Мольер, его жизнь и произведения (Цебрикова) — ДО

МОЛЬЕРЪ ЕГО ЖИЗНЬ И ПРОИЗВЕДЕНІЯ.

Изданіе журнала «Пантеонъ Литературы».

С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Типографія Н. А. Лебедева, Невскій просп., 8. 1888.

I. Мольеръ и его жизнь.

Французы говорятъ о вѣкѣ Людовика XIV — вѣкъ Мольера и Расина. Сопоставленіе это невѣрно. Мольеръ имѣлъ не одно литературное значеніе, но еще оставилъ прочный слѣдъ въ ростѣ французскаго общества. Знаменитый авторъ комедій вызвалъ культъ своей памяти, какого не вызывалъ Расинъ. Во Франціи существуетъ общество мольеристовъ, издающее свой журналъ. Общество съ рвеніемъ, почти благоговѣйнымъ, Собираетъ малѣйшія свѣдѣнія о пьесахъ Мольера, его игрѣ, жизни, какъ писателя и частнаго человѣка. Ничтожнѣйшая біографическая подробность не только о самомъ Мольерѣ, но объ отцѣ его, женѣ, роднѣ и преемникѣ его на сценѣ, актерѣ Лагранжѣ, цѣнится до такой степени, что это кажется страннымъ намъ, вообще не особенно отличающимся уваженіемъ къ нашимъ талантамъ.

Въ «Revue des deux Mondes», начиная съ 1885 по 1887 г., появился рядъ монографій Ларруме, какъ о самомъ Мольерѣ, такъ и о близкихъ къ нему личностяхъ. Это очень обстоятельныя, порою кропотливыя характеристики, дающія вѣрную оцѣнку времени и значенія великаго писателя. Онѣ отчасти послужили матеріаломъ для этой статьи. Въ наше время Мольеръ появляется на сценѣ гораздо чаще Расина, долгое время забытаго и не ранѣе сороковыхъ годовъ воскресшаго, вмѣстѣ съ возрожденіемъ классицизма, въ драмахъ Понсара и болѣе всего благодаря игрѣ Рашели. Мольеръ не зналъ такого забвенія и не былъ такъ всецѣло вытѣсненъ со сцены романтизмомъ, какъ былъ вытѣсненъ трагикъ Расинъ. Гальская веселость и живое остроуміе перваго привлекали публику, утратившую вкусъ къ отточеннымъ александринскимъ стихамъ и изящной и строгой декламаціи второго.

Права Мольера обоснованы его жизненнымъ значеніемъ для Франціи. Онъ въ творчествѣ своемъ не уносился въ пережитыя эпохи и чуждую жизнь. Онъ бралъ матеріалъ изъ дѣйствительности; въ немъ отразились французское общество и дворъ подъ угломъ зрѣнія моралиста. Осмѣивая слабости и пороки того и другого. Мольеръ подаетъ одну руку Монтэню, отъ котораго онъ наслѣдовалъ ясность языка, тонкую иронію и эпикурейскую философію; другую онъ подаетъ Воль теру. Мольеровскій «Тартюфъ», если не съ философской стороны, то съ практической, явился предвѣстникомъ ядовитой сатиры фернейскаго философа, бичевавшей Nonsobre и Infâme, т. е. схоластику, ханжество и суевѣріе. Здравомыслъ въ Тартюфѣ высказываетъ идеи, расчищавшія путь раціонализму Вольтера. Нѣмецкая критика съ Лессингомъ во главѣ строго отнеслась къ Мольеру за искусственность и неестественность его комедій. Если подъ естественностью понимать ту реальность формы, какую выработало искусство нашего времени, то и знаменитая «Эмилія Галотти» и «Натанъ Мудрый» окажутся неудовлетворительными. Съ этою мѣрою въ рукѣ.можно забраковать и Шиллера, и Гёте. Лессингъ, нападая на Расина и Корнеля за неестественность формы, за грековъ и римлянъ, говорившихъ языкомъ маркизовъ французскаго двора, за отточенность періодовъ, въ которой охлаждалось живое чувство, нападалъ и на Мольера за отвлеченность его комедій, изобра жавшихъ пороки, но не порочныхъ людей. Дѣйствительно, индивидуальность слаба въ герояхъ классицизма, или вѣрнѣе, псевдоклассицизма XVII вѣка; онъ бралъ человѣка только съ какой нибудь одной стороны: героизма, величія, злодѣйства, добродѣтели или порока. Но та доля правды, которая заключается въ критикѣ этой, должна быть принята съ нѣкоторою оговоркою: надо помнить, что строгой морали Лессинга комизмъ иныхъ сценъ и фарсовъ Мольера могъ казаться возмутительнымъ, и критикъ упустилъ изъ вида, что германская литература не дала ни одного образцоваго комическаго писателя. Въ цѣломъ-же строгій приговоръ критика, быть можетъ безсознательно для него самого, былъ отраженіемъ розни расъ. Французы, по преимуществу, народъ формы; они были законодателями общественныхъ отношеній и приличій; они всегда обобщали на весь цивилизованный міръ философскія идеи другихъ народовъ, которыя безъ нихъ долго бы лежали подъ спудомъ тяжелой и недоступной формы. Эта способность дѣлаетъ ихъ особенно чуткими къ смѣшнымъ сторонамъ человѣка и до сихъ поръ пальма первенства въ комедіи за ними. Германцы — раса болѣе глубокомысленная, глубже чувствующая и мало чувствительная къ смѣшному: они дали лучшіе образцы идеалистической драмы. Трудно ожидать полнаго пониманія при взаимной оцѣнкѣ двухъ такихъ противуположныхъ расъ.

Недостатки Мольера, такъ строго осужденные Лессингомъ, принадлежатъ въ очень значительной степени его времени. Надо помнить, что Мольеру приходилось работать на нерасчищенной почвѣ. За нимъ неотъемлемая заслуга: онъ создалъ французскую комедію и въ произведеніяхъ своихъ явился выразителемъ дѣйствительности своего времени, можно сказать — единственнымъ выразителемъ. Въ произведеніяхъ его читатель видитъ не тольло общечеловѣческіе пороки, осмѣянные комедіей, но и смѣшныя стороны его времени. Слѣдовательно, въ комедіяхъ Мольера отразилась дѣйствительность, хотя конечно она не могла быть передана такъ, какъ передало бы ее искусство XIX вѣка. Доказательствомъ служитъ то, что современная Мольеру публика находила въ комедіяхъ его не только общечеловѣческую художественную правду, но еще видѣла въ дѣйствующихъ лицахъ копіи того или другого живого лица, повтореніе эпизодовъ изъ жизни невымышленныхъ людей.

Мольеру приходилось вырабатывать французскую комедію изъ фарса. Предшественниковъ у него почти не было; неизвѣстные авторы, жившіе до него, не сдѣлали почти ничего. Пороки и смѣшныя стороны аристократіи, салоновъ, буржуазіи, только что выползавшей изъ своего ничтожества и не мечтавшей о томъ, что черезъ сто лѣтъ она захочетъ стать всѣмъ, — все это мы видимъ въ произведеніяхъ Мольера осмѣяннымъ въ забавныхъ сценахъ, проникнутыхъ здравымъ смысломъ и комизмомъ, порою грубоватымъ для нашего вкуса. Создавъ французскую комедію, Мольеръ имѣлъ вліяніе на литературу цѣлой Европы. Въ комедіяхъ Сумарокова и Княжнина мы находимъ подражаніе мольеровской формѣ и содержанію. Съ Мольеромъ на сцену проникъ духъ буржуазіи и это было шагомъ впередъ. Поле творчества расширилось. Авторъ видѣлъ темныя стороны буржуазіи и бичевалъ ея скаредность, низкопоклонство передъ знатью, невѣжество и глупость, — бичевалъ тѣмъ безпощаднѣе, что эти темныя стороны много испортили ему жизнь.

Мольеръ родился въ буржуазной семьѣ и, по положенію отца своего Жана Поклена, придворнаго обойщика, имѣлъ случай рано насмотрѣться на вельможъ двора Людовика XIII и наблюдать нравы и характеры людей разныхъ сословій. Только позднѣйшіе біографы Мольера обратили вниманіе на среду, въ которой онъ ре съ и Лилъ. Первый біографъ его, Гримаре, даетъ только очень короткій и малосодержательный очеркъ его жизни. Въ то время даже и этотъ очеркъ вызвалъ протестъ одного анонимнаго автора, находившаго унизительнымъ дѣломъ для достоинства литературы разоблачать семейныя отношенія и рыться въ частной жизни писателей. «У насъ осталось отъ Мольера все, что должно интересовать насъ въ произведеніяхъ его, и мнѣ дѣла нѣтъ до того, что онъ дѣлалъ въ домашней жизни и сношеніяхъ съ друзьями; мнѣ дѣла нѣтъ до того, кто онъ былъ и откуда онъ взялся. Государству дѣла нѣтъ до рожденія его, ни до дѣйствій его». — вотъ слова протеста, приравнивавшаго всѣ біографическія подробности о писателяхъ къ сплетнямъ. Теорія среды въ примѣненіи къ литературной критикѣ доказала необходимость біографическихъ подробностей, освѣщающихъ личность и время автора; безъ полнаго уясненія личности невозможна и оцѣнка произведеній. Любовь къ сплетнямъ, ради которой считаютъ чуть не число носковъ, какъ говорила служанка мольеровской комедіи, Маделонъ, можетъ найти пищу только немедленно по смерти автора, когда живы еще близкія ему лица, и понятно, что сплетня, прикрываясь маской критическаго изслѣдованія, можетъ причинить имъ немало огорченій. Но ради этого лишать исторію литературы фактовъ необходимыхъ для освѣщенія личности автора и эпохи его, непростительно. Пасквильная печать, не щадившая Мольера при жизни, не пощадила его и по смерти, а близкіе ему люди не съумѣли составить біографіи, достойной его. Это сдѣлали писатели другихъ поколѣній и задача ихъ была нелегкая, потому что многіе факты не были провѣрены, а достовѣрность иныхъ переданныхъ преданіемъ была сомнительна.

Поклены принадлежали къ старинному буржуазному роду; отецъ Мольера считался «почетнымъ человѣкомъ» (honorable homme), — такъ титуловался онъ во всѣхъ актахъ; но это было не званіемъ, какъ у насъ почетный гражданинъ, а титуломъ, который произвольно, въ силу обычая, давали другъ другу купцы, мѣщане и ремесленники-хозяева. Жанъ Покленъ женился на дочери торговца мебели, взялъ хорошее приданое, по смерти старшаго брата получилъ должность придворнаго обойщика, дававшую личное дворянство — титулъ королевскаго оруженосца (écuyer) до Людовика XIV, а съ вступленія на престолъ «короля солнца» — титулъ камердинера королевскаго (valet de chambre du roi), чего добивались всѣ мелкіе чиновники, служившіе при дворѣ. При культѣ, какой внушалъ «король солнце» приближеннымъ своимъ, должность камердинера считалась особенно почетной: камердинеръ былъ лицомъ, приближеннымъ къ особѣ монарха. Жанъ Покленъ готовилъ къ той-же карьерѣ своего старшаго сына, Жана Баптиста; но геній комедіи иначе рѣшилъ судьбу ребенка. Поклены были коренастой, здоровой, упрямо-работящей расой, крѣпкой на деньгу и не менѣе крѣпко хранившей преданія своего рода и сословія, не отличавшейся ни нѣжными чувствами, ни богатыми дарами воображенія. Марія Крессе, жена Жана Поклена и мать Жана-Баптиста, была натурой болѣе нѣжной, съ врожденною склонностью къ изяществу и роскоши. Она получила хорошее воспитаніе, исключительное для ея времени, читала Плутарха и любила литературу. Многія женщины буржуазіи не знали читать и писать. Она была любящею и преданною женщиною, способною на великодушные поступки — такъ отзываются о ней біографы Мольера. Онъ наслѣдовалъ натуру матери, но эта наслѣдственность не могла быть усилена личнымъ вліяніемъ: мать умерла рано и Мольеръ едва помнилъ ее.

Въ произведеніяхъ Мольера не затронута сторона материнской любви: есть дамы, имѣющія дѣтей, какъ графиня Эскарбоньясъ, но онѣ являются исключеніемъ; вообще на сценѣ отцы, иногда упомянуто, что они вдовцы, иногда нѣтъ. Черезъ годъ по смерти первой жены, отецъ Мольера женился во второй разъ на дочери такого-же «почетнаго человѣка». Иные критики, на основаніи женскаго лица комедіи «Мнимый Больной», Белины — мачихи, алчной и низкой натуры, обманывающей мужа и ссорящей его съ дѣтьми, — заключили, что ма чиха Мольера послужила оригиналомъ для этого лица; но это несправедливо. Мачиха была хозяйкой подъ пару мужу; когда Мольеръ былъ подросткомъ, она умерла, оставивъ четверыхъ дѣтей; она не мѣшала мужу исполнять долгъ отца по отношенію дѣтей отъ перваго брака.

Отецъ исполнялъ свой долгъ такъ, какъ понималъ его. Жану Баптисту, какъ старшему, онъ намѣревался передать званіе придворнаго обойщика. До четырнадцати лѣтъ Жанъ Баптистъ учился въ лавкѣ отца торговлѣ, чтенію, письму и счету. Потомъ будущаго знаменитаго писателя отдали въ приходскую школу, гдѣ учила дѣтей своихъ средняя буржуазія. Школа отличалась, какъ говорятъ біографы Мольера, «организаціей сильной и давнишней», множествомъ учениковъ, продолжительностью уроковъ и узостью программы. Учили катихизису, чтенію и сочиненію по-французски и латыни, счету и церковному пѣнію. Все это считалось необходимымъ для дѣтей «почетныхъ людей», и сверхъ того учили нравственности (bonnes moeurs). Какимъ образомъ преподавали этотъ предметъ — о томъ біографы не говорятъ ни слова. Мольеру, при его живой и впечатлительной натурѣ, тяжело жилось въ домѣ суроваго отца, ставшемъ еще печальнѣе и непривѣтнѣе со смерти мачихи. Онъ часто навлекалъ неудовольствіе отца тѣмъ, что, повинуясь неодолимому инстинкту, бродилъ по улицамъ, всматриваясь въ лица сновавшей толпы, прислушиваясь къ отрывочнымъ рѣчамъ; встрѣтивъ труппу актеровъ, онъ былъ способенъ слѣдовать за нею по цѣлымъ днямъ. Дѣдъ его, отецъ матери, Крессе, водилъ его часто въ театръ, въ отель Бургонь, куда онъ имѣлъ даровой входъ. Мольеръ пристрастился къ театру до того, что разъ отецъ его спросилъ сердито дѣда, не хочетъ ли онъ сдѣлать внука комедіантомъ. Дѣдъ отвѣчалъ: «Чтожъ, дай Богъ, чтобъ у него былъ такой талантъ, какъ у Бельроза». Бельрозъ былъ знаменитостью сцены, любимцемъ высокопоставленныхъ меценатовъ и публики. Отвѣть дѣда поразилъ пятнадцатилѣтняго Мольера и. хотя онъ еще не созналъ вполнѣ свое желаніе быть актеромъ, но ремесло его отца и наслѣдственная должность придворнаго обойщика утратили для него всякую привлекательность. Онъ затосковалъ, и когда отецъ спросилъ его о причинѣ, сознался откровенно, что не хочетъ быть обойщикомъ. Дѣдъ просилъ за него и его отдали въ коллегію Клермонъ. Въ ней преимущественно преподавали іезуиты, учениковъ было до 2,000 и въ томъ числѣ много дѣтей аристократіи и придворныхъ. Курсъ былъ менѣе продолжителенъ по б «лѣе содержателенъ, нежели въ университетскихъ коллегіяхъ. Дворянство въ то время представляло высшую культуру Франціи, а буржуазія только еще начинала искать образованія; она отдавала дѣтей своихъ въ эту коллегію и ради связей. Отецъ Мольера разсчитывалъ, что образованіе, полученное въ коллегіи, выдвинетъ его сына. Способности юноши подавали основаніе къ честолюбивымъ надеждамъ. Жанъ Баптистъ, получивъ съ должностью камердинера личное дворянство, станетъ на первую ступень блестящей карьеры. Успѣхи юноши подтверждали надежды отца, который былъ-бы вполнѣ доволенъ сыномъ, еслибъ не несчастная страсть къ театру. Преслѣдуя за нее сына, Жанъ Покленъ не былъ однако тѣмъ тираномъ, какимъ его изображали поклонники знаменитаго сына его. И въ наше время театръ не безусловно хорошая школа для воспитанія юношества; циничный элементъ занимаетъ въ немъ слишкомъ много мѣста; въ то время грубый цинизмъ былъ преобладающимъ элементомъ, жизнь актеровъ отличалась распущенностью и католическая церковь считала ихъ отверженными. Отецъ Мольера, естественно, съ ужасомъ видѣлъ увлеченіе своего сына театромъ и комедіантами и нельзя ставить въ вину „почетному человѣку“, что онъ не съумѣлъ стать выше своего времени. Франція должна быть благодарна ему за то образованіе, какое онъ далъ своему сыну и безъ котораго Мольеръ не могъ бы быть Мольеромъ.

Пробывъ въ коллегіи съ 1636 по 1641 г., Мольеръ окончилъ курсъ хорошимъ гуманистомъ; онъ, наравнѣ Съ Шанелемъ и Рено, былъ любимымъ ученикомъ Гассенди. Мольеръ вынесъ изъ коллегіи основы философіи эпикуреизма, уживавшагося какъ нельзя лучше съ формальнымъ преподаваніемъ католицизма. Аристофанъ и Менандръ, Плавтъ и Теренцій развили въ юношѣ чутье комедіи; безъ этой школы, очистившей вкусъ, въ творчествѣ его преобладали бы впечатлѣнія французской комедіи, или вѣрнѣе фарсовъ, видѣнныхъ съ дѣтства, и надуто-реторическихъ пьесъ, называвшихся „высокой комедіей“ (haute comédie), потому что дѣйствующими лицами были дворяне, маркизы и герцоги. Мольеръ готовился къ юридической карьерѣ, по окончаніи курса онъ слушалъ лекціи права на дому у Гассенди. Біографы Мольера умалчиваютъ о юридической карьерѣ его. Вратъ его, Буланже де-Шалюссе, написавшій на него пасквиль, подъ заглавіемъ „Ипохондрикъ Эломиръ“ (Elomire — анаграмма Molière) и хорошо знавшій многіе факты его жизни, говорить: „Отецъ Эломира, узнавъ, что за деньги въ Орлеанѣ и оселъ получитъ дипломъ, послалъ сына туда дебютировать на каѳедрѣ адвоката; но, по странной неблагодарности, вмѣсто того, чтобы угодить доброму отцу и защищать мудро дѣла, онъ всего разъ былъ въ судѣ“. Мольеръ, убѣжавъ изъ суда, подражалъ Корнелю и показалъ примѣръ Буало.

Для Мольера настала трудная полоса жизни; разладъ съ отцомъ поставилъ его въ очень затруднительное положеніе. Старикъ Покленъ съ годами становился скупѣе, занялся ремесломъ ростовщика, чтобы вознаградить неудачи въ торговлѣ, причиной которыхъ было его собственное упорство; онъ не терпѣлъ помощниковъ, самъ не могъ усмотрѣть за всѣмъ и, не смотря на свою скупость и подозрительность, вслѣдствіе упрямства и самолюбія, легко вдавался въ обманъ тѣмъ, кто умѣлъ льстить ему. Есть основанія предполагать, что онъ послужилъ оригиналомъ для Гарпагона. Опись вещей, найденныхъ послѣ его смерти, могла бы служить инвентаремъ лавки старьевщика и закладчика, и многіе предметы по странности своей напоминаютъ тѣ, которые въ комедіи „Скупой“ значатся въ спискѣ вещей, предлагаемыхъ Гарпагономъ въ счетъ суммы долга. Не совсѣмъ красивая продѣлка сына Гарпагона съ отцомъ тоже списана съ натуры. Мольеръ обманомъ выманилъ у отца деньги на устройство въ Парижѣ театра съ дѣтьми судебнаго пристава Бежара

Семья Бежаръ жила по сосѣдству съ семьею Мольера, дѣти играли вмѣстѣ. Старшій сынъ, Жозефъ, и старшая дочь. Мадлена, бывшая десятью годами старше Мольера, не уступали въ страсти къ театру будущему автору Тартюфа. Благодаря даровымъ билетамъ, получаемымъ приставомъ, молодежь часто бывала въ театрѣ отеля Бургонь; но этого было мало лля нея и она не пропускала представленій уличныхъ актеровъ. Въ то время было нѣсколько труппъ, любимыхъ народомъ и дававшихъ свои представленія подъ открытымъ небомъ на площадяхъ. Бежары задумали устроить театръ и давать представленія. Родители ихъ не только ничего не имѣли противъ этого, но были рады, что дѣти сами найдутъ кусокъ хлѣба. Мольерь тоже принималъ участіе въ представленіяхъ и это подало поводъ Бюсси въ пасквилѣ на Мольера сказать, что Мольеръ на площадныхъ театрахъ у Орвіетана и Бари игралъ ролъ лакея и помощника шарлатанскихъ штукъ, и даже глоталъ змѣй. Мадлена Бежаръ, именемъ которой озаглавленъ пасквиль, такъ упрекаетъ Мольера: „Ты добивался какъ чести амплуа скомороха у Бари. Онъ отказалъ тебѣ и ты пришелъ ко мнѣ съ жалобами своими. Я помню, какъ мои братья смѣялись надъ тобою и звали тебя ѣдокомъ змѣй. Ты былъ до того жалокъ и низокъ, что предлагалъ Бари сдѣлать публично опыты. Всѣ знали это въ нашемъ кварталѣ“.

Мольеръ участвовалъ въ представленіяхъ Бежаровъ тайно отъ отца и отдавалъ на нихъ всѣ свои деньги, должалъ. Послѣ неудачной попытки адвокатуры, отецъ возвратился къ прежнему намѣренію приготовить сына къ карьерѣ придворнаго обойщика и отдалъ его для окончанія образованія къ Жоржу Пинелю, учителю бухгалтеріи и чистописанія. Обученіе чистописанію такъ же, какъ танцамъ и фехтованію, считалось необходимымъ для полнаго свѣтскаго образованія. Бежары, довольные успѣхами, полученными въ качествѣ любителей отъ безплатныхъ зрителей, думали играть для болѣе образованной публики и разсчитывали на хорошіе сборы. Отецъ Мольера не хотѣлъ слышать и наотрѣзъ отказалъ выдать сыну часть изъ его доли въ наслѣдствѣ послѣ матери. Деньги были нужны на наемъ залы для игры въ мячъ, которую труппа хотѣла обратить въ театръ. Отношенія отца и сына обострились; три мѣсяца, проведенные Мольеромъ въ Орлеанѣ на волѣ, сдѣлали для него еще нестерпимѣе чинную и скучную жизнь дома среди вѣчныхъ торговыхъ разсчетовъ. Сцена манила юношу не только поэзіею своею и просторомъ его таланту, но и волею послѣ постояннаго стѣсненія. Раздраженный и огорченный отецъ поручилъ Жоржу Пинелю убѣдить сына въ грѣховности сцены и страшной гибели, ожидавшей актеровъ. Диспутъ педагога съ ученикомъ окончился тѣмъ, что Жоржъ Пинель, убѣжденный краснорѣчіемъ и талантомъ Мольера, самъ рѣшился бросить скучное преподаваніе и поступить въ актеры. Учитель и ученикъ скрыли отъ старика Поклена это обращеніе; уроки бухгалтеріи и чистописанія превратились въ репетиціи: старикъ невольно разыгралъ роль Кассандра, уплачивая по счетамъ учителя за уроки и матеріалъ, не подозрѣвая, что матеріаломъ были бутафорскія принадлежности. Когда все было готово къ открытію театра, Пинель сознался во всемъ отцу и передалъ просьбу Мольера о выдачѣ 630 ливровъ — доли сына въ наслѣдствѣ послѣ матери. Взбѣшенный отецъ отказалъ. Мольеръ занялъ нужныя деньги, 200 ливровъ, для уплаты за залу. Иные біографы Мольера говорятъ, будто старикъ Покленъ не былъ одураченъ и черезъ подставное лицо далъ эти 200 ливровъ, что лицомъ этимъ былъ Пинель, которому отецъ поручилъ наблюдать за Мольеромъ, взявъ съ учителя слово сохранить все въ тайнѣ отъ сына. Но большая часть біографическихъ свѣдѣній сходятся въ томъ, что отецъ былъ одураченъ все время Пинелемъ и сыномъ, и враги Мольера утверждали, будто иныя сцены фарса „Плутовство Скапена“ взяты изъ этого эпизода отношеній Мольера къ отцу.

Дѣла труппы пошли плохо, пришлось занимать у ростовщиковъ. Распорядителями были Мадлена Бежаръ и Мольеръ. Труппа запуталась въ долгахъ и Мольеръ, попавъ въ когти кредиторовъ, былъ посаженъ въ тюрьму, откуда его выпускали по поручительству друзей для того только, чтобы быть снова заключеннымъ по иску другихъ кредиторовъ. Отецъ въ то время разбогатѣлъ отъ удачной торговли и, хотя Мольеръ былъ совершеннолѣтнимъ, не выдавалъ ему наслѣдства послѣ матери. Только когда труппа собралась уѣхать въ провинцію, отецъ выкупилъ сына изъ тюрьмы, взявъ съ него росписку, и согласился быть поручителемъ труппы, уплачивая долгъ по частямъ и имѣя обезпеченіе — наслѣдство послѣ матери Мольера. Онъ былъ радъ отъѣзду сына въ провинцію; по крайней мѣрѣ сынъ позорилъ имя Покленовъ своимъ комедіанствомъ не на глазахъ. Мольеръ, въ началѣ своей карьеры провинціальнаго актера, сильно нуждался и получалъ отъ отца денежную помощь по мелочамъ и не иначе, какъ подъ росписку. Враги Мольера винили его во всемъ по отношенію къ отцу и выставляли послѣдняго, какъ заботливаго и предусмотрительнаго отца, спасающаго сына отъ гибели Но первые блестящіе успѣхи Мольера примирили отца съ „комедіанствомъ“ сына, а въ денежныхъ сдѣлкахъ его съ „комедіантомъ“ высказывался не разсчетъ сохранить состояніе для сына, а просто алчность Гарпагона. На это есть неопровержимыя доказательства — документы сдѣлокъ старика съ сестрой, зятемъ и другими дѣтьми. Второму сыну онъ сдалъ лавку съ товаромъ въ счетъ доли наслѣдства послѣ матери и взялъ росписку; купивъ домъ, гдѣ помѣщалась лавка, онъ. сдалъ въ наймы сыну за высокую плату, 500 ливровъ въ годъ, выговоривъ себѣ лучшую комнату, пользованіе всѣми удобствами и проходъ черезъ лавку, такъ что сынъ оставался въ полной зависимости отъ него. Дочь Катерина, наслѣдница доли въ домѣ, на рынкѣ, принадлежавшемъ матери, захотѣла поступить въ монастырь Визитандинокъ Собравъ родню, Жанъ Покленъ заключилъ сдѣлку, внесъ за дочь 5,000 ливровъ, а доля дочери была въ 8,500; онъ выигралъ 3,500 ливровъ на этой сдѣлкѣ. Андре Бу де, женатый на старшей дочери, тоже сдѣлалъ тестю крупную уступку изъ доли жены въ наслѣдствѣ, до того съумѣ-іъ тотъ разжалобить разсказами о своихъ потеряхъ, и это въ то время, когда спекуляціи его шли хорошо. Жанъ Покленъ убѣдилъ сестру свою, вдову, сдѣлать дарственную ему на домъ и двѣ лавки на С.-Жерменской ярмаркѣ, и за все это обѣщалъ уплатить содержаніемъ сестры до смерти ея. Женясь во второй разъ, онъ искалъ денегъ и нашелъ невѣсту съ приданымъ въ 11,500 ливровъ; въ контрактѣ значилось, что невѣста не умѣетъ читать и писать. Невѣста принадлежала къ почетной буржуазіи, опекуномъ ея былъ одинъ изъ чиновниковъ счетной палаты (commis au greffe de la chambre des comptes), свидѣтелями — главный совѣтникъ палаты, изъ духовенства — коадъюторъ и даже архіепископъ; онъ за женою получилъ связи и обезпечилъ себѣ хорошую практику. При женитьбѣ второго сына, онъ въ контрактѣ обѣщалъ ему свадебный подарокъ, — свою должность придворнаго обойщика, наслѣдственную и переходившую къ старшему сыну. За отказомъ Мольера она переходила ко второму сыну. Не смотря на формальное обѣщаніе, отецъ сохранилъ должность до самой смерти. Старѣясь, онъ запутался въ спекуляціяхъ и раззорился; Мольеръ спасъ отца отъ раззоренія. Всѣ документы выставляютъ личность отца черствымъ дѣльцемъ и, можно представить, какое мрачное вліяніе натура его имѣла на впечатлительную натуру сына. Въ отношеніяхъ отца къ семьѣ надо искать корень меланхоліи, которая омрачала жизнь Мольера. Несчастный бракъ его съ Армандой Бежаръ обострилъ эту черту, общую всѣмъ великимъ комикамъ и сатирикамъ. Видѣть порочныя стороны человѣка — зрѣлище не радостное, оставляющее горькій осадокъ въ душѣ. Невидимыя слезы сквозь видимый смѣхъ — эти слова Гоголя можно примѣнить къ каждому писателю, чей талантъ останавливался на темныхъ сторонахъ человѣческой души. Можно съ достовѣрностью предположить, что въ дѣтствѣ Мольера отрицательныя стороны натуры отца направили наблюдательность ребенка на недостатки и пороки людей. Дѣти, которымъ тяжело живется, всегда зоркіе наблюдатели и того, и другого въ старшихъ, въ чьихъ рукахъ дѣтская жизнь. Мольеръ въ дѣтствѣ наблюдалъ не однихъ близкихъ, онъ любилъ наблюдать толпу; въ базарные дни онъ ходилъ на рынокъ, садился въ кресло у двери цирюльни и смотрѣлъ на толпу и торговцевъ, прислушивался къ народному говору. Въ комедіяхъ его, по отзыву критиковъ его времени, языкъ крестьянъ и слугъ переданъ въ совершенствѣ. Онъ совершенно забывался за этими наблюденіями, безцѣльными въ то время, но которыми онъ безсознательно копилъ матеріалъ для будущихъ произведеній. Задумавъ стать актеромъ, онъ началъ копить сознательно, и это считалось большою странностью. Доновъ де-Бюзъ, одинъ изъ бездарныхъ враговъ его, въ комедіи „Зелинда“, собственно говоря пародіи мольеровскихъ произведеній, заставилъ одного изъ своихъ дѣйствующихъ лицъ, купца улицы С. Дени, говорить слѣдующее: „Эломиръ (Мольеръ) не сказалъ ни слова. Онъ стоялъ, опершись на прилавокъ, въ позѣ задумавшагося человѣка. Глаза его не могли оторваться отъ трехъ-четырехъ знатныхъ особъ, покупавшихъ свѣчи. Онъ внимательно слушалъ ихъ рѣчи; по выраженію глазъ его можно было подумать, что онъ хотѣлъ вглядѣться въ глубь ихъ души и узнать то, чего они не говорили. Я думаю, что у него подъ плащемъ была скрыта записная книга и въ нее онъ записывалъ все, что особы эти говорили“ Далѣе де-Бюзъ сравниваетъ Мольера съ ворами, тѣ крадутъ руками, а онъ „глазами и ушами“; Буало называетъ Мольера созерцателемъ: „созерцательный взглядъ его рылся въ глубинѣ души“, говоритъ законодатель французской литературы.

Самое положеніе актера въ обществѣ того времени должно было питать меланхолію. Писатели и актеры смѣнили при дворѣ и въ высшихъ кружкахъ общества прежнихъ шутовъ-потѣшниковъ. Цѣня изящныя наслажденія ума, дворъ и аристократія продолжали видѣть въ тѣхъ, кто ихъ доставлялъ, лишь существа, созданныя для собственнаго увеселенія. Меценатство это дорого обходилось поэту. Онъ умѣлъ сохранять чувство независимости, рѣдкое по условіямъ того времени. Часто случалось, что хозяинъ, пригласившій гостей на обѣдъ „съ Мольеромъ“, ошибался въ разсчетѣ: Мольеръ упорно и мрачно молчалъ. Де-Бюзъ въ своей „Зелиндѣ“ упоминаетъ о модѣ обѣдовъ съ Эломиромъ. „Въ то время, какъ Эломиръ стоялъ задумавшись, я услышалъ, какъ одинъ господинъ приказалъ кучеру: — Остановись. Это былъ одинъ юристъ. Онъ закричалъ Эломиру: — Вы должны обѣдать у меня сегодня. У меня обѣдаютъ три-четыре щеголя (turlupins) и вы унесете съ собою сюжеты для двухъ-трехъ комедій. Это наши парламентскіе“. Иныя человѣчныя отношенія къ актеру были нетерпимы. Принцъ Конти, одинъ изъ образованныхъ вельможъ того времени, былъ другомъ Мольера и вмѣстѣ съ нимъ читалъ и комментировалъ комедіи древнихъ авторовъ. Епископъ Алетскій, Павильонъ, могъ порвать ихъ дружбу только грозя всѣми громами католицизма. Членъ академіи въ Дофине, Пьеръ де-Буасси, выказалъ необычайную независимость и для провинціи героическую, приглашая къ себѣ Мольера — актера и потому отверженнаго церковью.

Женитьба усилила его меланхолію. Онъ женился на сестрѣ Мадлены Бежаръ, Армандѣ, которая по возрасту могла бы быть ему дочерью, и сдѣлалъ обычную ошибку старыхъ холостяковъ, послѣ бурной молодости разсчитывающихъ на мирное счастіе съ молодой, красивой кокеткой. Во многихъ комедіяхъ и фарсахъ его безпощадно выставлена комическая сторона любви стараго ревнивца къ молодой кокеткѣ. Супруги разошлись, и черезъ нѣсколько времени сошлись, но счастье не вернулось. Мольеръ разлюбилъ общество, припадки меланхоліи стали чаще, усиленные потерею любимыхъ друзей, родныхъ. Смерть Мадлены Бежаръ, съ которою онъ основалъ свою труппу и которой былъ многимъ обязанъ, какъ актеръ и директоръ труппы, сильно потрясла его. Клевета на счетъ отношеній его къ Мадленѣ и къ женѣ отравляла ему послѣдніе годы. Врачи печатали пасквили о томъ, что Арманда дочь Мадлены и Мольера. Мольеръ отвѣчалъ однимъ презрѣніемъ, но клевета дѣлала свое, усиливая отвращеніе къ обществу. Часто въ самый разгаръ ужина, на который были приглашены друзья его, онъ вставалъ и уходилъ запереться въ своемъ кабинетѣ. Онъ отдыхалъ отъ сцены и авторскаго труда въ уединеніи со своею маленькою дочерью. Мораль эпикуреизма, которой онъ держался, не несетъ утѣшенія, когда нѣтъ силъ для наслажденій. Любимый поэтъ Мольера, Лукрецій, говоритъ краснорѣчиво о ѣдкой горечи осадка, остающагося на днѣ выпитой чаши наслажденій. Судьба не пощадила Мольера, и въ послѣдніе годы ему пришлось вынести грубыя оскорбленія. Покровительство „короля солнца“ не всегда могло сдерживать дерзость придворныхъ; времена фронды были еще памятны; аристократія наверстывала свое подчиненіе королю наглостью къ низшимъ сословіямъ. Маркизы щеголи и лицемѣрные ханжи, и претенціозныя умницы отеля Рамбулье мстили автору „Жеманницъ“, „Тартюфа“, „Ученыхъ женщинъ“. Мольеръ, въ пьесѣ „Критика школы женщинъ“, задѣлъ одного сеньора, которому почему-то сильно не понравился стихъ, гдѣ упоминалось о сливочномъ тортѣ. Встрѣтивъ Мольера въ корридорахъ дворца, сеньоръ схватилъ его за голову и, прижавъ лицо его, такъ сильно потеръ имъ о пуговицы своего камзола, что исцарапалъ и вызвалъ сильное кровотеченіе изъ носа. Просить объ удовлетвореніи было немыслимо. Король сдѣлалъ обидчику легкое замѣчаніе.

Искусство, которому служилъ Мольеръ, вносило въ душу его разладъ, какъ о томъ свидѣтельствуетъ другъ и біографъ его Гримаре. Мольеръ въ зрѣломъ возрастѣ не любилъ карьеры актера, на которую бросился въ молодости, принявъ безсознательно бродившую въ немъ закваску творчества за призваніе быть актеромъ; при томъ его увлекала и эпикурейско-цыганская сторона жизни актеровъ и ненавистны были торговля и домашній гнетъ. Онъ остался актеромъ, потому что жизнь такъ сложилась: собственный театръ представлялъ значительныя удобства для авторства, и съ его директорствомъ было связано существованіе многихъ, не имѣвшихъ другихъ средствъ жизни, кромѣ театра, и привлеченныхъ въ труппу его именемъ.

„Пожалѣйте меня“, говорилъ Мольеръ друзьямъ: „что я принадлежу профессіи, такъ противуположной моимъ вкусамъ и моему настроенію. Я люблю спокойную жизнь, а моя жизнь проходитъ въ волненіи отъ безчисленныхъ мелочей, вульгарныхъ и шумныхъ, на которыя я не разсчитывалъ и которымъ я долженъ отдаваться противъ воли“. Онъ энергически отговаривалъ одного молодого человѣка отъ карьеры „комедіанта“. „Наша профессія — послѣднее средство для тѣхъ, которые не найдутъ лучшаго, и кутилъ, которые хотятъ избавиться отъ работы“, говорилъ онъ, прибавивъ, что еслибы пришлось начать жизнь съизнова, онъ бы никогда не выбралъ этой профессіи. Надо помнить, что это было сказано меланхоликомъ въ концѣ жизни, когда люди склонны видѣть тщету всего, чѣмъ они жили.

Разстроенное здоровье — Мольеръ цѣлую жизнь страдалъ желудочными болями — усиливало меланхолію. Мольеръ лѣчился, осмѣивая и врачей, и себя за вѣру въ нихъ. Въ большинствѣ пьесъ Мольера на сценѣ медицина, и въ отношеніи къ ней автора выражаются перемѣны состоянія его здоровья. Въ „Господинѣ де-Пурсоньякѣ“, „Врачѣ поневолѣ“, „Мнительномъ Больномъ“, въ „Мѣщанинѣ во дворянствѣ“ многія сцены — грубая сатира на врачей и больныхъ. Въ Тартюфѣ онъ даетъ почетный отзывъ о врачахъ и медицинѣ, и въ одномъ изъ предисловій своихъ ходатайствуетъ за своего врача передъ Людовикомъ XIV; но ходатайство шуточное. — „Что дѣлаетъ вашъ врачъ?“ спросилъ его Людовикъ. — „Государь, онъ даетъ мнѣ лѣкарства, которыхъ я не принимаю“, былъ отвѣтъ. Какъ и всѣ больные продолжительною и мучительною болѣзнью, онъ перепробовалъ всѣ системы, мѣнялъ врачей, лѣчился по собственной системѣ, т. е. мѣшая всѣ системы и предписанія врачей, то отказывался пускать кровь и принимать лѣкарства, то дѣлалъ нѣсколько кровопусканій въ короткое время и глоталъ всякую смѣсь. Буланже де-ІПалюссе напечаталъ памфлетъ „Эломиръ иппохондрикъ, или отмщенные врачи“. Больной, пройдя черезъ руки знаменитостей, кончаеть „шарлатанами Понъ-Нёфа, Орвіэтаномь и Бари“. Мольеръ умеръ безъ всякой помощи: озлобленные врачи отказались придти и оставили его „поколѣть“ (crever) — таковъ былъ отзывъ одного врача. Современные врачи психіатры считаютъ Мольера слегка помѣшаннымъ; въ послѣднее время, съ легкой руки Ламброзо, роднятъ геніальность съ ненормальностью душевныхъ способностей; но если это такъ, то человѣчество въ выигрышѣ отъ такой ненормальности. Мольеръ умеръ на сценѣ. Онъ съ утра страдалъ отъ приступовъ болѣзни, но нехотѣлъ слушать убѣжденій друзей и актеровъ, умолявшихъ отложить спектакль. Онъ отказалъ, не желая лишать поденнаго заработка плотниковъ, статистовъ, машинистовъ и т. п. работниковъ.

Мольеръ не успѣлъ передъ смертью сдѣлать отреченія отъ сцены и „комедіанства“, предписаннаго католическою церковью; безъ него актеры не могли быть погребенными по обрядамъ церкви. Священникъ прихода св. Ефстафія, въ которомъ числился домъ, гдѣ родился Мольеръ, отказался хоронить. Жена Мольера, въ эти минуты, съумѣла поддержать свое достоинство. Въ сопровожденіи священника Отейльскаго прихода, духовника при театрѣ Мольера, она отправилась въ Версаль просить короля о погребеніи мужа на священномъ кладбищѣ. Она гордо и смѣло сказала: „Отказываютъ въ погребеніи человѣку, которому въ Греціи воздвигли-бы алтари. Если мой мужъ преступникъ, то и ваше величество были его сообщникомъ“. Король отпустилъ ее, сказавъ, что дѣло зависитъ не отъ него: но секретно приказалъ архіепископу не дѣлать скандала. Архіепископъ, желавшій отмстить за Тартюфа, былъ принужденъ уступить. Толпа народа, сочувствующихъ и зѣвакъ собралась передъ домомъ безъ всякихъ враждебныхъ намѣреній, по свидѣтельству Гримаре. Жена Мольера, опасаясь скандала, бросала изъ окна деньги, трогательно прося молиться за душу мужа; она выбросила такъ до 1000 ливровъ. Она просила такъ трогательно, что всѣ начали молиться, говоритъ Гримаре. Нетерпимости католиковъ былъ публично нанесенъ ударъ.

Мольеръ, какъ всякая сильная личность, имѣлъ и друзей, преданныхъ до фанатизма, и озлобленныхъ враговъ. Послѣдніе были врагами комическаго писателя: бездарности, раздраженные его успѣхами, лица, осмѣянныя имъ въ комедіяхъ или считавшія себя осмѣянными въ тѣхъ характерахъ, которые онъ ставилъ на сцену. Первые были друзьями и писателя, и человѣка. Не смотря на болѣзненную раздражительность меланхолика и на горькій опытъ жизни, Мольеръ былъ другомъ людей. Онъ любилъ повторять слѣдующую легенду изъ корана: „Почему узнаютъ послѣдній день міра?“ спросилъ кто-то у пророка. — „Это будетъ днемъ, въ который ни одна живая душа не сдѣлаетъ ничего для другой“, отвѣчалъ Магометъ. Онъ отличался щедростью не только, когда разбогатѣлъ, ставъ любимцемъ короля и публики, но и когда бѣдствовалъ, кочуя съ своею труппою по провинціи. Онъ спасъ отъ раззоренія отца своего, который оставлялъ его въ нищетѣ, удерживая его собственность въ то время, какъ самъ богатѣлъ отъ удачной торговли; онъ обезпечилъ сестру, мать и всегда откликался на каждую бѣду. Какъ ни бывалъ онъ нестерпимъ иногда своими придирками въ болѣзненные дни, и актеры, и прислуга, рабочіе, всѣ лица, бывшія у него въ зависимости, любили его. Въ литературѣ сохранилось преданіе о служанкѣ Лафоре, честной и преданной, съ здравымъ умомъ и юморомъ, грубившей Мольеру и подававшей ему дѣльные совѣты. Мольеръ читалъ ей свои произведенія и измѣнялъ то, что не было понято служанкой, или не нравилось ей. Въ сущности Лафоре была не одна. По смерти первой кухарки, Мольеръ назвалъ ея именемъ другую. Неизвѣстно, которой онъ обязанъ совѣтомъ окончить „Скупого“ словами Гарпагона: „А я пойду посмотрѣть мою милую шкатулку“. Онъ обладалъ даромъ привязывать къ себѣ людей оттого, что становился на равную ногу съ низшими; актеры видѣли въ немъ товарища, прислуга — не барина, но хозяина, дающаго работу. Эта простота обращенія коренилась въ глубокомъ чувствѣ человѣчности, которое выражено во многихъ изъ пьесъ Мольера. Врагомъ Мольеръ былъ честнымъ; онъ и Расинъ были антипатичны другъ другу. Соперничество въ любви и антагонизмъ родовъ творчества были тому причиною. Когда появились „Сутяги“ Расина. Мольеръ съ искреннимъ восхищеніемъ доказывалъ, что эта пьеса стоитъ комедій древнихъ авторовъ. Корнеля онъ цѣнилъ высоко и былъ его другомъ.