Англичанки романистки (Цебрикова) — ДО

I.

За послѣднія два столѣтія романъ одержалъ верхъ надъ всѣми родами литературы: трагедія, эпопея, драма, комедія уступили ему первенство. Это было естественнымъ слѣдствіемъ развитія общества. Жизнь приняла такіе размѣры, для которыхъ рамки этихъ произведеній оказались тѣсными. Трагедія и эпопея съ ея царями, придворными, полководцами, героями могла существовать, пока жизнь общества воплощалась въ немногихъ личностяхъ, которыя держали въ своихъ рукахъ судьбу народовъ. Борьба страстей, паденіе, торжество однѣхъ этихъ личностей считались достойными служить сюжетомъ для произведеній литературы. Народъ являлся въ нихъ безличной массой для того только, чтобы сопровождать торжественную колесницу побѣдителя и привѣтствовать кликами восторга царей. Позже, когда на сцену исторіи выдвинулось среднее сословіе, его радости, печали, стремленія и узкій домашній бытъ были признаны, въ свою очередь, достойными занимать читателей и драма смѣнила древнюю трагедію. Жизнь усложнялась все болѣе и болѣе въ своемъ развитіи и размѣры драмы вскорѣ оказались тѣсными. Броженіе дикихъ силъ, искавшихъ выхода въ безпрерывной рѣзнѣ среднихъ вѣковъ, въ удальствѣ рыцарства, стихала; мысль росла и крѣпчала, время слѣпой дѣтской вѣры въ средневѣковые принципы проходило, но вмѣстѣ съ этой вѣрой и та жгучая дѣятельность, которая вызывалась этими принципами, тѣ подвиги, которые совершались во имя ихъ. Наступалъ вѣкъ Гамлетовъ, вѣкъ анализа. Размѣры драмы оказались слишкомъ тѣсными для глубокаго и подробнаго анализа всѣхъ сторонъ жизни, для полнаго выраженія критической мысли. Одинъ романъ, не стѣсненный ни условіями времени, ни сцены, могъ дать полный просторъ творчеству. Онъ давалъ возможность прослѣдить жизнь героя съ первыхъ годовъ его, уяснить вліяніе природы и общественныхъ условій; анализировать всѣ силы, изъ которыхъ выработывается человѣкъ, выказать вполнѣ всю его внутреннюю жизнь, работу его мысли, выставить въ обширной картинѣ жизнь всѣхъ сословій общества съ ихъ взаимнодѣйствіемъ и борьбой.

Романъ въ Англіи всегда рѣзко отличался отъ романа другихъ странъ своимъ реальнымъ характеромъ, въ которомъ отразился фактическій складъ народнаго ума. Это въ одно и то же время и достоинство его, и недостатокъ. Въ то время, когда французскій романъ занимался любовными интригами королей, герцоговъ и маркизовъ, а если удостоивалъ брать героевъ изъ народа, то принарядивъ въ атласные и бархатные кафтаны пастушковъ и роброны пастушекъ и лишь изрѣдка подъ прозрачнымъ покровомъ древней или восточной жизни бичевалъ неустройство общественнаго быта и чертилъ планы лучшихъ временъ, — англійскій романъ, за исключеніемъ путешествія Гулливера, былъ неизмѣнно вѣрнымъ снимкомъ дѣйствительной и очень обыкновенной жизни обыкновенныхъ людей. Въ большей части англійскихъ романовъ интрига проста, какъ нельзя болѣе. Нѣтъ ни эфектныхъ страстей, ни выдающихся изъ ряда вонъ событій; весь интересъ сосредоточивается на развитіи характера героя, на проявленіи его нравственныхъ силъ въ борьбѣ съ обыденной простой жизнью. Такой романъ могла создать только англо-саксонская раса; на каждой страницѣ его видно сильное развитіе индивидуальна, чуется крѣпкая, непоколебимая сила. Эта сила не удаль, которой нужно развернуться на подвиги, не сила мысли, которая безстрашно доходитъ до анализа началъ, управляющихъ жизнью, и разобравъ ихъ одно за другимъ, начинаетъ чертить новыя, иныхъ, лучшихъ временъ, это — сила узко размѣренная, непреклонная сила, которая упорно пробивается черезъ всѣ препятствія для того, чтобы улечься въ ту рамку, которую она считаетъ приличной для себя. Герой англійскихъ романовъ не титаны, которые хотѣли поднять на свои плечи скорби міра, не геніи, которые открывали новые пути человѣчеству, это — честные молодые люди съ способностями и недостатками средней руки, но съ бездной энергіи, съ упорной волей, которые задались цѣлью пробить себѣ дорогу къ высшему положенію въ свѣтѣ; всѣ ихъ надежды и стремленій выражаются этой стереотипной фразой: to rise in the world. Типъ такихъ узкихъ честолюбцевъ не рѣдкость во всѣхъ литературахъ, но англійскій типъ отличается тѣмъ, что тогда какъ другіе честолюбцы не отступятъ ни передъ какими средствами для достиженія своихъ своекорыстныхъ цѣлей, будутъ безпощадно всѣми силами давить и топтать всѣхъ, кто стоитъ между ними и цѣлью, онъ не позволитъ себѣ ни одного нечистаго средства, будетъ бороться съ своими соперниками открыто, а не губить ихъ изъ-за угла. Тѣ вынесутъ всѣ униженія, будутъ ползать у ногъ власти, чтобы добиться своей цѣли; англійскій джентльменъ не пожертвуетъ чувствомъ собственнаго достоинства, своей независимостью и свободой. Онъ откажется и отъ богатства, и отъ почестей, если ему придется купить то и другое цѣною правъ гражданина свободной страны. Онъ ни за что не подчинится насилію, злоупотребленію власти, и если ему придется выбирать между позолоченной ливреей холопа и рубищемъ свободнаго человѣка, онъ выберетъ рубище, повторяя свой вѣковой лозунгъ: Britons never shall be slaves. Но цѣлью его жизни будетъ всегда одно удовлетвореніе узкаго личнаго честолюбія. Онъ будетъ преслѣдовать свои цѣли, безпощадно давя и топча все, что стоитъ на его дорогѣ, когда это можно сдѣлать законными средствами, признанными честными цѣлымъ обществомъ. Раздавленныя имъ жертвы не лягутъ упрекомъ на его совѣсть, онъ найдетъ невозмутимое спокойствіе въ сознаніи, что общественное мнѣніе за него. Этотъ свободный человѣкъ, готовый на всѣ жертвы и лишенія для огражденія своей свободы, рабъ общественнаго мнѣнія не только въ справедливыхъ требованіяхъ его, но и его самыхъ узкихъ приличій, самыхъ нелѣпыхъ предразсудковъ. Онъ не унизится до лжи, обмана, подличанья передъ властью, потому что общество признало эти средства безчестными, но онъ не протянетъ руки погибающему преступнику, падшей женщинѣ, потому что въ глазахъ общества, съ фарисейской жестокостью толкающаго несчастныхъ въ гибель, это можетъ запятнать его безукоризненную репутацію. Цѣль его жизни — добиться почетнаго мѣста въ этомъ обществѣ; общество награждаетъ этими мѣстами тѣхъ, кто свято соблюдаетъ его законы, и онъ не преступитъ этихъ законовъ во имя любви и человѣчности. Англійскій джентльменъ безупреченъ; онъ строго исполняетъ то, что общество признало его долгомъ: если онъ лордъ, онъ устроиваетъ школу въ своемъ имѣніи, потому что того требуетъ его общественное положеніе, и строго наблюдаетъ затѣмъ, чтобы въ ней внушали дѣтямъ народа, что общественный порядокъ и благосостояніе Англіи зависятъ отъ того, что вся земля находится въ рукахъ благородныхъ лордовъ; аккуратно выплачиваетъ свою долю налога для бѣдныхъ и подаетъ свой голосъ въ парламентѣ за мѣры, облегчающія положеніе народа въ очень умѣренной степени, чтобы набавить себя отъ горшихъ волъ. На его слово можно положиться; онъ порой умѣетъ быть великодушнымъ и помочь пріятелю въ бѣдѣ даже съ ущербомъ для себя. И несмотря на всѣ эти качества, читатель чувствуетъ себя далеко неудовлетвореннымъ этимъ идеаломъ джентльмена и спрашиваетъ себя: неужели это все, что могла выработать англійская жизнь? Типъ этотъ такъ цѣлостенъ, такъ законченъ — отъ англійскихъ джентльменовъ нечего ждать болѣе. Сравните съ нимъ типы другихъ литературъ. Они или выше, или ниже этой мѣры. Люди, преслѣдующіе узкія цѣли англійскаго джентльмена, вообще не одарены его совѣстливостью, неподкупной честностью, чувствомъ гордой независимости и сознаніемъ своего общественнаго долга. Люди же, обладающіе этими качествами, проявляютъ ихъ несравненно шире. Они ставятъ цѣлью своей жизни не преслѣдованіе узкихъ цѣлей возвеличенія и обогащенія собственной личности, но служеніе великимъ общественнымъ интересамъ; въ вѣрности этому служенію полагаютъ они свою честь, въ немъ видятъ они свой долгъ. Но если сказать англійскому джентльмену, что высшей цѣлью жизни должна быть работа на то, чтобы избавить дѣтей народа отъ необходимости получить воспитаніе въ школахъ, устроенныхъ благотворительными лордами, и дать народу тѣ же права, которыми пользуются лорды, что работая для этой цѣли, онъ вполнѣ заслужитъ имя человѣка, то онъ назоветъ это утопіями мечтателей, которыя не заслуживаютъ вниманія человѣка практическаго, человѣка съ здравымъ смысломъ. Если массы гибнутъ въ невѣжествѣ, нищетѣ, ясно, что онѣ сами виноваты, зачѣмъ не умѣли помочь себѣ. Всякое другое отношеніе къ нимъ будетъ пустой сентиментальностью. Ученіе о средствахъ поставить ихъ въ другое положеніе онъ назоветъ пустыми словами. Опираясь на свой практическій здравый смыслъ, онъ потребуетъ отъ проповѣдниковъ этого ученія доказательствъ: того, что они сдѣлали, хотя въ данную минуту невозможно представить доказательства, какъ невозможно показать ростокъ, пущенный зерномъ въ землѣ, пока онъ не пробьется на поверхность ея, или смѣрить, насколько поднялся въ одинъ день стволъ дерева.

Это общая характеристика всѣхъ героевъ англійскихъ романовъ, къ какому бы они сословію общества ни принадлежали. Сыновья лордовъ и сквайровъ добиваются мѣста въ парламентѣ, сыновья фабрикантовъ — снять съ своей фамиліи пятно банкротства и поправить свои дѣла, сыновья фермеровъ — разжиться. Понятно, что при такой цѣли романъ оканчивается, какъ только герой избавляется отъ нищеты, банкротства, добивается выгоднаго положенія въ свѣтѣ и соединяется съ избранницею своего сердца. Борьба оканчивается, ему нечѣмъ болѣе возбудить интересъ читателя, и авторъ спѣшитъ опустить занавѣсъ на сценѣ благополучія. Не въ томъ дѣло, что англійскіе романисты заставляютъ героевъ своихъ гоняться за личными цѣлями. Нелѣпо было бы требовать отъ автора, чтобы онъ давалъ намъ тѣ, а не другіе образы. Онъ самъ невластенъ выбирать тѣ или другіе, а создаетъ подъ вліяніемъ впечатлѣній тѣхъ условій, подъ которыми сложилась его жизнь. Стремленіе къ личному счастію — могучій и единственный двигатель большинства человѣчества, и только аскеты, изломавшіе свою жизнь во имя безчеловѣчныхъ теорій, могутъ бросить за то въ него камень. Но дѣло въ томъ, что авторы романовъ неспособны понять, что могутъ существовать въ жизни цѣли повыше погони за личнымъ счастіемъ; что чувство и умъ человѣка могутъ быть употреблены на что нибудь получше устройства себѣ уютной норки для того, чтобы залечь въ ней на остальную жизнь. Ни одинъ изъ нихъ, показавъ, какъ герой его добился безмятежнаго благополучія съ избранницей сердца, вмѣсто эпилога, не бросилъ читателю эти слова: «Скучно, господа!»

Героини англійскихъ романовъ вполнѣ достойны героевъ. Онѣ — образцы всѣхъ женскихъ добродѣтелей. Ни одна литература не представляетъ типа такихъ покорныхъ, преданныхъ, самоотверженныхъ женъ и дочерей, какъ англійская. Эта покорность и самоотверженіе вовсе не слѣдствіе безхарактерности и дряблости ихъ натуръ. Онѣ повинуются не изъ страха, не потому, чтобы у нихъ не хватило силы сопротивляться, онѣ во многихъ случаяхъ жизни высказывали замѣчательную нравственную силу, и потому повиновеніе это тоже проявленіе нравственной силы. Оно нелегко дается имъ, оно стоитъ имъ часто тяжелой борьбы съ собой, ломки живыхъ, богатыхъ силъ, потому что оно не добровольное подчиненіе вліянію болѣе крупной нравственной силы, которое установляется само собой во взаимныхъ отношеніяхъ, нѣтъ, это повиновеніе — добровольное отреченіе отъ собственной личности, уничтоженіе собственнаго я въ другомъ; повиновеніе ихъ — служеніе идеѣ долга. Онѣ — рабы, убѣжденныя въ законности ихъ рабства. Если съ эстетически-моральной точки зрѣнія это рабство красивѣе рабства лукаваго и лицемѣрнаго, зато съ человѣчной точки зрѣнія оно — фактъ самый неутѣшительный. Это доказательство того, какъ рабство глубоко въѣлось въ нравы и какъ далекъ день освобожденія. Когда существовала порода вѣрныхъ крѣпостныхъ, всю жизнь свою, все свое достоинство полагавшихъ въ вѣрномъ служеніи господамъ, благоговѣвшихъ передъ ихъ прихотью, день уничтоженія крѣпостнаго права былъ далекъ. Когда стали носиться слухи объ освобожденіи, господа начали горько плакаться о томъ, что перевелись эти преданные слуги. Только когда въ числѣ рабовъ останутся одни рабы лукавые и лицемѣрные, рабы безсильные возстать и дорожащіе расшитой ливреей и сладкимъ кускомъ барскаго стола, близокъ часъ освобожденія. Типъ такихъ добросовѣстныхъ рабынь, рабынь по убѣжденію, могъ выработаться только въ Англіи. Англичанинъ говоритъ гордо my house my castle, и отстаивая неприкосновенность своего замка отъ насилія, хочетъ быть въ немъ полновластнымъ властелиномъ. Общественное мнѣніе строго охраняетъ неприкосновенность этого замка. Если въ Англіи мужчина рабъ общественнаго мнѣнія, то женщина тѣмъ болѣе раба его. Общественное мнѣніе порѣшало, что законъ можетъ быть крѣпокъ только подчиненіемъ всѣхъ членовъ властелину замка, что общество можетъ держаться только крѣпостью замка. Англичанка повѣрила слѣпо этому рѣшенію. Вся жизнь ея обратилась въ служеніе этому долгу. Ни въ какихъ другихъ романахъ слово «долгъ» не повторяется такъ часто, какъ въ англійскихъ; оно не сходитъ съ устъ героинь англійскихъ романовъ. Долгъ къ мужу, къ дѣтямъ, долгъ къ отцу, къ брату, она помнитъ твердо всѣ долги; забытъ только одинъ долгъ — къ самой себѣ, долгъ развитія собственной личности. Вотъ отчего большинство героинь англійскихъ романовъ такъ безцвѣтны. Перечитывая эти романы, кажется, что встрѣчаешь постоянно одну и ту же героиню; разница только въ цвѣтѣ глазъ, волосъ, положеніи въ свѣтѣ, и большей или меньшей продолжительности борьбы съ духомъ-искусителемъ, совращающимъ ихъ съ пути неукоснительнаго исполненія долга на путь своеволія, неповиновенія и эгоизма. Вотъ отчего всѣ мужья деспоты и всѣ маменьки, ревнующія о наивности дочекъ, такъ любятъ давать и женамъ и дочерямъ читать англійскіе романы. Въ этихъ романахъ все такъ нравоучительно и чинно; они не пробудятъ ни въ женахъ, ни въ дочеряхъ никакихъ безпокойныхъ стремленій, не позовутъ ихъ на широкую дѣятельную жизнь за стѣны родного дома. Если они иногда и покажутъ имъ мрачную картину нищеты, страданій, сорвутъ покровъ съ которой-нибудь изъ гнойныхъ язвъ общественной жизни, то это только мимоходомъ. Темныя стороны жизни покажутся въ мягкомъ свѣтѣ отблеска семейнаго очага. Романъ заканчивается неизмѣнно счастливымъ бракомъ героя и героини, и этой свѣтлой картиной авторъ поспѣшитъ изгладить тяжелое впечатлѣніе этихъ мрачныхъ сторонъ.

II.

Англичанки выступили на поприще романа почти въ одно время съ мужчинами, и вскорѣ вліяніе ихъ произвело значительное измѣненіе въ тонѣ литературы. Послѣ суроваго пуританизма временъ Кромвеля, наступила реакція. Распущенность двора Стюартовъ смѣнило благочестивое уныніе и мрачный скептицизмъ нравовъ протекторства. Суровыя фанатички, которыя отправляли въ битву за религію и свободу мужей и сыновей, ушли съ ними въ изгнаніе за океанъ въ дикія пустыни. Тѣ, которыя изъ страха носили личину этихъ фанатичекъ, сбросили ее — она не была нужна при веселомъ дворѣ Стюартовъ, — и стали подражать другимъ образцамъ, маркизъ временъ Людовика XIV. Женщина сдѣлалась будуарной героиней, которая напоминала древнихъ гетеръ однимъ развратомъ, но не умомъ, не знаніемъ, не талантами. Жизнь ея наполнилась скандальными похожденіями. Литература отразила жизнь. Сцена передавала эти скандальныя похожденія съ грубымъ цинизмомъ. То былъ не тотъ цинизмъ, въ которомъ упрекаютъ писателей, снимающихъ покровъ съ гнойныхъ язвъ общества, лицемѣры и фарисеи, умѣющіе устроивать собственное благоденствіе поддерживаніемъ этихъ язвъ; то былъ цинизмъ развратника, который тѣшитъ свое воображеніе непристойными картинами. Не горькій смѣхъ, скрывавшій отъ міра невидимыя силы, слышался въ литературѣ того времени, а гаденькое хихиканье поклонниковъ Пріапа. Женщины первыя возстали противъ этого цинизма, который унижалъ ихъ, представляя ихъ исключительно игрушками животной страсти. Женщина писала Аддисону письмо, въ которомъ высказывала свое негодованіе противъ циническаго тона тогдашней литературы, и которое онъ помѣстилъ въ своемъ «Зрителѣ». Жизнь пріучила женщинъ не высказывать свои мысли, а только намекать на нихъ, и онѣ внесли это искусство въ литературу. Тонъ литературы сдѣлался приличнѣе, потому что жизнь стала чище. Женщины-писательницы подняли типъ женщины отъ будуарной героини до жены и матери. Но онѣ остановились на этомъ улучшеніи. Онѣ были неспособны создать другой, болѣе высокій, идеалъ женщины и узаконили надолго въ литературномъ мірѣ узость мысли. Если романы женщинъ-писательницъ отличаются большей нѣжностью кисти, тонкостью анализа тѣхъ мелкихъ пружинъ жизни, которыя, на своей многочисленности, оказываются сильнымъ двигателемъ или тормазомъ для развитія личности, за то они много теряютъ въ силѣ и яркости красокъ.

Первая изъ англичанокъ-романистокъ, Афра Бенъ, служитъ исключеніемъ изъ этой общей характеристики англійскихъ писательницъ. Она написала безчисленное множество пьесъ, которыя всѣ вертѣлись на скандальныхъ похожденіяхъ будуарныхъ героинь, и права ея на извѣстность не въ этихъ пьесахъ, но въ ея романѣ «Оруноко». Романъ этотъ забытъ теперь, но въ свое время онъ доставилъ автору ту же знаменитость, которую доставила «Хижина дяди Тома» — Бичеръ Стоу. Онъ былъ переведенъ на французскій языкъ и не было мало-мальски образованнаго дома, гдѣ бы нельзя было найти этотъ романъ. Въ немъ, почти за 200 лѣтъ до Бичеръ Стоу, Афра Бенъ возстаетъ противъ безчеловѣчнаго торга людьми и невольничества. Разумѣется, романъ этотъ написанъ сообразно съ романическими требованіями того времени. Оруноко — владѣтельный князекъ, племени негровъ, захваченный обманомъ. Оруноко — черный красавецъ, отличающійся рыцарскими чувствами и свѣтлымъ умомъ и скептицизмомъ философа, который сдѣлалъ бы честь ученику Монтеня. Онъ споритъ съ благодѣтелями, радѣющими о спасеніи его души, какъ могъ бы спорить человѣкъ, перечитавшій всѣхъ авторовъ, писавшихъ противъ протестантства. Съ своею возлюбленной чернокожей красавицей онъ изъясняется, какъ изъяснялся бы самъ grand Cyrus дѣвицы Скюдери. Но если въ постановкѣ характеровъ видны слѣды искусственности того времени, за то въ цѣломъ романѣ видно такъ много энергіи и смѣлости мысли, которыя были рѣдки въ писателяхъ того времени, тѣмъ болѣе въ женщинѣ. Отрывки, гдѣ Оруноко высказываетъ свое непониманіе ученія о св. Троицѣ и гдѣ онъ бросаетъ въ лицо миссіонерамъ упрекъ сравненія ихъ жизни съ ученіемъ Христа, показываютъ, что Афра Бенъ могла быть глубокимъ и смѣлымъ мыслителемъ, — слѣдуетъ сказать потому, что до сихъ поръ это слово не употреблялось въ женскомъ родѣ. Многія мѣста романа замѣчательны по яркости красокъ и дикой поэзіи. Напримѣръ, описаніе смерти Оруноко. Онъ подговорилъ 600 человѣкъ рабовъ и бѣжалъ съ ними въ лѣса. Лѣсъ былъ окруженъ отрядомъ войска. Рабы, подъ начальствомъ Оруноко, дрались отчаянно, но были принуждены уступить силѣ. Оруноко хотѣлъ сопротивляться до смерти, но, повѣривъ обѣщаніямъ непріятеля, сдался. Его схватили и высѣкли съ безпощаднымъ звѣрствомъ. Жена нашла его окровавленнаго, изнемогающаго отъ нестерпимыхъ мукъ, ему втерли въ раны перецъ. Онъ остался жить для мщенія.

— Я не убью себя послѣ этого позора, сказалъ онъ: — но буду жить и буду посмѣшищемъ каждаго раба, пока я не исполню своего мщенія, и тогда вы увидите, что Оруноко не можетъ жить съ позоромъ, нанесеннымъ Цезарю. (Цезарь было имя, данное ему господиномъ).

Онъ снова собралъ нѣсколько возмущенныхъ рабовъ и вторично ушелъ съ ними въ лѣса. Англичане послали отрядъ оцѣпить лѣсъ.

— Солдаты! возьмите его живьемъ! кричалъ начальникъ.

Онъ услыхалъ это и отвѣчалъ:

— Нѣтъ, джентльмены, вамъ не схватить Цеэаря для сѣченья. Нѣтъ во мнѣ болѣе вѣры къ вашимъ словамъ. Какъ я ни слабъ, ни изнуренъ, во мнѣ осталось еще на столько силы, чтобы спасти себя отъ вторичнаго поруганія.

Англичане упорно завѣряли его, что болѣе не тронутъ его, если онъ сдастся; но онъ, гордо потрясая головой, съ презрѣніемъ смотрѣлъ на нихъ. Тогда они закричали:

— Кто пойдетъ на него, неужели страшно справиться съ однимъ человѣкомъ!

— Первый смѣльчакъ погибнетъ! крикнулъ онъ имъ въ отвѣтъ, выхвативъ свой ножъ, и угроза смерти была на его лицѣ. — Взгляните на меня, безчестные солдаты! Я не ищу жизни! Я не боюсь смерти!

Съ этими словами онъ отхватилъ себѣ кусокъ мяса у шеи и бросилъ его въ лицо переднему солдату.

— А я хотѣлъ бы жить, чтобъ исполнить свою месть. Но это невозможно… Я чувствую, жизнь уходитъ изъ моихъ главъ и изъ моего сердца. Если я не поспѣшу, я снова буду жертвой позорнаго кнута.

Тогда онъ нанесъ себѣ страшную смертельную рану и успѣлъ убить одного изъ нападающихъ, пока не упалъ безъ чувствъ. Его схватили и залечили раны на столько, чтобы привести его въ состояніе выдержать медленную, мучительную смерть.

Когда его привязали къ костру, онъ спросилъ привязывавшихъ его слугъ:

— Друзья мои, умру ли я или буду высѣченъ?

Его увѣрили, что теперь онъ уже не отдѣлается однимъ сѣченьемъ. Онъ улыбался и сказалъ, что въ такомъ случаѣ его не надо привязывать, потому что онъ будетъ стоять твердо, приметъ удары, какъ скала, и научитъ, какъ надо умирать.

— Но если вы будете сѣчь меня, прибавилъ онъ: — то привяжите меня покрѣпче.

Потомъ онъ спросилъ трубку, закурилъ ее и, отдавшись во власть палачей своихъ, умеръ, не произнеся ни жалобы, ни упрека."

Мысль этого романа взята изъ жизни. Афра Бенъ, молодой дѣвушкой, отправилась въ Индію, въ Суринамъ. Тамъ она видѣла ужасное положеніе рабовъ и ея молодое сердце возмутилось страданіями несчастныхъ. Возвратившись въ Англію, она съ пылкимъ краснорѣчіемъ негодованія разсказывала о видѣнныхъ ужасахъ и смерти молодаго Оруноко, начальника племени негровъ, дѣйствительно захваченнаго обманомъ вѣроломнымъ капитаномъ корабля. Разсказъ молодой красавицы производилъ сильный эфектъ въ обществѣ. Она заинтересовала имъ Карла II, которому была представлена, и онъ подалъ ей мысль, о которой она, по молодости, не смѣла и мечтать — написать свой разсказъ. Она послушалась совѣта. Но ни разсказы ея въ обществѣ, ни романъ ея не имѣли того дѣйствія, на которое разсчитывала молодая дѣвушка. Ея пылкимъ краснорѣчіемъ восхищались, надъ страданіями Оруноко и жены его проливали слезы, и ни одинъ рабъ не былъ отпущенъ на волю. Но первое слово противъ рабства въ англійской литературѣ было произнесено женщиной, и не ея вина, если, какъ всякое первое слово, оно оказалось гласомъ вопіющаго въ пустынѣ.

Афра Бенъ играла роль въ политикѣ того времени. Когда печатался ея «Оруноко», она вышла замужъ за богатаго купца Бена, овдовѣла, и когда, въ 1666 году, англійскому правительству понадобилось, вслѣдствіе непріязненныхъ столкновеній съ Голландіей, послать туда агента, выборъ Карла II палъ на нее. Король вѣрно оцѣнилъ ея способности. Молодая женщина, съ ея тонкимъ, проницательнымъ умомъ и политическимъ тактомъ, горячо преданная интересамъ своего отечества, красавица, чуждая пуританской чопорности и умѣвшая кружить головы кому хотѣла, могла быть превосходнымъ агентомъ, не возбуждая подозрѣній голландскаго правительства. Афра Бенъ очаровала своей красотой голландскаго купца Ванъ-Альберта, когда онъ пріѣзжалъ въ Англію. Ванъ-Альбертъ былъ вліятельнымъ лицомъ въ антверпенскомъ совѣтѣ. Афра поселилась въ Антверпенѣ, чтобы быть ближе къ нему. Ванъ-Альбертъ, въ награду за обѣщанную ему руку, долженъ былъ доставлять ей извѣстія о намѣреніяхъ и планахъ государственнаго совѣта. Ванъ-Альбертъ исполнилъ свои условія договора. Онъ безостановочно проѣхалъ нѣсколько сутокъ для того, чтобы передать Афрѣ Бенъ полученныя имъ свѣдѣнія о предполагаемомъ нападеніи голландскаго флота на Англію. Де-Виттъ и Рюйтеръ вооружали флотъ, чтобы войти въ Темзу и уничтожить англійскіе корабли въ гаваняхъ. Свѣдѣнія, собранныя Ванъ-Альбертомъ, были такъ точны и ясны, что Афра Бенъ не могла сомнѣваться ни минуты въ ихъ истинѣ. Нетерпѣливо дождавшись ухода своего вздыхателя, она послала въ Англію депешу объ угрожавшемъ нападеніи. Но какъ то сообщилъ ей Ванъ-Альбертъ, и въ Англіи были измѣнники въ совѣтѣ короля, равно какъ и въ государственномъ совѣтѣ Голландіи. И продажные министры Карла, которые изъ ненасытнаго корыстолюбія готовы были навлечь гибель на свое отечество, и дураки, непонимавшіе дѣла, которые во всѣ времена и во всѣхъ странахъ завѣ дуютъ судьбами государствъ, одни изъ разсчета, другіе по глупости не захотѣли вѣрить извѣстіямъ, сообщеннымъ Афрою Бенъ. Депеши ея были прочитаны въ парламентѣ и осмѣяны, какъ нелѣпые слухи. Друзья Афры Бенъ написали ей совѣтъ отказаться отъ дѣла политики, потому что это не ея ума дѣло, а заняться исключительно описаніемъ любовныхъ дѣлъ антверпенскихъ дамъ. Афра отвѣчала имъ: «Ваши оскорбительныя замѣчанія о моихъ политическихъ способностяхъ попадаютъ не въ меня, но отражаются на тѣхъ, которые не съумѣли извлечь пользу изъ доставленныхъ имъ свѣдѣній. Въ какомъ хотите случаѣ — они виноваты. Вопервыхъ, зачѣмъ послали съ такой миссіей лицо, въ чести, правдивости и способностяхъ котораго они не были убѣждены; вовторыхъ зачѣмъ они неспособны понять важность и истину посланныхъ имъ депешъ, и если угрожающая въ депешахъ опасность не будетъ отвращена, то они жестоко накажутся за свое недовѣріе. Еслибы они захотѣли повѣрить имъ, то стали бы на стражѣ противъ сильнаго и дѣятельнаго врага, который только выжидаетъ удобнаго случая, чтобы отмстить за всѣ пораженія и потери, нанесенныя ему впродолженіе послѣднихъ годовъ. Но я оставляю эти безплодныя разсужденія, потому что всѣ разсужденія безплодны въ отношеніи нашихъ государственныхъ людей, и примусь за то, что васъ болѣе интересуетъ, а именно описаніе моихъ любовныхъ приключеній». За этимъ идетъ повѣсть во вкусѣ того времени и безъ всякаго значенія.

Исторія доказала, на сколько справедливы были депеши Афры Бенъ, и еслибы предполагаемая экспедиція де-Витта и Рюйтера состоялась, то она была бы гибелью для англійскаго флота и разореніемъ портовъ Англіи, неприготовленныхъ въ оборонѣ. Несогласія съ Франціей помѣшали этой экспедиціи. Продажные министры поспѣшили снова вернуть въ Англію безпокойнаго агента, который громко кричалъ объ ихъ неспособности и продажности, и честолюбивыя надежды Афры Бенъ на роль въ политикѣ были уничтожены. Вернувшись въ Англію, она возстановила противъ себя общественное мнѣніе. Англійское общество внезапно прониклось необыкновеннымъ рвеніемъ къ миссіонерству. Составились общества, открылись подписки на громадныя суммы для устройства миссій въ Индіи. Афра Бенъ, которая прожила тамъ довольно долго и хорошо узнала бытъ туземцевъ, не только отказалась принять участіе въ подпискахъ, но громко всюду доказывала, что эти громадныя траты денегъ и силъ не приведутъ ни къ какому результату, и могли бы быть съ большей пользой употреблены на другія цѣли. Можно представить, какую бурю подняла противъ себя молодая женщина, которая смѣло пошла наперекоръ общественному мнѣнію. Туча клеветъ обрушилась на ея голову. Не было грязнаго поступка, разврата, въ которомъ бы ее не обвиняли; еслибы половина слуховъ была справедлива, то она превзошла бы самую Мессалину. Афра отчасти давала пищу этимъ слухамъ своими пьесами, полными грубыхъ и грязныхъ двусмысленностей.

Барьера Афры Бенъ окончилась печально. Литературный вкусъ измѣнился къ концу ея жизни, «Оруноко» сдѣлался старомодной книгой; вѣчно живая идея этого романа, протестъ противъ насилія во имя свободы, никогда не была оцѣнена обществомъ. Она доживала свой вѣкъ, спустившись въ разрядъ мелкихъ писателей, даже работала изъ-за куска хлѣба для такъ-называемой сѣренькой литературы и вела неутомимую войну, богатую мелкими стычками, но не отмѣченную ни однимъ генеральнымъ сраженіемъ, съ своими цензорами и критиками, обличавшими ее въ безнравственности, и которыхъ она обличала, въ свою очередь, въ бѣдности мысли. Недостатки Афры Бенъ принадлежатъ ея времени и жалкому воспитанію, которое получали или, вѣрнѣе сказать, вовсе не получали женщины. «Оруноко» ея былъ протестомъ молодого чувства, возмущеннаго видѣнными ужасами рабства. Когда впечатлѣніе изгладилось, она не могла уже болѣе продолжать писать въ томъ же направленіи, окружавшая ее жизнь съ будуарными героинями и любовными похожденіями взяла свое. Впрочемъ, и въ ея драмахъ и комедіяхъ, вслѣдъ за сценами, дѣйствующими, по извѣстному выраженію, исключительно на спинной мозгъ читателя, попадаются сцены, въ которыхъ она съ наслажденіемъ выставляетъ все, что есть честнаго, прекраснаго и геройскаго въ природѣ человѣка, но общество не замѣтило этикъ сценъ, оно не могло простить женщинѣ вольности и распущенности ея языка и цинизма сценъ. Афра Бенъ умерла забытая всѣми, едва-ли не въ нищетѣ.

Изъ старинныхъ англійскихъ романистокъ, мистриссъ Инчбальдъ отличалась оригинальностью таланта и смѣлостью мысли, разумѣется, принимая въ соображеніе мѣрку того времени. Мистриссъ Инчбальдъ была дочерью фермера, и не получила никакого воспитанія. Кое-какъ выучили ее читать, и чтеніе открыло ей доступъ въ заколдованный міръ романовъ. Одинъ изъ родственниковъ ея былъ провинціальнымъ актеромъ, она часто бывала въ театрѣ и сцена докончила то, что начало чтеніе. Молодая дѣвушка захотѣла страстно жизни, богатой впечатлѣніями, событіями; впереди ее ждала темная труженическая доля, которая казалась еще темнѣе въ сравненіи съ ея мечтами. Тринадцати лѣтъ она говорила, что хочетъ видѣть жизнь и скорѣе умретъ, чѣмъ откажется отъ этого желанія. Для женщины, которая чувствовала въ себѣ силы для чего-либо лучшаго заботъ по хозяйству, были открыты двѣ карьеры — сцена и литература. Но литература казалась недоступной для дѣвушки, не получившей никакого воспитанія; оставалась сцена. Въ восьмнадцать лѣтъ она рѣшилась быть актрисой — рѣшеніе смѣлое для нея, потому что она заикалась и не могла исправиться отъ этого недостатка во всю жизнь. На согласіе матери-католички, раздѣлявшей всѣ предразсудки католиковъ противъ актеровъ, нечего было разсчитывать. Она ни за что не отпустила бы свое дѣтище на путь погибели: актеры были отвержены церковью, которая отказывала имъ въ погребеніи вмѣстѣ съ другими христіанами. Молодая дѣвушка рѣшилась бѣжать, оставивъ слѣдующее письмо матери:

«Когда вы получите эти строки, я оставлю васъ и мѣсто, гдѣ я жила, быть можетъ, навсегда. Вы удивитесь, но не огорчайтесь. Шагъ, на который я рѣшилась, какъ ни неостороженъ — не преступенъ, если не преступно то, что я скрываю его отъ васъ; но какъ бы я страстно ни хотѣла проститься съ вами, мнѣ было невозможно исполнить мое желаніе. Я теперь испытываю жестокія страданія, которыя долженъ испытывать каждый, въ комъ есть хоть искра чувства, оставляя лучшую и нѣжнѣйшую изъ матерей, я бы сказала — нѣжно-любимѣйшую, но вы не повѣрите, а я не могу ничѣмъ доказать свою любовь, время докажетъ ее, и я терпѣливо откладываю надежду снова получить ваше уваженіе». Мистриссъ Инчбальдъ на дѣлѣ доказала свою горячую любовь къ семьѣ: она удѣляла большую часть своего, далеко небольшаго, жалованья на то, чтобы посылать ее матери и сестрамъ, и послѣ, когда она могла бы скопить себѣ состояніе своими романами, которые имѣли огромный успѣхъ, она жила чуть не въ бѣдности, потому что содержала семью сестры. Она отказалась отъ всѣхъ удобствъ собственнаго хозяйства и переѣхала жилицей къ одной квартирной хозяйкѣ, отдававшей комнаты со столомъ, жила долгое время, несмотря на старость и слабость, безъ прислуги, потому что уплатила долги сестры и содержала ея внуковъ. Если подъ старость, когда всѣ чувства притупляются, она была способна къ такому самоотверженію для семьи, которое хотя и не такъ красиво, какъ какой-нибудь геройскій подвигъ, за то окажется гораздо потруднѣе, то понятно, на сколько живѣе было въ ней въ молодости чувство любви къ семьѣ. Слова ея — жестокія страданія были не фразой, рѣшимость ея уйти стоила ей тяжелой нравственной муки, но жизнь звала ее и сильная натура не могла непослушаться ея призыва. Она поѣхала въ Лондонъ. Въ 1772 году молодой дѣвушкѣ было несравненно опаснѣе отправиться въ Лондонъ, тѣмъ болѣе такой красавицѣ, какою она была. Нравы аристократической молодежи отличались грубостью. Jeunesse dorée того времени находила удовольствіе по ночамъ нападать на прохожихъ въ темныхъ улицахъ Лондона, оскорблять женщинъ. Съ женщинами народа церемонились еще менѣе. Но молодая дѣвушка не была наивностью, вырощенною подъ стекляннымъ колпакомъ заботливой мамашею; она понимала жизнь и надѣялась на себя.

Пріѣхавъ въ Лондонъ, она не застала тамъ семьи родственниковъ, у которыхъ надѣялась пристать: наступила ночь, она боялась ночевать въ гостиницѣ. Жильцы, поселившіеся на той квартирѣ, гдѣ жили родные, сжалились надъ ея горемъ и предложили ей переночевать у нихъ. Она согласилась, но ей что-то показалось подозрительнымъ въ этихъ людяхъ и она убѣжала отъ нихъ въ гостиницу. Хозяйка насилу согласилась впустить ее. Молодая красивая дѣвушка, прибывшая одна ночью въ Лондонъ, показалась ей тоже подозрительной. На утро начались поиски мѣста актрисы у всѣхъ директоровъ мелкихъ театровъ. Иные грубо отказывались съ первыхъ словъ, указывая на ея заиканье; другіе принимали ее уже черезчуръ любезно, такъ что ей пришлось для защиты себя бросить въ лицо одному директору случившійся подъ рукой тазъ горячей воды. Наконецъ она была принята актрисой однимъ антрепренеромъ, уѣзжавшимъ въ провинцію. Вскорѣ она вышла замужъ за Инчбальда, плохого актера и живописца, и повела жизнь кочующей актрисы, пока не написала свой романъ «Простую исторію» (Simple story), доставившій ей громкую извѣстность и очень мало денегъ, и обогатившій ея издателя. Она поселилась въ Лондонѣ, была принята во всѣ литературные круги и великосвѣтскіе салоны. Старикъ Джонсонъ удивлялся ей; онъ помнилъ то время, когда женщина, умѣвшая напитать порядочно письмо, считалась чудомъ совершенства, и прочитавъ «Простую исторію», сказалъ, что теперь женщины сравнялись съ мужчинами во всемъ. Джонсонъ слишкомъ поторопился.

Блестящій успѣхъ романа мистриссъ Инчбальдъ, равно какъ и современницы ея, миссъ Бёрней, слѣдуетъ отчасти приписать тому, что въ обществѣ была еще свѣжа память того времени, когда женщина, умѣвшая написать порядочно письмо, считалась чудомъ совершенства; но главная доля успѣха была заслужена. Романъ отличался оригинальностью характера героини и новизною положеній дѣйствующихъ лицъ. Вмѣсто превыспренно добродѣтельныхъ и чопорныхъ, героинь къ которымъ пріучили читающую публику миссъ Фильдингъ, миссъ Бёрней и великое множество нравоучительныхъ и чинныхъ романистовъ, героиней была молодая дѣвушка — страстное, прихотливое, оригинальное созданіе. Всѣ причуды ея происходили оттого, что она влюблена въ своего опекуна, католическаго аббата. Ея преступная любовь внушаетъ ужасъ окружающимъ. Опекунъ наслѣдуетъ имѣніе и титулъ богатаго древняго рода, и церковь, чтобы не упустить изъ своихъ рукъ перство, разрѣшаетъ его отъ обѣтовъ. Этотъ романъ былъ очень смѣлымъ шагомъ для католички. Но мистриссъ Инчбальдъ была не прежней католичкой. Она много читала. Вольтеръ и энциклопедисты проникли въ Англію. Пылкая натура мистриссъ Инчбальдъ съ увлеченіемъ кинулась на открывшійся передъ нею міръ мысли. Вліяніе это еще ощутительнѣе въ ея романѣ Nature and Art, который далеко не имѣлъ успѣха ея перваго романа. Въ немъ мистриссъ Инчбальдъ выступала проповѣдницей не одной политической и религіозной свободы, но и такъ ненавистнаго англійскому обществу равенства. Романъ вышелъ очень неудачно въ то время, когда англійское общество, испуганное терроромъ французской революціи, стало преслѣдовать всѣ французскія соціальныя теоріи. Эстетическая критика произнесла свой приговоръ, что горячія страницы, въ которыхъ мистриссъ Инчбальдъ говорила о свободѣ и равенствѣ, — напыщенная декламація, растягивающая дѣйствіе и нагоняющая скуку на читателей. Романъ «Nature and Art» — первое слово за падшую женщину, высказанное въ англійской литературѣ; Клариссу Гарлау Ричардсона нельзя принять въ разсчетъ, потому что она жертва обмана и насилія, а не «падшая» въ томъ смыслѣ, въ какомъ понимается это слово обществомъ. Въ этомъ романѣ есть замѣчательная сцена, полная глубокаго трагизма и напоминающая такую же сцену, написанную много лѣтъ спустя Вашингтономъ Ирвингомъ въ его извѣстномъ романѣ: «Красная буква». Обольщенная дѣвушка, брошенная обольстителемъ, падала все ниже и ниже до послѣдней ступени позора; обольститель ея пользовался безукоризненной репутаціей и былъ единодушнымъ приговоромъ общества выбранъ въ судьи. Онъ долженъ былъ судить ее за преступленіе, до котораго ее довели отверженіе и нищета.