люди познаются именно потому, что в них, как в фокусе, сосредоточиваются все стремления, все нужды их народа и времени. Они, более чем кто бы то ни было, живут с народом, отзываются на все его радости и горести, идут навстречу всем его требованиям, умеют облечь в плоть и кровь все его стремления и осуществить их по мере возможности. Поэтому они имеют право дать эпохе свое имя. Мы понимаем, что значат выражения: «время Петра Великого, эпоха Лютера, Фридриха II» и т. д. Наоборот, в них, более чем в ком-нибудь другом, отражаются все особенности их народа. Люди посредственные, мелкие, везде представляют один и тот же тип. Различия между английскими, французскими, немецкими и русскими посредственностями чисто внешние. Посетители салонов Парижа, Лондона и Петербурга представляют трогательное сходство. Но фигура великого человека не укладывается в общепринятые формы. Лютера никак нельзя смешать с Кальвином; между Вашингтоном и Лафайетом, Кантом и Адамом Смитом, Тюрго и Штейном нельзя не заметить глубокой разницы. Разница эта определяется не временем — я сопоставляю современников или почти современников не различием занятий, я сопоставляю людей, преследовавших одинаковые цели, — даже не индивидуальными особенностями, а тем фактом, что каждое из названных лиц воплощало в себе особенности своего народа в данную эпоху его исторической жизни.

Проиграли ли от этого интересы человечества? Пострадало ли оно от этих особенностей, воплощавшихся в лучших представителях отдельных народностей? Напротив. Человечество всегда выигрывало и будет выигрывать от самостоятельного развития отдельных народностей и представляющих их личностей. Общий уровень культуры был поднят трудами Смитов, Локков, Кантов, Гегелей, Тюрго и др., но каждый из них мог выработаться только на почве своей народности. Гегель, в самом деле, был могущественным выразителем немецкой системы мышления, но через его логику в свое время прошли все образованные европейцы. Кто не чувствует, что теории Платона и Аристотеля выражали греческое миросозерцание, а разве не на них воспитывалось европейское человечество? Разве наше юридическое образование основывается не на римском праве? Разве английские политические учреждения не влияют на континент Европы?

История человечества не есть цельная и законченная система, задуманная по одному плану и проведенная с беспощадною логикою. Ни одна личность не может иметь претензии представить собою исчерпывающее воплощение целого человечества; не может воплотить его в себе и ни одна нация. Каждый народ в своей истории выражает и доводит до определенного результата только некоторые стороны всеобщего содержания человеческого духа. Общечеловеческое начало есть начало, так сказать, хоровое, в котором каждому голосу, каждому звуку должно быть место, иначе мы сузим понятие общечеловеческого до таких элементарных и однообразных рамок, что в них не будет уже места личному творчеству. Если мы желаем сохранить личность как начало творческое, как нравственное бытие, то мы должны стремиться к свободному развитию национальностей, которые одни дают основу и личному развитию.

Вот идеи, которые я намерен защищать в предпринятой мною работе. Есть основание думать, что они найдут себе отзвук в современном настроении нашего общества. Но я предпринял эту работу вовсе не с целью воспользоваться известным общественным настроением и воздействовать на чувства слушательниц и слушателей. Я имел целью представить результат моих научных занятий и убеждений, следовательно, я обязан представить научные доказательства моих воззрений. Конечно, я постараюсь представить эти доказательства в форме наиболее доступной и понятной, но постараюсь сделать это не в ущерб научному характеру статьи.

Еще одно замечание. При рассмотрении занимающего нас предмета я намерен оставаться на почве точных и неоспоримых фактов. Отвлеченные размышления большею частью недоказательны, особенно при исследовании такого культурно-исторического явления, как народность. Поэтому я позволю себе предложить вниманию публики историческое исследование происхождения национального вопроса. Мне предстоит, другими словами, в самом сжатом виде изложить весь ход европейской истории.

Задача трудная, но я надеюсь выполнить ее при помощи сочувствия публики. Проверка своих чувствований и инстинктивных стремлений путем научных исследований, обращение своих стремлений в сознательное убеждение есть работа, к которой призвано каждое общество, живущее историческою жизнью. Содействовать хоть сколько-нибудь образованию таких убеждений по вопросу чрезвычайной важности, по вопросу, из-за которого уже льется кровь, — такова моя задача; скажу больше, такова обязанность каждого, у кого голова и сердце на месте. Пусть пройдет безвозвратно то время, когда всякие отвлеченные мысли, теории и системы ходили в голове, нисколько не действуя на нравственные чувства человека; когда, с другой стороны, добрые порывы не находили опоры в сознании. Мы вступаем в одну из серьезнейших эпох нашей истории. Нам нужны цельные люди, люди, у которых нет чувств непродуманных и мыслей непрочувствованных. С такими людьми страна выполнит свои задачи, как бы они ни были трудны.

II

Если бы нам пришлось беседовать с образованным человеком XVIII столетия о происхождении человеческих обществ, мы услышали бы много вещей, не совершенно понятных нашему уму, воспитанному на знаниях этнографических, антропологических, лингвистических и исторических. Мы услышали бы, что образованию человеческих обществ и государств предшествовало так называемое естественное состояние, когда каждая личность была предоставлена себе самой и жила в решительном отчуждении от других. Такое состояние представляло множество невыгод, и человек вышел из него актом своей воли. Он вступил в соглашение с другими людьми, заключил с ними договор и путем этого договора основал государство.

Конечно, первое возражение, которое можно бы сделать человеку XVIII столетия, состоит в том, что заключение государственного договора превышает умственные силы дикарей, только что вышедших из «естественного состояния». Действительно, как представить себе массу первобытных людей, собравшихся для обсуждения следующего вопроса: «найти форму общества, покровительствующего и защищающего общею силою личность и имущество каждого его члена, и в котором каждый, соединяясь со всеми, повиновался бы, однако, только себе и оставался бы столь же свободным, как и прежде». Между тем Руссо заставляет своих первобытных людей рассуждать именно на эту тему.

Но человек XVIII в. не понял бы нашего возражения. Почему? Ясный и убедительный ответ на этот вопрос даст нам рассмотрение общества, с которым имела дело эта политическая литература, преимущественно общества французского, дававшего тон всей Европе. Оно еще недавно анализировано Тэном в его замечательном труде «Les origines de la France contemporaine». Разбирая дух и учения французского общества XVIII столетия (а дух и учения этого общества давали тон всей Европе), Тэн говорит, что они определялись, между прочим, классическим направлением и формою. Под именем классического направления не должно разуметь влияние греческих и римских писателей. Франция выработала свой классический язык, свои академические, так сказать, формы речи, господствовавшие в ней в течение двух столетий. Образование этих классических форм зависело прежде всего от того, к какой публике обращались философы, поэты, ученые. Публика эта — двор и всё, так или иначе прикосновенное к придворным сферам, к блестящим гостиным, где собирались «благородные и благовоспитанные» люди насладиться разговором о всех возможных предметах. Из этого не следует, конечно, чтобы литература XVIII в. не имела огромного влияния на всю массу общества, чтобы она не была популярной. Я хочу сказать только, что тон, приемы и язык писателей определялись главным образом требованиями аристократических сфер. Французская аристократия, оттесненная королевским абсолютизмом и бюрократиею от участия в жизни политической, посвятила свой невольный досуг обществу. Жизнь этого класса сосредоточилась в гостиной. Надо отдать честь этим гостиным. Умственные наслаждения, беседы о всех отраслях знания занимали здесь почетное место. Всякий выдающийся ум, всякое открытие обращало на себя внимание этих изящных маркиз и великосветских господ. Вольтеры, Гельвеции, Гольбахи, Кондильяки имели в них самых внимательных и понятливых слушателей. Но даря философов и поэтов своим вниманием, они предъявляли им и свои требования. Каждый должен был приноравливаться к требованиям аудитории. В чем же состояли эти требования? Как отразились они на состоянии литературы?

Во-первых, пусть философы и ученые не требуют от такой аудитории значительной подготовки, основанной на изучении разных источников, философских тонкостей и т. д. Философ или ученый должен давать своим слушателям то, что доступно их непосредственному пониманию, апеллировать не к их учености, а к тому, что получало характеристическое название «здравого смысла», т. е. известной совокупности общих представлений и понятий, усвоенных каждым во время его обращения в свете. Во-вторых, всякие теории и мнения должны быть изложены общедоступным языком. Всякие технические названия, специальные термины тщательно изгоняются из салонной речи. Мало того, всякие образные и поэтические обороты, провинциализмы, пословицы, резкие и откровенные выражения также исключаются из употребления. Писатель, желающий быть понят и оценен своею взыскательною аудиториею, должен излагать свои мысли в общих выражениях. Язык упрощается и обесцвечивается до последней степени. Он выигрывает в легкости, точности, правильности, но проигрывает со стороны образности, разнообразия, силы. На таком языке нельзя уже передать ни Библии, ни Гомера, ни Данте, ни Шекспира. Знаменитый монолог Гамлета в переводе Вольтера является отвлеченною декламациею. Сравните описание природы в «Одиссее» Гомера и в «Телемаке» Фенелона. Там неприкрашенные, но правдивые картины действительной природы, здесь все приведено в систему и порядок, подобно Версальскому саду с его подрезанными деревьями и симметрическими дорожками.

Понятно, что и этих рассуждениях исчезают все различия времен, обстоятельств, расы, даже степени образования. В драмах, поэмах, трагедиях все действующие лица говорят одним языком, как все благовоспитанные люди того времени; авторы знают, кто смотрит пьесу и чего требуют от сочинителя. Нечего говорить, что все действующие лица таких пьес не могут быть реальны. «В живом характере, — справедливо замечает Тэн, — два рода черт. Одни — немногочисленные — общи ему со всеми лицами данного класса, и всякий зритель или читатель легко может их различить. Другие — весьма многочисленные — принадлежат только ему, этому живому характеру, и их нельзя уловить без некоторого усилия. Классическое искусство обращает внимание только на первые черты. Оно берет не определенного человека, а известное его положение: на сцену выводятся цари, наперсники, принцы и принцессы, жрецы, военачальники и т. д. Этим личностям приписываются известные общие качества или стремления — любовь, честолюбие, коварство, верность и т. д. Затем их заставляют действовать сообразно этим общим положениям и качествам. Для этих лиц не нужно собственных имен. Оргоны, Дамисы, Доранты и т. п. совершенно достаточны для обозначения общих свойств и общих положений. Не нужно и различия времен и наций: греки и римляне, турки и арабы, евреи и негры, все говорят одинаковым языком вежливым, выглаженным, приноровленным к требованию салона. Греки времен Эдипа говорят друг другу Вы, Madame, Seigneur. Негр декламирует не хуже Гольбаха или Гельвеция».

Неудивительно, что при этих условиях общественные теории не были обязаны обращать внимание на особенности первобытных людей, заключавших между собою предполагаемый «договор». Если «наперсникам» древних греческих царей приписывались идеи, свойственные современникам Монтескье, то почему бы не вложить в умы «естественных» людей и политические теории XVIII в.?

Итак, аргумент против договорной теории, приведенный выше, не был бы понят человеком XVIII в. Попробуем предложить ему другой, более затруднительный для него вопрос: на каком языке объяснялись между собою люди, сошедшиеся для заключения договора, как формулировали они его статьи? Мы знаем, что общность языка в настоящее время играет большое значение в национальном вопросе. Общность языка соединяет определенные массы людей и выделяет их из общей массы человечества. Самостоятельность языка есть одно из первых условий самостоятельности национальной культуры. За право пользоваться своим языком многие народности ведут упорную борьбу, готовы на всякие жертвы.

Но и этот аргумент остался бы непонятен человеку XVIII в. В его время законы языков, их классификация не были еще предметом действительно научных исследований. Лингвистика не выделилась еще из филологии в качестве науки естественной. Человек XVIII в. не знал еще многого другого. Антропология, критическое и сравнительное исследование религий были еще в зародыше. Самая история находилась в детстве, особенно по своим основным точкам зрения, средствам и методам исследования. Пытливые и неутомимые исследователи не дотрагивались еще до того громадного материала, в котором можно найти основания народных особенностей народных обычаев, поверий, поэзии, нравов. Время ли было думать об этом, когда все низшие классы рассматривались как безразличная, косная и темная масса, нуждавшаяся в просветителях сверху?

Я остановился на понятиях образованного человека XVIII в. не без цели. Я не остановился на мировоззрениях ни XVI, ни XVII вв. Указание на политическую теорию ближайшего к нам столетия имело целью навести на мысль, что идея народностей есть идея новая, принадлежащая нашему столетию. Да, идея эта не есть старый предрассудок, завещанный нам предками; она не есть старое предание, возродившееся в наше просвещенное время в силу атавизма. Она есть наше достояние, результат нашего просвещения, несомненного прогресса в области политических и общественных понятий. Не знаю, насколько эта мысль — хотя в ней нет решительно ничего нового — согласна с общепринятыми у нас мнениями. Во всяком случае, я считаю своею обязанностью доказать ее справедливость.

Если идея народности нова, если она принадлежит нашему столетию, то естественно спросить, почему она не возникала, почему она не могла возникнуть во времена предыдущие?

Для ответа на этот вопрос нам необходимо обратиться к новоевропейской истории и проследить шаг за шагом ее важнейшие моменты, начиная с первых. Обратимся к этим исходным точкам западноевропейской истории и рассмотрим, заключались ли в них хотя какие-нибудь условия для появления национальной идеи. Но, для того чтобы анализ этих фактов был понятнее, я позволю себе в нескольких словах обозначить самые существенные элементы народности. Я не намерен пока давать определения народности. Такое определение должно явиться результатом рассмотрения исторического происхождения национальной идеи. Поэтому я обращусь к нему в конце чтений. Но мы можем теперь же указать на существенные и ясные для всех элементы народности и их коренные свойства. Под элементами народности мы разумеем такие условия, которые, с одной стороны, соединяют известную массу людей в одно целое, а с другой — обособляют эту массу от других человеческих групп. Следовательно, элементы народности являются как бы признаками, отличающими данное общество от других. Одни из этих элементов даются нам самою природою. Мы можем назвать их естественными. Таковы язык, нравственные и умственные особенности племени, влияние географических и климатических условий. Другие условия являются результатом исторической жизни, жизни каждого народа. Но между этими историческими условиями должно различать две группы. Одни из них являются первоначальными основами национальной истории, конкурируют, так сказать, с элементами естественными в деле образования национальной личности. Сюда относятся религия, в смысле положительного и определенного культа, первоначальные идеалы народной поэзии, склад семейных отношений, первоначальные юридические обычаи и т. д. Вторая группа условий содержит в себе совокупность тех общественных стремлений, симпатий и антипатий, идеалов, нравов, которые выработались и окрепли в народности в течение долгой исторической жизни и выразились в государственных учреждениях, в экономическом быте страны, в науке, поэзии, искусстве. Эта часть национальных элементов наиболее прогрессивна. Она дает смысл и содержание всем прочим. Каждое значительное явление в области науки и искусств, каждый прогресс в политической жизни, каждое международное столкновение увеличивают сумму национальных особенностей и уясняют идею каждой народности. Прогресс цивилизации тесно связан с успехами национального начала. Дикари, презрительно говаривал англичанин Джонсон, все похожи друг на друга. В этих словах много правды. Тип современного англичанина гораздо резче отличается от типа современного француза, нежели тип сакса V столетия от типа франка того же времени.

Из этого простого перечисления элементов народности можно видеть, что она есть результат долгого исторического процесса и многовековой культуры. В начальной европейской истории мы не только не находим народностей, но встречаемся с элементами, прямо препятствовавшими их образованию. Правда, и в те отдаленные времена были уже готовы естественные основы будущих народностей. С географической и этнографической точек зрения нынешние Франции, Англии, Германии и т. д. существовали уже в зародыше. Но эти элементы будущих народностей были еще простым пассивным материалом, без деятельной исторической роли. Что же препятствовало развитию народностей?

С тех пор как элементы европейских обществ сколько-нибудь определились и уяснились после хаотического времени великого переселения народов, три факта, одинаково важных, влияли на их дальнейшее развитие. Факты эти: завоевание одних племен другими, основавшими новоевропейские государства, феодализм как политическая и общественная форма быта и католицизм как форма церковной жизни Европы. Ни тот, ни другой, ни третий факт не только не благоприятны развитию народностей, но находились с ними в прямом противоречии.