Поэт-мыслитель (Цебрикова) — ДО

ПОЭТЪ-МЫСЛИТЕЛЬ.

(Poésies de Sully-Prudhomme).

I.

Въ рѣдкой странѣ печатается такое множество томовъ стихотвореній, какъ во Франціи. Рецензіи французскихъ журналовъ безпрестанно извѣщаютъ публику о вновь появляющихся сборникахъ поэтическихъ произведеній. Почти каждый извѣстный писатель дебютируетъ во Франціи тоникомъ-другимъ стихотвореній; поэзія служитъ ему переходною ступенью къ роману, комедіи, драмѣ. Такою ступенью служила она Ришпену, Пайлерону, Жюлю Лакруа, Додэ и многимъ другимъ. Иные изъ этихъ писателей извѣстны намъ за поэтовъ по переводамъ, печатавшимся въ разныхъ журналахъ, но не считаются, собственно говоря, поэтами во Франціи; и иногда русскому почитателю ихъ на слова: «Я поэтъ» приходилось слышать, вмѣсто отвѣта, удивленный вопросъ: «Tiens, est — ce qu’il est poète?» И отвѣтъ этотъ подсказанъ не печальнымъ закономъ, въ силу котораго нѣтъ пророка въ своемъ отечествѣ, а высокимъ мѣриломъ поэтическихъ произведеній. Гибкость языка и изящество формы выработаны до такого совершенства во Франціи, что начинающій писатель въ пору молодости, когда кто не писалъ стиховъ, находитъ уже готовое естественное орудіе для своихъ чувствъ и думъ. Появляется томикъ-другой подъ разными болѣе или менѣе вычурными и риторическими заглавіями, раскупается, потому что читающей публики много, потому что высокая культура страны держитъ высокій спросъ на новыя книги; томикъ прочитывается и забывается. Авторъ, отдавъ дань молодости, благоразумно воздерживается отъ втораго изданія, которое не пошло бы потому, что требованія, предъявляемыя поэту, высоки, критерій строгъ. Названіе поэта дается только тому, кто уловилъ тайну въ прекрасныхъ риѳмованныхъ звукахъ быть выразителемъ думъ и чувствъ своей эпохи, умѣлъ наложить на поэзію оригинальную печать свой личности.

Впрочемъ, не одинъ высокій критерій поэзіи причина того, что во Франціи извѣстность поэта завоевывается съ такимъ трудомъ; причину надо искать отчасти и въ духѣ партій. Въ каждой партіи есть свои поэты, которыхъ другія и знать не хотятъ, и нуженъ выдающійся изъ ряда талантъ для того, чтобы восторжествовать надъ нетерпимостью духа партій. Сюлли Прюдомъ, поэтъ и свободный мыслитель, былъ признанъ поэтомъ въ самый разгаръ наполеоновскаго имперіализма и клерикализма. Во всѣхъ четырехъ томахъ стихотвореній его, появлявшихся съ 1865 по 1880 годъ, нѣтъ ни одного произведенія даже наиболѣе блѣднаго, наиболѣе отмѣченнаго рефлексіей, бросающею такъ часто холодную тѣнь на талантъ его, которое можно было бы признать непоэтическимъ: въ каждомъ мысль и чувство тамъ слиты съ мастерскою формой, что составляютъ одно живое цѣлое, отмѣченное несомнѣнною печатью крупнаго таланта.

Въ 1881 году Сюлли Прюдомъ, въ качествѣ поэта, былъ избранъ въ члены французской академіи. Онъ принадлежитъ къ числу немногихъ членовъ, попавшихъ въ ареопагъ знанія и слова исключительно въ силу таланта, а не ради общественнаго положенія или ортодокcальности убѣжденій. Острое Словцо Пирона: il ne fut rien pas meme асаdemien и теперь еще вѣрно въ отношеніи многихъ членовъ ареопага, которому слѣдовало, бы бытъ ареопагомъ, цвѣта интеллигенціи и соли французской земли, но, въ которомъ, слишкомъ часто ничтожество не бываетъ препятствіемъ для занятія кресла, разъ находятся налицо два условія, ценза, установленнаго преобладающею партіей, — общественное положеніе и ортодоксальность, предписанная ею. «Сюлли Прюдомъ не адвокатъ, не профессоръ, на герцогъ, онъ даже не. благонамѣренный поэтъ, — говоритъ критикъ Леметръ въ статьѣ своей о немъ — и, странное дѣло, Сюлли Прюдомъ привела къ академическому креслу то, что вообще всего менѣе вѣрно можетъ вести къ нему». Избраніе поэта-свободнаго мыслителя есть одна изъ знаменій времени; свидѣтельствующихъ о томъ, что во Франціи невозможенъ поворотъ назадъ къ гоненію мысли во имя католической нетерпимости.

Сюлли Прюдому теперь лѣтъ за сорокъ пять. Поколѣніе, къ которому принадлежитъ поетъ, видѣла въ дѣтствѣ кровавый переворотъ Наполеона III, слышало о жертвахъ, разстрѣлянныхъ на улицахъ Парижа и загубленныхъ изгнаніемъ въ Гвіану. Оно училось въ школѣ, которою заправлялъ католическій, патеръ, распинавшій мысль и науку. Въ юности оно видѣло права народа попранными продажною палатой и сатурналіи второй имперіи; оно видѣло все то же до зрѣлаго возраста, нося въ себѣ отравлявшее жизнь сознаніе уничиженія и позора. Въ зрѣломъ возрастѣ оно видѣло проданную врагамъ, поруганную Францію, Въ эти сорокъ лѣтъ Франція пережила тамъ, много потрясеній, вѣнчался развѣнчивала столькихъ вождей, ставила и свергала такъ много кумировъ, поднимала и рвала столько знаменъ, пролила такъ много крови, сгубила такъ много жертвъ, что могла создать только надорванныя, расшатанныя поколѣнія. Такое прошлое изъ натуръ, которыхъ Милль, охарактеризовалъ эпитетомъ довольныхъ свиней, вырабатываетъ ловкихъ дѣльцовъ, играющихъ тройными и четверными присягами; изъ тѣхъ же, кого онъ назвалъ недовольными Сократами, если въ нихъ сильнѣе инстинкты дѣла, выковываетъ борцовъ подъ знамена великихъ общечеловѣческихъ идеаловъ; если же въ нихъ сильнѣе созерцательные инстинкты, создаетъ мыслителей-враговъ идей, которыми держится все то, что, говоря словами Сюлли Прюдома, «вызвало полный горечи пессимизма смѣну вѣры въ достоинство человѣка». если фантазія и чувство преобладаютъ надъ мыслью, создается поэтъ-мыслитель.

Въ нашей журналистикѣ была Высказана мысль, будто усиленіе философскаго элемента въ обществѣ есть признакъ реакціи, и реакціи регрессивной на томъ основаніи, что она всегда совпадаетъ съ періодами политической бездѣятельности общества. Но такое совпаденіе не есть признакъ регресса. Правда, что въ періоды коренныхъ общественныхъ переворотовъ, политическихъ кризисовъ обществу не до философіи. Мыслители забыты, обществу нужны люди практики, которые осуществили бы идеи лучшаго, выработанныя предшествовавшимъ трудомъ мысли; и эти люди выступаютъ на первый планъ; на нихъ сосредоточено вниманіе Общества. Только когда политическое движеніе общества останавливается, надежды на лучшее оказываются неосуществившимися, — или осуществившимися въ мѣрѣ, далеко не удовлетворяющей ожиданіямъ общества, — мысль начинаетъ работать, анализировать причины неудовлетворенности и чертить планы иныхъ, лучшихъ временъ. Регресса нѣтъ, потому что мысль жива и указываетъ путь впередъ. Есть неравномѣрное и потому болѣзненное развитіе общества, выдвигающее то одну,: то другую сторону. Регрессъ тамъ, гдѣ задавленная Мысль или безнадежно молчитъ, или изъ-подъ палки поетъ хвалы мраку. Поэзія Сюлли Прюдома явилась плодомъ болѣзненнаго роста французскаго общества.

Пережитое сорокалѣтіе сильно развило во французскомъ Обществѣ скептицизмъ всякаго рода: и дешевенькій, и: жалкій скептицизмъ нравственной черни, — эту удобную маску для оправданія всякихъ своекорыстныхъ и грязныхъ поползновеній, разнузданность животнаго эгоизма, создавшаго пиръ во время чумы; и мучительный скептицизмъ честныхъ, но маломѣрныхъ людей, не видящихъ далѣе настоящаго, который заставляетъ сказать: кто жилъ и мыслилъ, тотъ не можетъ въ душѣ не презирать людей, и послѣ этого убійственнаго признанія сложитъ руки и уйти куда бы то ни было отъ жизни. Глубина мысли и сила чувства спасли Сюлли Прюдома отъ хронической заразы такимъ скептицизмомъ, который поднимется въ душѣ поэта только въ иныя черныя минуты. Поэтъ умѣлъ видѣть не одно современное ему поколѣніе алчныхъ и продажныхъ актеровъ и пассивныхъ зрителей позорной комедіи, разыгранной около двадцати лѣтъ во Франціи ловкимъ авантюристомъ; который изъ лоскутьевъ новыхъ и старыхъ завѣтовъ человѣчества, затасканныхъ въ грязи, съумѣлъ выкроитъ себѣ императорскую мантію. Поэтъ видѣлъ все человѣчество со всѣмъ великимъ и святымъ, что живетъ въ немъ и медленно и неотразимо подготовляетъ торжество справедливости на землѣ.

Частная жизнь поэта очень обыкновенна, чтобы не сказать безцвѣтна, въ ней не было перипетій, дающихъ то, что обыкновенно называютъ: толчокъ таланту. Борьбы, выковывающей характеръ, тоже не могло быть потому, что натура поэта была по преимуществу созерцательная. Образованіе не создаетъ талантовъ, но даетъ извѣстную дисциплину уму и методъ, на основаніи котораго перерабатывается матеріалъ, какой жизнь и общество даютъ творчеству. Сюлли Прюдомъ до третьяго класса лицея проходилъ классическій курсъ, потомъ поступилъ въ политехническую школу и, выдержавъ экзаменъ на баккалавра, прошелъ часть спеціально-математическаго курса. Болѣзнь главъ принудила его оставить занятія естественными науками, которыми онъ началъ увлекаться, и онъ обратился къ серьезному изученію литературы. Онъ внесъ въ это дѣло полную свѣжесть впечатлительности ума, не засушеннаго реторикой, свободнаго отъ теорій педантовъ и пріученнаго къ точности и анализу. Получивъ дипломъ баккалавра литературы, онъ занялся изученіемъ философіи. Съ жаромъ юности онъ кинулся на неразрѣшимые вопросы; изученіе природы спасло его отъ одной крайности — односторонности мистиковъ, а привычка къ анализу — отъ другой, односторонности матеріалистовъ. Онъ говорилъ, что давить здоровую реальную жизнь во имя мечтательныхъ теорій — преступленіе и, въ то же время, признавалъ, что неразумно ставить сознаніе человѣка, жильца крохотной планеты, мѣриломъ всей вселенной. Какъ поэтъ, Сюлли Прюдомъ не могъ остановиться на неутѣшительномъ признаніи: не знаю — и выработалъ міросозерцаніе, близкое къ міросозерцанію Шелли. Онъ — не атеистъ, хотя и вызывалъ громы католическаго духовенства за безбожіе; онъ — не спиритуалистъ, потому что признаетъ силу природы; онъ тоже не пантеистъ, хотя и признаетъ какъ "животворящій принципъ великое цѣлое Grand Tout, природу и сознаніе, слитыя вмѣстѣ. Личность уничтожается въ пантеизмѣ, а поэтъ вѣрить, что, покончивъ свое существованіе на «песчинкѣ» -землѣ, онъ увидитъ жизнь другихъ міровъ и среди нихъ сохранитъ воспоминаніе о пережитомъ на землѣ. Здѣсь онъ уводитъ читателя въ область фантастическихъ грезъ, но, впрочемъ, крайне рѣдко. Главные мотивы его музы — созерцаніе судебъ человѣчества.

Какъ ни сильна вѣра поэта въ свѣтлое земное будущее человѣчества, муза его постоянно носитъ отпечатокъ скорби. Личная жизнь поэта не даетъ объясненія этой скорби. Правда, онъ рано потерялъ горячо любимаго отца, былъ обманутъ въ любви; но эти обыкновенныя несчастія при философскомъ складѣ мысли не могутъ дать ключа къ объясненію этой стороны поэзіи его. Источникъ скорби лежалъ и въ гнетущихъ общественныхъ условіяхъ, и въ болѣзненной впечатлительности натуры, жившей созерцаніемъ. Въ молодости онъ вынесъ бѣдность и горечь поисковъ заработка, но это спасало его отъ крайностей самоуглубленія, вызывало отъ кабинетной жизни и выпавшее ему неожиданно небольшое наслѣдство, снявъ эти заботы, принесло ему болѣе вреда, чѣмъ пользы. Ничто не отрывало его теперь отъ философіи и поэзіи, отъ думъ надъ собственнымъ внутреннимъ міромъ и міромъ человѣчества; и въ результатѣ явилась все усиливавшаяся впечатлительность, раздражительность нервной системы, приносящія такъ много страданій до того субъективныхъ, что постороннему зрителю они порою кажутся напускною блажью. Это вредно отозвалось на его талантѣ. Скромность перешла въ невѣріе въ свои силы, а оно заставило его до болѣзненности гоняться за совершенствомъ формы. Чуткое пониманіе красотъ великихъ твореній, на которыхъ онъ воспитывалъ свой вкусъ, стало для него пыткой. Онъ расхолаживалъ свое творчество, кропотливо перерабатывая форму лучшихъ произведеній своихъ.

Сюлли Прюдомъ издалъ четыре тома стихотвореній, и поэтъ замолчалъ на нѣсколько лѣтъ. Говорятъ, что онъ задумываетъ новую тему, не столь отвлеченную, какъ большая поэма Справедливость въ ней должно быть болѣе образности, болѣе картинъ, нежели въ Справедливости, гдѣ лиризмъ чередуется съ рефлексіей. Величіе замысла поэмы, въ которой должны быть олицетворены судьбы человѣчества, такъ подавляетъ поэта, что онъ не рѣшается приступить къ дѣлу.

Критикъ Жюль Леметръ находитъ, что Сюлли Прюдомъ имѣетъ право отдохнуть, потому что онъ уже вполнѣ высказался и что нельзя уже ничего прибавить къ поклоненію, которое питаютъ къ нему читатели. Это вѣжливая манера сказать, что пѣсенка поэта спѣта. Но такой приговоръ кажется преждевременнымъ: въ послѣдней поэмѣ такъ много глубоко-поэтическихъ строфъ и столько искренняго, широкаго чувства, что трудно повѣрить закату таланта. Сорокапятилѣтній возрастъ во Франціи слишкомъ ранній срокъ для того, чтобы сознать себя человѣкомъ, спѣвшимъ свою пѣсню. Во Франціи люди интеллигенціи живучи. Тамъ общественная жизнь, несмотря на поднимающіеся въ ней міавмы и бури, все-таки, не атмосфера склеповъ, гдѣ дышется одною гнилью и гдѣ творчество сохнетъ въ насильственной бездѣятельности. Несмотря на всѣ міазмы и бури политической атмосферы Франціи, писатели и поэты тамъ и въ семьдесятъ лѣтъ даютъ талантливые труды. И если молчаніе поэта не отдыхъ, а отреченіе отъ поэзіи, то въ этомъ виновато злоупотребленіе его созерцаніемъ. Философія убила въ немъ поэзію, если его Справедливость была лебединою пѣснью.

Въ этомъ злоупотребленіи упрекаетъ его и Леметръ. "Ни одинъ человѣкъ не отвѣчаетъ такъ полно идеѣ, которую составишь о немъ по книгамъ его, какъ Сюлли Прюдомъ, — говоритъ критикъ. — Портретъ очень слабо предаетъ, глубоко задумчивое лицо поэта, и полузакрытые глаза, почти глаза женщины, со взглядомъ, какъ бы смотрящимъ"внутрь. Можно сразу; угадать человѣка, котораго постоянное углубленіе въ себя, поглощающая и неисцѣлимая привычка-къ анализу (и это въ вещахъ, въ которыхъ сознаніе наше всего сильнѣе заинтересовано) сдѣлало необычайно кроткимъ, снисходительнымъ, покорнымъ судьбѣ, но неизлечимо грустнымъ и неспособнымъ къ внѣшней, дѣятельности, въ силу излишка мозговой работы, — неспособнымъ наслаждаться спокойствіемъ, вслѣдствіе болѣзненнаго развитія чувствительности, не вѣрящаго въ жизнь, потому что онъ слишкомъ много думалъ о ней". Послѣднія слова невѣрны. Сюлли Прюдомъ не вѣритъ только въ жизнь буржуазнаго строя — и это не по сердцу его критику. Поэтъ-мыслитель не можетъ пѣть хвалебныя гимны буржуазіи. Онъ не гонитъ, меньшую братію съ пира цивилизаціи. Онъ подъ словомъ peuple понимаетъ не одно четвертое сословіе, «жалкій плебсъ, требующій только хлѣба и зрѣлищъ», которое теперь стучится въ двери, затворившіяся за третьимъ, но слитіе всѣхъ сословій въ одно человѣчное братство. Онъ твердо вѣритъ въ лучшее будущее человѣчества, которое! настанетъ, «когда падутъ стѣны, разгораживающія поля», и скорбитъ о томъ, что будущее это не близко. По, даже самъ Леметръ не обвинилъ поэта за эти грезы будущаго ни въ какихъ коммунистическихъ утопіяхъ. Поэтъ говоритъ: вотъ настоящее человѣчество и вотъ какимъ должно быть будущее, но оно такъ отдаленно, что для, насър ничто иное, какъ свѣтлая греза.

II.

Муза Сюлли Прюдома является естественнымъ развитіемъ французской поэзіи. Поэты-романтики, начавъ съ хвалебныхъ одъ преданію, окончили пѣснями свободѣ въ разныхъ видахъ ея — свободѣ религіозно-мистической, разрывавшей съ догматами католицизма, свободѣ личности, не только снимавшей съ я калѣчившія его путы, но и поднимавшей его надъ человѣчествомъ въ образахъ титаническихъ натуръ, которымъ все дозволено, и, наконецъ, свободѣ гражданской, которая должна осуществить мечты о золотомъ вѣкѣ мгновенно и воочію мечтателей. У романтиковъ былъ свой языкъ, — яркій, порой до рѣжущей главъ пестроты, красокъ, — пересыпанный метафорами, часто гиперболическими, до чудовищности, языкъ чувства, переходившаго въ иступленный бредъ; требованіе паѳоса, на которыхъ нѣтъ возможности постоянно держаться, вызвало взвинчиванье себя, потери, выражавшіяся въ-ходульной трескучей декламаціи. Романтизмъ явился реакціей противъ холодной правильности и безжизненности псевдо-классицизма и самъ принесъ крайности — пренебреженіе къ формѣ, тривіальность, ходульность. Реакціей противъ безобразій формы романтиковъ явилась школа парнасцевъ, которая выше всего поставила форму и воспѣвала чистую красоту и наслажденія искусствомъ для искусства. Парнасцы научили Сюлли Прюдома, какъ онъ самъ признаетъ, силѣ пластичнаго стиха, вѣрности эпитета и звучности безупречной риѳмы. Языкъ Сюлли Прюдома — языкъ чувства, дисциплинированнаго мыслью — ровнѣе, спокойнѣе языка романтиковъ и живѣе, сильнѣе языка парнасцевъ; въ немъ не найдется страстныхъ звуковъ музы Гюго, потрясающихъ какъ громовый ударъ; онъ овладѣваетъ читателемъ* своею задушевностью и искренностью. Жюль Леметръ говоритъ: «Ту любопытную и изысканную до жеманства заботливость, какую безмятежные (прозваніе парнасцевъ) вносили въ описаніе либо внѣшнихъ предметовъ, либо архаическихъ и фиктивныхъ чувствъ, Сюлли Прюдомъ внесъ въ выраженіе, самыхъ дорогихъ чувствъ сердца своего; онъ признавалъ, что для описанія человѣческой души во всѣхъ изгибахъ ея нужно выработать возможно полную, вѣрность, что довольствоваться только кажущеюся вѣрностью значитъ низко спекулировать на интересъ, какой вообще возбуждаетъ все, касающееся сердца. Ботъ почему онъ, изъ уваженія къ своей идеѣ, изъ желанія передать ее во всей цѣльности ея, вкладывалъ ее въ строгую форму парнасскаго стиха».

Первые опыты Сюлли Прюдома рѣзко отличаются содержательностью своею отъ обычныхъ туманныхъ элегій о бѣдности жизни, холодѣ свѣта, не понимающаго поэтическія грезы, объ измѣнѣ милой, розахъ и соловьяхъ, какими дебютируютъ дюжинные юные поэты. Въ юной музѣ Сюлли Прюдома слышится бодрящій голосъ надежды на лучшее; лиризмъ его — не одно кипѣнье молодой крови, такъ скоро у многихъ смѣняющееся раннимъ пониженіемъ температуры ея: это — пробужденіе поэзіи въ смыслѣ всего лучшаго, завѣтнаго души, что живой человѣкъ сохранитъ неприкосновеннымъ и съ сѣдыми волосами, и ступая дряхлѣющею ногой на край могилы. Молодой поэтъ глубоко потрясенъ страданіемъ и зломъ,* которыя видитъ и обобщаетъ, потому что въ душѣ его за всѣмъ частнымъ всегда живо общее и онъ изъ «взыскующихъ града правды». Но скорбь его просвѣтлена еще надеждою, что онъ не умретъ, не увидѣвъ «священнаго града». Въ поэмѣ Ярмо поэтъ передаетъ думы юноши, вступающаго въ жизнь. Онъ говоритъ: «Земля призываетъ меня къ счастью; счастье — это мое право и право это священно». Онъ среди лѣсовъ и горъ мечталъ о свободѣ, — не о свободѣ — царицѣ предмѣстій, «руки которой обагрены несмытою еще кровью, — но о свободѣ чистой, несущей во взглядѣ „воемъ обѣты надежды и любви, — о той свободѣ, чье чело увѣнчано колосьями и розами, ноги касаются бороздъ, проведенныхъ пахаремъ, а кудри — свѣтлыхъ небесъ“. Онъ протягиваетъ руки сіяющему видѣнію и узнаетъ, что оно только призракъ, что свобода теперь даръ золота, что ребенокъ, при рожденіи, заключаетъ такой договоръ: не имѣть права ни на одинъ дюймъ земли и давать надъ собой неограниченное право золоту. „Если можешь, покупай и продавай счастье, — вотъ что говоритъ юношѣ первый жизненный опытъ. Земля видитъ, какъ всѣ не умѣющіе продавать и покупать чахнутъ у сосцевъ ея. Покоряйся“. Промышленный прогрессъ „увлекаетъ самаго сильнаго, гнететъ мыслителя. Такъ тяжкій плющильный молотъ, падая съ быстротой, давитъ и мнетъ раскаленныя глыбы желѣза и превращаетъ ихъ въ полосы мягкія и извивающіяся, какъ черныя змѣи“. Съ горькою ироніей поэтъ спрашиваетъ юношу: „Ты думалъ сказать согражданамъ: торгуйте вашими правами, я уйду, земля — мое отечество и ты увлеченъ общимъ потокомъ?“ Напрасно говоритъ юноша о своемъ геніи и требуетъ себѣ другой доли; въ мірѣ купли и продажи оснѣяны люди, достойные Пританея. Нація выучилась отсчитывать (бюджетъ королямъ, но не выучилась приносить жертвы богамъ. Напрасно скажетъ юноша этому міру, что пѣснь его полезна, что нѣтъ великихъ дѣлъ безъ вдохновеннаго слова, міръ отвѣтитъ: „Мнѣ нужны рабочіе, а еще болѣе солдаты; торговля обогащаетъ и война дозволена, а потому ты долженъ мнѣ отдать твою любовь, твой геній и твои руки“. Этимъ отвѣтомъ міра шовинизма и торгашества заканчивается поэма.

Не услышавъ другаго отвѣта на запросы юности, Сюлли Прюдомъ нашелъ его въ своей вѣрѣ въ массы, живущія близко къ природѣ. Вѣра эта не сантиментальное превознесеніе не знающаго городской порчи сына природы, сохранившаго на ложѣ ея всѣ аркадскія добродѣтели, которыя цивилизація унесла у братьевъ его, горожанъ; поэтъ-мыслитель XIX вѣка не можетъ повторять мечтаній Руссо. Вѣра поэта въ народныя массы основана на вѣрѣ въ человѣчество и въ торжество справедливости. Поэма На улицѣ въ сжатыхъ и образныхъ стихахъ говоритъ объ идеалѣ, да котораго поэтъ хочетъ поднять народъ. По улицѣ везутъ срубленный дубъ; толпа народа, молча и медленно, идетъ за деревомъ. Поэтъ, подъ вліяніемъ безсознательнаго чувства, присталъ къ толпѣ. „Зачѣмъ мы шли за дубомъ? — спрашиваетъ онъ. — Потому ли, что жалѣли о далекомъ прошломъ? Потому ли, что, почуявъ запахъ лѣса, каждая женщина становится дріадой, мужчина — сатиромъ? Подъ безпощаднымъ бичомъ, среди стѣнъ городскихъ мечтается о земныхъ рощахъ, полныхъ замирающими звуками“. Общее чувство съ народомъ заставило поэта идти за срубленнымъ деревомъ; оба хотѣли забыться: первый — отъ рабскаго труда, второй — отъ того коршуна, который терзаетъ всѣхъ, несущихъ свѣточъ жизни. Въ обоихъ глухо бродило чувство трусливаго возмущенія (révolte lache), какъ будто они провожали въ могилу золотой вѣкъ. Поэтъ, чутко понимающій призывы инстинктовъ, пробужденныхъ срубленнымъ деревомъ, боится, что они проснутся въ кровавыхъ оргіяхъ; онъ видитъ не разложеніе и гниль, не насиліе сатаны, какъ видѣли клерикалы и шамбористы, а свѣжую силу, дикую, незрѣлую и крупную, которую надо воспитать. „Нѣтъ, народъ не дряхлый старикъ, какимъ его представлютъ, — восклицаетъ поэтъ, — народъ возвращается въ дикой природѣ такъ же, какъ ребенокъ, только что отнятый отъ груди, вспоминаетъ о молокѣ, чуть его коснется край сосца кормилицы. Народъ поетъ объ утраченномъ лѣсѣ, когда Марсельеза приступаетъ къ сердцу“.

Поэтъ учитъ народъ очеловѣчить эти приступы, говоритъ ему о будущемъ чистомъ, свѣтломъ, которое не создаетъ кровь. „Какъ неприрученный волкъ за рѣшеткой, ты ненавидишь господина. Подожди, ты будешь самъ господиномъ. Ты хочешь въ дикомъ весельи плясать на бастильяхъ, — подожди, ставъ гражданиномъ, ты будешь созидать для себя. Стань свободнымъ, смѣнивъ доблестями гражданина порывы первобытной ярости. Окровавленные тополи площадей не возвратятъ тебѣ свободу лѣсовъ. Съ той стародавней поры, какъ пѣсня открыла тебѣ тайну слезъ и вывела тебя, изумленнаго, изъ лѣсовъ въ поля, научила тебя владѣть сохой, оружіемъ и ставить стѣны, научила союзу добрыхъ на войну со злыми, — съ той поры ты сталъ рабомъ. Но и рабомъ ты возвысился, потому что цѣпи твои объединяли тысячи умѣлыхъ рукъ. И если завоеватели покрыли позоромъ святое ярмо, взятое тобою, выростай, какъ поднимающееся море, и, какъ оно, поглоти тѣхъ, кто владычествуетъ надъ тобой. Но не жалѣй никогда о первобытной свободѣ; ты фавномъ былъ тогда, — покажи въ себѣ человѣка дубу, который ты рубишь“.

Поэтъ, потомокъ поколѣнія, видѣвшаго, какъ „приступившая къ сердцу Марсельеза“ смѣнилась орлами Наполеона I, представитель поколѣнія, видавшаго, какъ Марсельеза принесла орлы Наполеона III, мыслитель, искавшій правды, не могъ съ лестью демагога говорить народнымъ массамъ. Онъ понималъ, что, когда кровь льется хотя бы и во имя самой священной цѣни, въ человѣкѣ пробуждаются инстинкты первобытной ярости, что не доросшій до сознанія гражданина народъ можетъ только мѣнять Наполеоновъ. Онъ не хочетъ, чтобы кровь народа лилась для тѣхъ же жалкихъ результатовъ, но видитъ вдали свѣтлое будущее, когда всѣ сословія, владычествующія надъ народомъ, сольются съ нимъ. Они сильны не одною матеріальною силой, но и силой мысли и знанія; они губятъ себя недостаткомъ любви, не допуская къ мысли и знанію массы, не признавая девизъ: всѣмъ равные шансы на жизнь и чтобы ничья сила не пропадала, но находила себѣ путь развитія и просторъ дѣятельности. Но любовь восторжествуетъ, — она уже взяла иное у зла. „Хотя настоящее, какъ это кажется намъ, дало намъ одинъ грабежъ, одну рѣзню, но постоянно надъ нимъ всплывалъ новый спасительный символъ“, — говоритъ поэтъ. Поднявшееся, какъ море, гражданское сознаніе народа приметъ въ себя все лучшее, что выработано людьми, стоящими какъ свѣточъ на горѣ, и настанетъ день, который поэтъ предвидитъ въ поэмѣ Слово, когда, „спасенные отъ бурь междоусобицъ гражданскихъ, люди поставятъ просторные города на чистомъ воздухѣ, когда будутъ снесены стѣны, раздѣляющія поля; когда будутъ счастливы люди, многочисленные, какъ зрѣлые колосья, по которымъ безпрестанно пробѣгаетъ волна, поднимаясь и замирая, какъ великій гимнъ, разрѣшающійся необъятною улыбкой; когда проклятый металлъ, поставщикъ могилъ, будетъ отлитъ въ однѣ прекрасныя формы орудій труда и золотистый виноградъ, несущій забвеніе и радость, повѣситъ гирлянды свои на стѣнахъ крѣпостей“.

Человѣчество ждетъ этой поры и въ ожиданіи ея ищетъ страны обѣтованной. Но ея нѣтъ еще. Въ поэмѣ Америка поэтъ говоритъ, что Новый свѣтъ обманулъ надежды Стараго, и предсказываетъ страшную будущность Америкѣ. „Ты будешь вѣчною игрушкой честолюбцевъ; когда % одинъ станетъ продавать тебѣ свѣтильникъ, другой завяжетъ тебѣ глаза. Ты будешь жить, какъ жили мы, — исторія твоя написана. Она — безконечное перекидыванье отъ анархіи къ королямъ. О, земля Колумба! Будущность твоя такъ избита (vulgaire)… А мы считали тебя благословенной“. Поэма оканчивается страшнымъ образомъ эмигранта, который ищетъ земли, обѣтованной и, блуждая изъ Содома въ Гоморру, всюду слышитъ торжествующій крикъ зла: мѣсто это мое! На землѣ нѣтъ мѣста, гдѣ бы праву не приходилось столкнуться съ силой. Іегова болѣе не страшенъ и старый ковчегъ сожженъ!…» Но весь ужасъ картины міроваго зла, всей скорби вѣковъ минувшихъ, настоящаго вѣка не сломили вѣру поэта и онъ, въ послѣднихъ трехъ стихахъ, бросаетъ гордый вызовъ духу зла: «Да мы не просимъ помощи потопа, и безъ горняго союзника загнанная справедливость мужественно принимаетъ бой въ отмѣренномъ ей полѣ — земномъ шарѣ».

Это короткое изложеніе крайне слабо передаетъ остовъ поэмъ Сюлли Прюдома. Самому талантливому переводчику-поэту крайне трудно передать вполнѣ ясность, лаконизмъ, богатство содержанія и, вмѣстѣ съ тѣмъ, образность языка, въ который онъ облекаетъ самыя отвлеченныя мысли, согрѣвая ихъ тепломъ поэзіи. Сюлли Прюдомъ такъ же мало поддается переводу, какъ и Шелли, но по другой причинѣ. Хотя по содержанію музы обоихъ поэтовъ родственны: оба съ скорбью развертывали скрижали исторіи, оба показывали міру потрясающую картину страданій, оба пѣли о свѣтлой порѣ любви и градѣ грядущемъ, но какъ но силѣ творчества, такъ и по характеру обѣ музы далеко не сходны. Муза Шелли сохранила отголоски гимновъ пуританъ, и смотрящій въ даль временъ взглядъ ея горитъ огнемъ пиѳй или шотландскихъ духовидцевъ. Она потрясаетъ и волнуетъ читателя, какъ голосъ пророка, и чаруетъ его картинами природы и картинами иныхъ, лучшихъ временъ. Въ ней красокъ больше, полетъ ея шире, она менѣе скована формой. Муза Сюлли Прюдома строже, блѣднѣе и сдержаннѣе; она болѣе мыслитъ, чѣмъ прорицаетъ, въ ней меньше огня и лиризма; тамъ, гдѣ Шелли только чувствуетъ, Сюлли Прюдомъ вдумывается, болѣе углубляется въ душу человѣка. Въ поэмахъ Шелли есть лица, въ которыхъ онъ воплощаетъ свои идеалы; такихъ лицъ нѣтъ у Сюлли Прюдома, хотя онъ болѣе чѣмъ Шелли углублялся въ душу человѣка.

Психологія занимаетъ много мѣста въ поэзіи Сюлли Прюдома; есть цѣлый отдѣлъ, озаглавленный Внутренняя, въ которомъ яснѣе, чѣмъ въ другихъ произведеніяхъ, вылилась личность самого поэта. Переходомъ къ этому, исключительно психологическому, отдѣлу служатъ поэмы Честолюбіе и Наслажденіе. Въ первой высказались юношескія мечты о славѣ быть такимъ поэтомъ, который подготовляетъ торжество истины и, какъ Тиртей, пѣснью вливаетъ бодрость въ человѣчество, истомленное тернистымъ путемъ къ землѣ обѣтованной. Честолюбіе карьериста зоветъ юношу, предлагая перо и бюро съ словами: ты будешь все имѣть. Онъ отвѣчаетъ: не достаетъ только нумера на лбу. «Нѣтъ, я могу писать только, когда сердце диктуетъ; въ перѣ я вижу память о крыльяхъ и не могу касаться его безъ трепета. Съ нимъ я думаю громко, свободной Онъ хочетъ вписать свое имя въ списокъ славныхъ именъ; онъ мучится тѣмъ, что носитъ на челѣ своемъ тавро стада, а не ореолъ учителя, проповѣдующаго своего бога. Онъ презираетъ низкій уровень нравовъ стада и хочетъ поднять его; но самъ можетъ преклонить колѣно только передъ своимъ богомъ. Въ этомъ стихотвореніи на первомъ планѣ стоитъ я, поднимающее себя надъ стадомъ; если это я несетъ стаду добро, то потому только, что оно само такъ хочетъ, а не законъ справедливости ему приказываетъ. Въ поэмѣ Наслажденіе то же я даетъ законъ поэту. Онъ горячо вступается за молодежь, служащую „своей царицѣ — наслажденію“, передъ фарисеями, побивающими за то каменьями. „Пускай вѣковая ложь обвиняетъ царицу въ томъ, что она населяетъ адъ проклятыми душами, — чистая молодость останется чистой. Она не дастъ поцѣлуя красотѣ, пока уста и сердце не скажутъ: люблю; она гнушается развратникомъ, который издѣвается надъ любовью. Рафаэль умеръ отъ любви Форнарины, но счастливѣе ли его люди, сохнущіе отъ алчности, чахнущіе, собирая золото? Рафаэль бросалъ Форнарину для искусства“. Наслажденія творчества выше славы. Счастливъ человѣкъ, „который, съ силой сжавъ свою мысль, бросаетъ ее, пылающую, въ форму красоты, хотя бы земная оболочка его сжималась и сгорала отъ планени“. Поэтъ спрашиваетъ фарисеевъ, по какому признаку эти судьи сердецъ узнаютъ на челѣ юности позорную печать наслажденій? „Если оно въ томъ, чтобы высказать въ мраморѣ или на полотнѣ наше счастье, если оно въ томъ, чтобы бросить вызовъ низкой черни или убійцамъ-солдатамъ, все равно поклонникъ идеала умираетъ на честномъ полѣ“. Въ этомъ приравниваньи разныхъ родовъ наслажденія слышатся еще слѣды школы парнасцевъ, съ которою поэтъ разошелся впослѣдствіи; слышится и незрѣлость мысли, сильно окрашенной индивидуализмомъ. Поэтъ выбираетъ наслажденіе самое высокое и чистое только потому, что онъ такъ хочетъ. Когда онъ говоритъ, что лучше желалъ бы, „великій и оплаканный мужественными слезами, взойти на Голгоѳу или пасть за священное право при Ѳермопилахъ, нежели пахнуть, трепеща, близь Форнарины“, то этотъ выборъ подсказанъ ему личнымъ чувствомъ, а не сознаніемъ долга повиноваться голосу человѣчества, говорящему: иди.

Въ то время, когда Сюдди Прюдомъ писалъ эту поэму, жизнь Франціи давала на выборъ поэту не Ѳермопилы или Голгоѳу, а совсѣмъ другое. Поэтъ могъ воспѣвать любовныя наслажденія; если душевный міръ его былъ шире, онъ могъ негодовать или плакать, стоя въ сторонѣ отъ алчной свалки за золото и власть. Это сознаніе одиночества сказалось въ небольшой поэмѣ, въ которой поэтъ спрашиваетъ съ горькою ироніей: е къ чему ты кричишь о помощи, братъ? Не ищи, какъ трепетный пловецъ въ этомъ океанѣ человѣчества, опоры въ плечѣ брата. Каждый долженъ питать свои члены. Каждый слышитъ только голосъ своего страданія. Одно общее у всѣхъ — надежда, остальное — добыча. Надо рвать ее зубами, или умирать». Искушающій голосъ шепчетъ поэту: «Вставай, братъ, бери котомку, покупай, продавай, кричи съ торговцами во храмѣ; а если жизнь для тебя не стоитъ такого искуса, тогда бери свой удѣлъ: какъ Офелія, увѣнчай чело цвѣтами, улыбнись и, отдавшись волнамъ, чрезъ забвеніе смерти, или къ безконечному».

Это вопль колеблющейся вѣры въ человѣка и въ жизнь, который вызванъ молодою кровью. Встрѣча торгашей въ храмѣ, гдѣ мечталось видѣть чистое служеніе, подавила молодаго поэта скорбью, отвращеніемъ, отчаяніемъ. Торгаши въ храмѣ заслонили собою все, и въ мрачную минуту разочарованія поэтъ увидѣлъ въ нихъ роковое олицетвореніе жизни. Молодежь въ той средѣ, которая умѣла такъ ломать и портить людей, какъ наполеоновскій режимъ, давала крупный процентъ самоубійствъ. Поэма названа несовсѣмъ вѣрно, — борьбы тутъ нѣтъ: есть дикая грызня торговцевъ во храмѣ; она вызвала горькое отвращеніе и поэтъ видитъ одинъ исходъ — смерть въ волнахъ. Поэму слѣдовало бы озаглавить: Выборъ. Мрачный выборъ этотъ — естественный выводъ философіи эпикуреизма; какъ ни широко понимаетъ ее поэтъ, но вѣяніе ея, которое такъ сильно слышится въ поэмѣ, не могло привести къ другому выводу. Когда все дѣло въ одномъ наслажденіи, разъ жизнь не даетъ мнѣ того, какое мнѣ нужно, я имѣю полное право разбить ее. Философія долга служить человѣчеству, къ которой позднѣе перешелъ Сюлди Прюдомъ, учитъ: человѣкъ звено въ великой цѣпи человѣчества и, произвольно вырывая себя изъ нея, онъ нарушаетъ гармонію цѣлаго. Поэма Борьба была отголоскомъ преходящаго настроенія, колебаній мысли поэта. Самоубійство — нарушеніе законовъ природы, вложившей во все живое инстинктъ самосохраненія; оно — возмущеніе и противъ божества, исповѣдуемаго Сюлли Прюдомомъ, — великаго цѣлаго; атомъ всеобщаго сознанія идетъ противъ воли цѣлаго, которая есть его жизнь. Но эта непослѣдовательность мысля неизбѣжна при отзывчивости натуры поэта; онъ ре могъ не заразиться болѣзнью вѣка, отъ которой уцѣлѣютъ одни торговцы, обращающіе храмъ въ рынокъ.

Здоровая молодость совладала съ порывомъ отчаянія и въ поэмѣ Альфреду Мюссе свѣжій голосъ ея такъ укоряетъ поэта разочарованія: «Горькій и чарующій поэтъ, ты искушаешь насъ сложить руки и, бросивъ честные труды, оставивъ согражданъ вершать дѣло какъ хотятъ, бѣжать въ будуары и чахнуть отъ истомы, вдыхая ароматъ сладострастныхъ цвѣтовъ въ наслажденіяхъ, которыя разлагаютъ сердце. А міръ кругомъ полонъ звона цѣпей и ты будто не слышишь его». Сюлли Прюдомъ напоминаетъ Мюссе о людяхъ, которые умѣли жить и умирать во имя великаго: «Ты улыбаешься, невѣрующій, а я напрасно ищу въ тебѣ ту силу, которая создаетъ твердость мужа и дѣлаетъ человѣка побѣдителемъ передъ лицомъ міра. Отцы наши шли ощупью при мерцаніи зари; надъ нашими шагами встаетъ, наконецъ, дневной свѣтъ. Мы прокладываемъ дорогу тамъ, гдѣ извивалась тропинка; мы объясняемъ то, что угадалъ слѣпой инстинктъ, — говоритъ онъ далѣе. — Муза твоя, увидѣвъ слезы на лютнѣ, по мечтательнымъ страданіямъ твоимъ заключила, что радость умерла для земли. Что скажутъ Сократъ и Галилей, всѣ сѣятели слова? Твоя смутная и печальная книга даетъ намъ желанія и не даетъ чѣмъ жить. Она грызетъ и духъ, и плоть. Я не раскрою ее болѣе. Моимъ учителемъ можетъ быть только поэтъ, обожающій идеалъ, какъ солдатъ знамя за великое дѣло, свершонное подъ сѣнью его, — идеалъ, который не мѣритъ человѣчество десятинами, но видитъ его повсюду въ правахъ человѣка, который сохраняетъ сердце чистымъ среди прогресса труда рукъ». Поэма заключается словами: «Если я скажу, что лучшее въ мірѣ — скорый конецъ, то нѣтъ савана болѣе обольстительнаго, чѣмъ твой, для того, чтобъ усыпить стыдъ и убаюкать скорбь. Но я не дошелъ до этого. Я зналъ страданіе и борецъ только преклонилъ колѣно. Онъ поднимается, онъ переводитъ духъ, онъ силенъ надеждой, и — ты больной, или я безумецъ».

III.

Въ отдѣлѣ, озаглавленномъ Внутренняя, не много радостныхъ звуковъ. Личное счастье обмануло поэта. «Любимая рука разбила сердце и цвѣтокъ любви увядаетъ. Для глазъ свѣта оно здорово, но оно чувствуетъ, какъ ростетъ и тихо сочится узкая и глубокая рана». У Сюлли Прюдома задерганная поэтами струна — любовь, и счастливая, и несчастная — звучала своеобразно; любовь не занимала въ поэзіи его того мѣста, какъ въ поэзіи Гейне, Buch der Lieder котораго слѣдовало бы озаглавить Buch der Liebe. Обманутое чувство не покрываетъ въ глазахъ его міръ чернымъ флеромъ, какъ вертеровскій романтизмъ, и онъ строго осудилъ Вертера въ пьесѣ Отчаявшемуся. «Твое робкое, сердце искало сердца подъ красотою тѣла, — говоритъ поэтъ. — Холодное лезвее желѣза пронзило тебѣ бокъ; но ты, поливъ землю горячею кровью твоей, не былъ Христомъ: ты умираешь ради одного себя». Съ порванною любовью, оставившею неизгладимый слѣдъ, сдѣлавшею едва ли не невозможнымъ личное счастье, въ поэтѣ порвалась только одна струпа жизни; другія цѣлы и поэтъ заглушаетъ личную скорбь въ созерцаніи роли любви въ жизни человѣчества. У Сюлли Прюдома почти нѣтъ легкомысленнаго эротическаго элемента, ни ироническаго скептицизма, которыми Гейне грязнилъ и убивалъ любовь, мстя чувству, какъ мстятъ дикари неугодившему имъ божеству. Человѣкъ мечтаетъ подняться до неба, — говоритъ Гейне, — а въ немъ сказываются безсознательные инстинкты, требующіе продолженія рода. У Сюлли Прюдома сознательное преобладаетъ надъ безсознательнымъ, сердечная сторона надъ чувственностью. Онъ относится и къ безсознательному не съ циничною усмѣшкой сатира, но съ чуткою отзывчивостью поэта и свѣтлымъ пониманіемъ мыслителя, порою съ глубокою грустью человѣка, вынесшаго все страданіе обманутой любви. Культомъ физической красоты, которому посвящены два-три стихотворенія, напримѣръ, Сераль, человѣческая раса вырабатываетъ совершенство формы; но горе, когда онъ одинъ создаетъ существо любви: онъ понижаетъ человѣка до красиваго животнаго. Общество разлагается, когда женщина-Цирцея или Далила царитъ въ жизни мужчины. Въ сонетѣ Два паденія поэтъ произноситъ строгій приговоръ такой любви: «Вы можете однимъ взглядомъ, пронзающимъ какъ заостренная сталь, мгновевно довести насъ до изступленія и мгновенно усмирить, — говоритъ поэтъ. — Торжествуйте вполнѣ, о, женщины сладострастныя, надъ унизительнымъ поклоненіемъ нашимъ; торжествуйте въ недостойной власти своей! Когда, вы заставите насъ сойти съ прямаго пути, мы падаемъ, какъ и вы, но мы утратили большее. Живо ли, или умерло раскаяніе въ прекрасныхъ тѣлахъ вашихъ, слава прекрасной формы остается въ васъ неприкосновенной. Глаза ваши, прекрасные и нечестные, могутъ властвовать; но подъ дыханіемъ презрѣнія взглядъ мужчины утрачиваетъ всю гордость — его красу и оружіе».