МБ 1897 (ДО)

I

Надежда Дмитріевна Хвощинская родилась 20 мая 1825 г. Отецъ ея, Дмитрій Кесаревичъ, рано женился на шестнадцатилѣтней дѣвушкѣ, Юліи Дробышевой, русской по отцу, полькѣ — по матери. Кочевая жизнь офицера тяжела для семейнаго человѣка, и Хвощинскій перешелъ на службу въ гражданское вѣдомство. Это былъ человѣкъ талантливый, рѣдкой честности и служебнаго долга и, какъ всѣ артистическія натуры, плохой практикъ. Онъ хорошо пѣлъ необработаннымъ голосомъ, умѣлъ дѣлать эскизы портретовъ, вѣрно улавливая сходство. Дочери наслѣдовали его любовь къ искусствамъ. Надежда Дмитріевна рисовала, а сестра ея Софья недурно писала масляными красками.

Пострадавъ отъ несправедливаго обвиненія въ растратѣ казенныхъ денегъ, лишившись мѣста, Хвощинскій пробивался десять лѣтъ съ семьей на жалкія крохи. Небольшая земелька и винокуренный заводъ были описаны на пополненіе растраты, въ которой были виноваты ловкіе плуты, воспользовавшіеся довѣрчивостью этого «поэта въ жизни», какъ о немъ отзывались люди, знавшіе его. Это тяжелое время было памятно всю жизнь Надеждѣ Дмитріевнѣ, которая все хорошо понимала; оно принесло ей тѣ ранніе уроки жизни, въ которыхъ дѣтская душа растетъ не по лѣтамъ на добро или зло, смотря по натурѣ. Вспоминая это тяжелое время, Надежда Дмитріевна съ глубокой любовью говорила о матери, которая «геройски несла свое бремя». Мать была доброй семьянинкой, много работавшей въ семьѣ. Она дала дочери примѣръ «мужественнаго терпѣнія и труда, выше котораго ей не дала никакая книга», — слова Надежды Дмитріевны. «Трудъ мелочной, не казистый, но когда его несутъ весело и бодро, то онъ своего рода геройство». Здѣсь надо исскать основаніе того теплаго чувства, съ какимъ Хвощинская описывала простыхъ, добрыхъ людей. Посмѣиваясь иногда со мной надъ фразерскомъ барынь, которыя заявляли съ паѳосомъ, что онѣ посвятили жизнь семьѣ и своею дѣятельностью служатъ гражданскому долгу жены и матери и которымъ цѣлый штатъ прислуги, боннъ, гувернеровъ и гувернантокъ доставлялъ полный досугъ разглагольствовать о самыхъ простыхъ вещахъ, какъ о великихъ подвигахъ, — Надежда Дмитріевна всегда вспоминала мать, которая безъ похвальбы несла лишенія и трудъ бѣдной семьянинки. А какъ тяжело было это бремя, можно заключить изъ того, что бывали дни, когда не на что было купить хлѣба. Все было заложено или продано. «Жилось трудно, но сердечно и хорошо», говорила Надежда Дмитріевна и воспоминаніе объ этой порѣ отозвалось въ ея разсказѣ «Саша». Мужъ вспоминаетъ первую жену, надорвавшуюся надъ работой, болѣя чахоткой, начало которой можно было бы захватить, если были бы средства на лѣченье и отдыхъ. Образъ молодой труженицы всегда бодрой, не ропщущей, находящей силы утѣшать и веселить, навѣянъ былъ воспоминаніемъ о матери. Мать Надежды Дмитріевны получила обычное образованіе дѣвушекъ начала нашего вѣка, была очень не глупа, любила французскую литературу, читала съ разборомъ, благодаря природному вкусу, восторгалась Гюго и передала дочери этотъ культъ.

Воспитаніе Надежда Дмитріевна получила дома. Она была старшей изъ трехъ сестеръ; по обычаю того времени, державшемуся въ культурныхъ семьяхъ до реформы въ педагогическихъ понятіяхъ общества, дѣтей начинали рано учить. Трехъ-четырехъ-лѣтнія дѣти даже заурядныхъ способностей, умѣвшія читать, не считались диковинкой. Н. Д., говорила, что она не помнитъ того времени, когда не знала грамоты. Учили сами родители, не на что было нанимать учителей. Дѣвочка училась читать по «Телеграфу» Полевого. У отца была порядочная библіотека и она страшно полюбила чтеніе. Ранняя страсть къ чтенію — черта не однихъ талантливыхъ дѣтей, но и дѣтей, для которыхъ чтеніе вмѣстѣ и развлеченіе, и утѣшеніе; какъ бы дружно ни жила семья, какъ бы бодро и весело ни сносилась бѣдность, но неразлучныя съ нею заботы и лишенія бросали тѣнь на чуткое дѣтское сердце. Квартира была холодная, въ щели просвѣчивало зимнее солнце. Приходилось считать каждый грошъ; даже лишній листъ бумаги для дѣтской забавы составлялъ разсчетъ. Надежда Дмитріевна всю жизнь писала четкимъ мелкимъ почеркомъ; привычка эта сложилась въ дѣтствѣ: надо было беречь бумагу. Она собирала въ сорной корзинѣ отцовскаго кабинета бумаги съ бѣлыми страницами и широкими полями, выгадывая каждый пробѣлъ. Маленькая Надя читала все, что попадалось въ книжномъ шкапу отца. Старые журналы, стихотворенія, критическія статьи — все чтеніе не дѣтское. Въ мистическихъ книгахъ и Дантовскомъ Адѣ она вычитала ужасы, доводившіе ее до бреда по ночамъ, что побудило родителей отбирать у нея книги. Она отличалась необыкновенною памятью и въ 6 лѣтъ привела въ изумленіе одного заѣхавшаго къ нимъ въ Рязань автора, вѣрно передавъ многое изъ критической статейки в его переводѣ Паризины Байрона. Не ранѣе тринадцати лѣтъ дѣвочка начала брать уроки у учителя, студента духовной семинаріи, который готовилъ брата въ корпусъ, а сестру Софью, будущую писательницу, извѣстную подъ псевдонимомъ Весеньевъ — въ институтъ. Надежда Дмитріевна обучалась, сверхъ того, русской словесности и латыни — и все это за три рубля въ мѣсяцъ.

Литературныя наклонности рано сказались въ талантливой дѣвочкѣ, и она, въ сотрудничествѣ съ братомъ и сестрой, издавала дѣтскій журналъ. Когда брата увезли въ корпусъ, сестру — въ институтъ, Надежда Дмитріевна продолжала этотъ журналъ вмѣстѣ съ подругой, съ которой она зачитывалась всѣмъ, что попадалось подъ руку и сочиняла историческіе романы. Сидя за пяльцами, подруги передавали другъ другу перипетіи своихъ героевъ и героинь. Романы писались по ночамъ, чтобы хранить творчество въ глубокой тайнѣ. Рукодѣліемъ занимались не только потому, что искусство поставлять разныя украшенія гостиныхъ и собственнаго туалета считалось предметомъ великой важности для дѣвушекъ, но еще потому, что оно приносило гроши въ домъ. Вышивали ковры и подушки на продажу и Надежда Дмитріевна помогала теткамъ. Это не мѣшало ни чтенію, ни ученію, она училась и сама по учебникамъ, и учила младшихъ сестеръ.

Мать, хорошо владѣвшая французскимъ языкомъ, научила дочь. Итальянскому языку Надежда Дмитріевна научилась самоучкой, проживъ долго въ Москвѣ у богатаго дяди, гдѣ нашла учебники. Она бывала въ театрѣ, видѣла игру Мочалова въ шекспировскихъ драмахъ, зачитывалась Шиллеромъ въ русскомъ переводѣ. Когда ее причесывали на первый балъ, а вообще для барышень первый выѣздъ такой роковой шагъ, передъ которымъ ничто не существуетъ въ мірѣ, кромѣ туалета, она читала «Послѣдній день приговореннаго къ смерти». Съ этого вечера начался ея культъ Гюго. Въ одномъ изъ писемъ ко мнѣ 1885 г. она пишетъ: «Другое горе (послѣ слуховъ о войнѣ) — смерть Гюго. Я, вѣдь, поколѣнія 50-хъ гг., на немъ выросла. Всѣ мои первыя впечатлѣнія, молодыя радости, старыя горести прошли надъ Гюго. Что-нибудь случается, чувствуется и его слова летаютъ въ памяти»… «Le dernier jour d’un condamné» она звала лучшей книгой на человѣческомъ языкѣ. «Мама моя его любила. Да всего не перескажешь. Особенно послѣ этой потери вспоминается, сколько хорошаго и хорошихъ ушло на моемъ вѣку, нашихъ, чужихъ, никогда невиданныхъ и близкихъ по душѣ, какъ самые близкіе»… Эта книга Гюго была для нея откровеніемъ: она поняла, что искусство должно имѣть цѣль. Знакомство съ Шекспиромъ, Шиллеромъ, Данте научило ее понимать идеальное въ искусствѣ и застраховало ее отъ плоскостей натурализма.

Съ русской современной литературой знакомство шло туго. Въ пору ранней юности Надежды Дмитріевны и гораздо позже можно было найти въ барскихъ семьяхъ французскіе романы всевозможныхъ авторовъ, а русское чтеніе было не въ «авантажѣ», Гоголя считали «не комъиль-фо»; его за неприличіе чинныя маменьки равняли съ Поль-де-Кокомъ. Русскихъ книгъ выходило мало, едва ли не вся литература сосредоточивалась въ журналахъ, а журналовъ не на что было выписывать въ семьѣ Хвощинскихъ. Приходилось довольствоваться случайно попадавшимися разрозненными книжками журналовъ. О Гоголѣ Надежда Дмитріевна узнала по враждебнымъ рецензіямъ. Позже она прочла Бѣлинскаго и считала его своимъ учителемъ. Она любила читать историческія сочиненія и увлекалась героями. Одно время она питала культъ къ Наполеону. Отецъ ея, человѣкъ образованный, сочувствовавшій идеямъ 1789 г., подшучивалъ надъ этимъ культомъ, видя въ немъ наносное явленіе.

Обстоятельства отца наконецъ поправились. Послѣ многихъ лѣтъ невинность его была доказана, и онъ получилъ, по вѣдомству государственныхъ имуществъ, мѣсто, дававшее очень скромныя средства. Десятилѣтіе, пока тянулось это «страшное дѣло», — Надежда Дмитріевна иначе не отзывалась о немъ, — дало молодой дѣвушкѣ понятіе о чиновничьей сторонѣ жизни. Служба отца познакомила ее съ людьми всѣхъ сословій и всего болѣе съ крестьянами. Жалованья едва хватало на необходимое для такой многочисленной семьи и, чтобы не расходоваться на письмоводителя, Надежда Дмитріевна исполняла эту должность, писала и, подъ руководствомъ отца, составляла бумаги, дѣловыя письма, дѣлала чертежи, разрѣшая такимъ образомъ на практикѣ женскій вопросъ, который еще не поднимался въ литературѣ. Всегда веселая, напѣвая, она ползала по полу, склеивая листы для плановъ, въ единственномъ черномъ люстриновомъ платьѣ, которое тщательно штопала.

Когда улучшилось положеніе семьи, Надежду Дмитріевну стали вывозить, какъ и младшихъ сестеръ. Наружность ея была не эффектна для баловъ, хотя въ ней была своеобразная привлекательность, особенно въ большихъ, умныхъ и добрыхъ, черныхъ и блестящихъ глазахъ, и въ старости не утратившихъ огня, ярко вспыхивавшаго, когда что задѣвало ее заживо. Но дѣвушкамъ типа Надежды Дмитріевны, какъ то замѣтилъ Гончаровъ въ «Обломовѣ», случается нерѣдко сидѣть на балахъ. Даже дядя, когда Надежду Дмитріевну наряжали на первый балъ, сказалъ, что не стоитъ наряжать чернушку и что ни надѣнь на нее, все равно. Очень можетъ быть, что Надежда Дмитріевна сознавала это, преувеличивая тѣмъ болѣе, что въ ней живо было чутье красоты вообще. Объ этомъ говоритъ одно изъ ея стихотвореній:

«Нѣтъ, я не назову обманомъ

Того, чѣмъ жизнь сказалась мнѣ,

Надъ моремъ жизни нѣтъ тумана

Все видно на прозрачномъ днѣ.

Туда, въ раздумья и гадая,

Руки не опускала я

И перловъ не искала, зная,

Что перлы тѣ не для меня.

Безмолвно, безотвѣтно ими

Я любовалась на другой,

Благоговѣя, какъ рабыня,

Передъ нарядной госпожей».

Здѣсь печальное чувство смиренія переходитъ даже въ униженіе. При подобномъ настроеніи, Надежда Дмитріевна рано перестала выѣзжать. Интереса для ума она не находила въ обществѣ и замкнулась дома, дѣля время между книгами и работой въ кабинетѣ отца. Это было школой, въ которую не заглядываютъ вообще дѣвушки. Многое подмѣчала она въ пору конца сороковыхъ и начала пятидесятыхъ годовъ, когда крѣпостники еще не чуяли, что дни ихъ сочтены, и отношеніе баръ къ хамамъ были такъ вопіюще безобразны, даже когда «хамы» были не крѣпостными, а государственными крестьянами.

Въ молодой головѣ бродили невыясненныя чувства и стремленія, явилось тяжелое сознаніе розни своей съ окружающей средой. Нуженъ былъ исходъ, и этотъ исходъ дала поэзія.

II

Послѣ дѣтскихъ сочиненій романовъ, шли болѣе сознательные опыты. Надежда Дмитріевна завела тетрадь, въ которую записывала мысли, замѣтки, разные эпизоды. Отецъ написалъ четверостишіе для эпиграфа, желая дочери скорѣе «втѣсниться въ кругъ вдохновенныхъ». Духовникъ, о которомъ она вспоминала всегда, какъ о «единственномъ священникѣ», узнавъ о ея писательскихъ опытахъ, сказалъ: «великъ или малъ будетъ твой даръ, не пиши никогда ни строки противъ совѣсти». Совѣтъ запалъ глубоко въ душу молодой дѣвушки, и она свято соблюла его всю жизнь. Но когда она переросла пору ребяческихъ попытокъ, то писала тайкомъ свои стихотворенія и, не говоря ни слова своимъ, посылала плоды своей музы въ журналы. Во всѣхъ ея стихотвореніяхъ звучитъ грустная нота, сознаніе духовнаго одиночества среди окружающихъ, запросы на лучшую, свѣтлую, полную интереса жизнь.

«И знаю, завтра ли, сегодня ли напрасно

Томиться буду я и мысль живую звать,

Внимая голосамъ, скучающимъ иль празднымъ.

Мнѣ достается лишь скучать, иль сострадать.

Молодые запросы на счастье сказывались, жизнь не давала ничего кромѣ труженичества.

«....Друзья мои, Вамъ все такъ щедро жизнь дала

Со всей роскошной красотою,

Страстями сильными, любовью и тоскою,

Кипитъ богатая, прекрасная она.

Въ другомъ стихотвореніи она говоритъ:

«Склоняюсь предъ тобой, судьба, молю пощады».

Оно было написано въ 1852 году, автору было 27 лѣтъ, и вылилось какъ душевное утомленіе отъ однообразной мелочной провинціальной жизни, съ ея узкимъ кодексомъ, ничтожными интересами и дрязгами; вмѣстѣ съ воплемъ муки, слышится и сомнѣніе въ своихъ силахъ взять лучшее.

«Не надо мысли мнѣ и чувства мнѣ не надо,

Ни солнца не хочу, ни грезъ».

И въ концѣ безотрадный призывъ могилы:

«Пусть все пройдетъ, пусть лучшій и достойный

Желаетъ, любитъ, ждетъ, творитъ и познаетъ,

А утомленная душа безъ сновъ, спокойно

Во тьмѣ своей гаснетъ».

Это не «прострація», словечко, пущенное въ ходъ въ послѣднее десятилѣтіе и порожденное не столько внѣшними условіями, сколько скудостью "илъ, инерціей, которой въ человѣческой природѣ иной полосы, къ сожалѣнію, болѣе, чѣмъ активной силы; нѣтъ, душевное состояніе, пережитое Надеждой Дмитріевной, можно сравнить съ тѣмъ, что чувствуетъ сказочный богатырь, которому не сносить своей силушки. Жоржъ Зандъ въ «Исторіи своей жизни» также говоритъ объ этомъ чувствѣ тоски и неудовлетворенности, доходившемъ до призыва смерти. Это ощущеніе тѣсноты жизни, какъ въ казематѣ, гдѣ нѣтъ довольно воздуха для легкихъ; это чувство одиночества среди людей, потому что въ нихъ нѣтъ отзыва на запросы ума и чувства — все это испытала Надежда Дмитріевна, которую г. Арсеньевъ не даромъ сравнилъ съ Жоржъ Зандъ. И ей также было тяжело носить свою силушку, которую она сама не вполнѣ сознавала, въ которой бродила еще только возможность будущихъ твореній. Эта сила, которая могла выясниться только въ будущемъ, годами творчества, въ переживаемую Надеждою Дмитріевною пору могла ощущаться только тревожными порывами, тѣмъ болѣе мучительными, что будущая писательница не терпѣла ничего похожаго на безплодныя мечтанія, а цѣли этой тревоги она еще не могла видѣть. «Во тьмѣ своей заснетъ», — это вопль настоящаго отчаянія, а не фантастическаго несчастія. Ходульности, фразерства Надежда Дмитріевна не выносила, и въ стихотвореніи «Сумерки», въ которомъ высказалось ея міросозерцаніе, она не считаетъ нужнымъ утѣшать женщину тоскующую отъ праздности. Она

«…отдастъ слезу и сожалѣнье

Тому, кто, наклонясь подъ игомъ и трудомъ,

Клянетъ и трудъ, и разумъ, и терпѣнье»…

Она говоритъ о горестяхъ трудовой бѣдности, о паденіи неустоявшихъ въ борьбѣ и желаетъ спасенія

«Всѣмъ горестнымъ душамъ, что низко страшно пали, —

Затѣмъ, что имъ никто руки не протянулъ»…

Сочувствіе ея принадлежитъ

«Всей ужасающей дѣйствительной печали,

«Куда никто изъ насъ еще не заглянулъ».

сто стихотвореніе написано въ 1847 г. и въ немъ отразилось вліяніе гуманной романтики писателей сороковыхъ годовъ.

Стихотворенія Надежды Дмитріевны печатались въ «Иллюстрированной Газетѣ», безплатно, по обычаю того времени, доставлявшему редакціямъ даровой трудъ начинающихъ писателей. Редакція совѣтовала молодой поэтессѣ попытать свои силы въ прозѣ. Надежда Дмитріевна писала свою первую повѣсть по ночамъ, прятала рукопись подъ тюфякъ. Окончивъ свой трудъ, она подписала его псевдонимомъ, выбраннымъ случайно; она спросила перваго встрѣчнаго бѣднаго мальчика о его фамиліи и назвалась В. Крестовскимъ. Позже она познакомилась съ его матерью и помогала ей.

Первые опыты беллетристики принесли немало огорченій Надеждѣ Дмитріевнѣ. Не только въ началѣ 50 гг., но и 60 въ патріархальныхъ углахъ на женщину-писательницу смотрѣли какъ-то странно. Прозвище синій чулокъ клеймило ее и выдѣляло изъ міра женственности. Стихотворенія еще, скрѣпя сердце, сносились семейнымъ и общественнымъ ареопагомъ, хотя плоды музы и свидѣтельствовали о мысляхъ и чувствахъ, на которыя наложено табу обычаемъ и преданіемъ; но въ лирическихъ изліяніяхъ все же нѣтъ опредѣленности разсказа или повѣсти, нѣтъ лицъ и характеровъ. Сейчасъ начинаются догадки: съ кого списаны герои и героини, называются имена живыхъ людей. Низменность литературныхъ понятій, вѣрнѣе отсутствіе всякихъ понятій о литературномъ творчествѣ, заставляетъ видѣть въ писателѣ врага, который выводитъ и осмѣиваетъ. Писать безъ натуры нельзя; но натуры это не А, B, Е, а та категорія психологическихъ особей, къ которой принадлежатъ А, B, С. Герои, и героини писателя не могутъ быть копіями А, B, Е, но въ нихъ есть черты общія имъ. Типы, создаваемые беллетристами, все-таки отвлеченности, «выдумка», какъ говорилъ Тургеневъ, а не рабская копія дѣйсгвительности. Эту рабскую копію, т. е. выставку на позорище того или другого живого человѣка, видятъ люди, которые и въ басняхъ Крылова способны видѣть намеки и указанія на свою особу. Надеждѣ Дмитріевнѣ приходилось слышать даже отъ родныхъ: съ чего это ты вздумала описывать меня? Мать ея огорчилась до слезъ, узнавъ о ея литературномъ успѣхѣ; дочь-писательница была противорѣчіемъ ея идеалу молодой дѣвушки. Какъ женщина, мать ея была въ сильной зависимости отъ того, что скажетъ кругъ родныхъ, какъ отнесутся дяди-генералы, кузины-фрейлины. Писательница переступала за тѣ шаблоны, въ которыхъ преданіе и обычай заключили мысль молодой дѣвушки.

Впечатлѣніе отъ всего вынесеннаго на первыхъ шагахъ въ литературу было такъ сильно, что незадолго до смерти, почти черезъ сорокъ лѣтъ послѣ появленія «Анны Михайловны» въ «Отечественныхъ Запискахъ» Краевскаго, Надежда Дмитріевна задумывала повѣсть на такую те^у: молодая дѣвушка вооружаетъ противъ себя родню первымъ опытомъ писательства; женихъ отказывается отъ нея отъ того, что она пишетъ о вещахъ, о которыхъ молодая дѣвушка не должна имѣть понятія. Г. Семевскій, упоминая объ этомъ планѣ повѣсти, не говоритъ, какую эпоху хотѣла изобразить Надежда Дмитріевна; но было довольно признаковъ мракобѣсія въ литературѣ и прессѣ, и въ повѣсти могъ быть изображенъ и какой-нибудь современный уголокъ мрака.

Темой «Анны Михайловны» была жизнь молодой дѣвушки съ родными, выше которыхъ она стояла и умомъ, и характеромъ. Оклеветанная ими за то, что отдала имъ часть своего состоянія, она ушла жить одна, какъ черная овца въ обществѣ. Плата 25 р. съ печатнаго листа показалась Надеждѣ Дмитріевнѣ цѣлымъ богатствомъ. Она не разъ вспоминала о своемъ восхищеніи, когда получила на почтѣ пакетъ за пятью печатями. Она вернулась съ подарками для всѣхъ членовъ семьи, и всегда, при полученіи гонорара, покупала имъ необходимыя вещи, себя же «баловала» сотнею сигаръ. Работая съ отцомъ, она переняла его привычку курить сигары. Пакетъ съ пятью печатями принесъ ей самостоятельное положеніе въ семьѣ.

Это было начало почти 40-лѣтней литературной дѣятельности. Литературный трудъ принесъ знакомства въ кругахъ редакцій «Отечественныхъ Записокъ» и «Литературной Газеты». Въ 1852 г. отецъ ѣздилъ съ Надеждой Дмитріевной въ Петербургъ. Покойный В. Р. Зотовъ въ статьѣ своей, помѣщенной въ «Историческомъ Вѣстникѣ» по смерти В. Крестовскаго псевдонима, хвалитъ умъ молодой писательницы, «знаніе свѣта, большую начитанность, глубокую симпатію къ тѣмъ, кто страдаетъ и терпитъ, искреннее отвращеніе отъ неправды, низости и самое гуманное отношеніе ко всѣмъ слабостямъ, ошибкамъ, заблужденіямъ и проступкамъ Въ ней самой, — говоритъ онъ, — какъ и въ ея романахъ, не было ни желанія рисоваться, ни аффектаціи, ни утрировки».

Извѣстность Надежды Дмитріевны росла, росла и получаемая ею плата за трудъ. Въ «Пантеонѣ» ей уплатили 50 р. и Краевскій поднялъ плату съ 25 р. до сорока. Надежда Дмитріевна никогда не назначала цѣну своимъ произведеніямъ. Краевскій повысилъ плату до 50 руб., а когда «Русскій Вѣстникъ» за романъ «Въ ожиданіи лучшаго» уплатилъ по 100 р. за листъ, то «Отечественныя Записки» стали платить за беллетристику по 65 р., а за статьи по 50 р. Краевскій не только платилъ менѣе другихъ, но еще задерживалъ плату. Въ 1862 г. начавъ изданіе «Голоса» и купивъ типографію, Краевскій потратилъ крупную сумму и, жалуясь на безденежье, не выслалъ къ сроку деньги Надеждѣ Дмитріевнѣ и сестрѣ ея Софьѣ Дмитріевнѣ, которая начала писать съ 1858 г. подъ псевдонимомъ Весеньева; хотя казалось бы, человѣку, затѣвавшему крупныя предпріятія, не трудно было, хотя бы въ кредитъ, получить ту, сравнительно, ничтожную сумму, которая была нужна обѣимъ сестрамъ. С. Д., отправивъ въ половинѣ іюля повѣсть, просила половину платы до напечатанія, и въ октябрѣ не получила ни гроша. Напоминая объ этомъ, Надежда Дмитріевна писала Дудышкину: «У меня еще разъ на-дняхъ просили повѣсть въ „Русскій Вѣстникъ“. Вотъ два дня, какъ у меня лежитъ готовая вещь и, если я рѣшусь отдать ее, всѣ наши затрудненія могутъ быть кончены въ недѣлю. Но рѣшиться я не могу. Такъ не могу, что говорю вамъ откровенно, со всею увѣренностью въ вашей хорошей дружбѣ, я не знаю и не могу придумать что-нибудь для себя тяжелѣе этого рѣшенія. Отдавая туда работу, поступлю противъ совѣсти. Этого со мной никогда не случалось. „Русскій Вѣстникъ“ прошлыхъ годовъ не то, что теперь, и я не могу вообразить своихъ строкъ на этихъ страницахъ. Я рѣшилась еще разъ писать вамъ. Помогите мнѣ не идти противъ совѣсти. Скажите еще разъ Краевскому, можетъ ли онъ выслать мнѣ этими днями деньги, которыя просила сестра и прислать мнѣ столько же въ теченіе ноября. Ждать для меня большое затрудненіе, но такъ и быть — я жду. Это легче, нежели отдавать свою работу въ „Русскій Вѣстникъ“, когда для меня тяжело объ этомъ подумать. Признаюсь вамъ, пишу въ какомъ-то чаду, голова идетъ кругомъ». Что бы сказала Надежда Дмитріевна, видя въ объявленіяхъ объ изданіи журналовъ, самыхъ противоположныхъ направленій, столько именъ беллетристовъ, пишущихъ гдѣ угодно на томъ основаніи, что чистое искусство не знаетъ тенденцій и обезпечиваетъ повсюду мѣсто сбыта.

Судя по нынѣшнимъ условіямъ, Надежда Дмитріевна и сестра ея получали очень скромный заработокъ, а со смерти отца бремя семьи легло на ея плечи. До 1865 г. Софья Дмитріевна дѣлила его. Оно было велико: мать, двѣ тетки, болѣзненныя, страдавшія глазами и впослѣдствіи ослѣпшія; брать привезъ двоихъ сыновей; одинъ былъ отданъ въ корпусъ, другой жилъ въ семьѣ Хвощинскихъ. Г. Семевскій высчиталъ, что за десятилѣтіе съ 1850—1860 гг. Надежда Дмитріевна заработала 9.000 руб., т. е. среднею цифрой 900 руб. въ годъ. Съ 1840 до 1850 г. средній заработокъ былъ 650 р.

Съ 1858 года начала печататься Софья Дмитріевна, извѣстная подъ псевдонимомъ Весеньевъ. Смерть рано оборвала литературную дѣятельность, обѣщавшую такъ много. Работа ея была менѣе тонка, чѣмъ ея сестры, но штрихи были смѣлѣе, порой пробивалась ѣдкая иронія. Весеньевъ, еще прежде Щедрина, показалъ помѣщика, прожившаго выкупъ и изрекающаго меланхолическое пророчество при видѣ хороминъ, воздвигаемыхъ Разуваемымъ на былой помѣщичьей вотчинѣ: «Сееі tuera cela».

За исключеніемъ рѣдкихъ поѣздокъ въ Петербургъ, жизнь сестеръ шла тихо и одноообразво; тяжелъ былъ недостатокъ въ своемъ обществѣ. Въ концѣ 1850 гг. Рязань оживилась. Съѣзжалось дворянство для комитетовъ по эманципаціи. Лучшіе рязанскіе дѣятели бывали въ домѣ Хвощинскихъ. Съ 1855—1860 г. Салтыковъ-Щедринъ былъ вице-губернаторомъ въ Рязани; Надежда Дмитріевна была съ нимъ знакома, но дружескія отношенія завязались не ранѣе семидесятыхъ годовъ. Члены комитетовъ разъѣхались и сонное затишье провинціи снова охватило жизнь. Софья Дмитріевна писала друзьямъ: «Скука такая, ну ее дери два волка, а глупости что кругомъ — и не перескажешь… Домъ нашъ до того патріархаленъ, до того прочищенъ отъ всякаго посторонняго элемента, что прелесть». Надежда Дмитріевна писала: «Ты спрашиваешь, какъ живемъ — романы пишемъ и ничего больше. С—вы въ настоящее время единственные наши знакомые. Живется намъ не весело. Это въ порядкѣ вещей, а не унываемъ мы по своему древнему порядку не унывать никогда, ибо уныніе хотя и не смертный грѣхъ, а отъ него романы не пишутся и бываютъ финансовые кризисы». Въ немногихъ шутливыхъ строкахъ очерчена скука мучительная, скука отъ безлюдья, вредная для творчества.

Сестры Хвощинскія изрѣдка ѣздили въ Петербургъ передохнуть отъ патріархальности въ кружкѣ «Отечественныхъ Записокъ» Краевскаго. В. Р. Зотовъ, при нашихъ рѣдкихъ встрѣчахъ, когда случалось заговорить о Надеждѣ Дмитріевнѣ, отзывался о ней съ глубокимъ уваженіемъ, доходившимъ до культа. Въ 1865—1866 гг. съ сестрами Хвощинскими познакомился г. Боборыкинъ, въ статьѣ своей въ «Новостяхъ» 1889 г. подробно описавшій всѣ мелочи наружности и манеры обѣихъ. «Первое впечатлѣніе наружности Н.Д. было невыгодное: маленькій ростъ, сутуловатость, рѣзкія черты лица, но потомъ оно забывалось. Его изглаживали глаза умные, ласковые, милый задушевный тонъ и нервная пылкость рѣчи». Г. Боборыкинъ замѣтилъ въ сестрахъ Хвощинскихъ свѣтскость съ московскимъ дворянскимъ оттѣнкомъ и частое употребленіе въ разговорѣ французскихъ фразъ; онъ не нашелъ въ нихъ «склонности къ жизни писательской цыганщины, онѣ водились съ свѣтскими и великосвѣтскими домами. Ихъ интересовалъ тогдашній tout Petersbourg». Изъ этого общества Надежда Дмитріевна вынесла много «натуры» для своихъ романовъ и повѣстей.

Г. Боборыкинъ встрѣтилъ у Хвощинскихъ Тургенева и поэта Щербину. Тургеневъ держался тона, показывавшаго, что онъ считаетъ обѣихъ писательницъ равноправными товарищами; Щербина относился къ нимъ по-пріятельски довольно безцеремонно, «подшучивалъ тономъ мужчины, который никакъ не можетъ поставить себя на одну доску съ бабами, хотя бы и даровитыми».

Щербина, какъ я слышала отъ друзей Надежды Дмитріевны, былъ безнадежно влюбленъ въ нее и предлагалъ ей свою руку. Надежда Дмитріевна отказала, и это было поводомъ дружбы. Въ романѣ «Недавнее», описывая вражду отвергнутаго поклонника къ героинѣ, Надежда Дмитріевна отъ лица ея высказываетъ мысль, что при человѣчныхъ отношеніяхъ нѣтъ мѣста ни злобѣ мелкаго самолюбія, ни чувству мести, а есть основаніе для прочной дружбы. Съ одной стороны благодарность за любовь, желаніе смягчить невольно нанесенное горе; съ другой — если была любовь сердца, а не одно увлеченіе страстью, остается то пониманіе, та душевная близость, безъ которой нѣтъ хорошей любви. Надежда Дмитріевна всегда отзывалась о Щербинѣ, какъ о человѣкѣ рѣдкой души и большого таланта. Щербина оставилъ нѣсколько прекрасныхъ антологическихъ стихотвореній; какъ общественный дѣятель, онъ извѣстенъ брошюрой, составленной по порученію министра народнаго просвѣщенія, утверждавшей полнѣйшую непригодность учительскихъ семинарій и пригодность пономарей для обунія народа грамотѣ. Въ 1860 гг. ходили въ спискахъ его стихотворенія, осмѣивавшія молодежь этой поры. Бываютъ примѣры дружбы людей разныхъ лагерей. Въ дружбѣ, по мѣткому опредѣленію Герцена, связываетъ людей «химическое сродство» натуръ; но вообще оно связываетъ до раздѣленія людей на враждебные лагери, а послѣ раздѣленія вноситъ много трагизма въ отношенія, если связаны люди глубокихъ убѣжденій; является разладъ, есть цѣлая и важнѣйшая область мыслей и чувствъ, которыхъ обѣ стороны не должны касаться, если не хотятъ разрыва. Но въ годы дружбы съ Щербиной Надежда Дмитріевна еще не была постоянной сотрудницей «Отечественныхъ Записокъ» Некрасова и Салтыкова; а Щербина не дожилъ до появленія «Альбома» и «Счастливыхъ людей». Доживи онъ, Надеждѣ Дмитріевнѣ не пришлось бы говорить о немъ сквозь призму воспоминаній о былой дружбѣ.

Въ 1865 г. умерла Софья Дмитріевна. Надежда Дмитріевна не скоро оправилась отъ этого удара, потрясшаго ея жизнь. Въ дружескихъ бесѣдахъ она рѣдко вспоминала о сестрѣ; воспоминаніе было слишкомъ тяжело, и черезъ двадцать лѣтъ еще въ голосѣ слышалась скорбь о незамѣнимой утратѣ. Обѣихъ сестеръ роднило чувство болѣе крѣпкое, чѣмъ кровная связь, привычки дѣтства и родного крова; было то рѣдкое полное пониманіе и единодушіе, для которыхъ не нужно словъ. Онѣ дѣлились планами работъ, обсуждали вмѣстѣ написанное и то, что хотѣли писать; ихъ соединяла лучшая связь товарищества взаимной опоры. По смерти сестры Надежда Дмитріевна чуть не сошла съ ума, хотѣла отравиться. Она не желала чтобы писали некрологи и разборы произведеній Весеньева, находя, въ своей безумной печали, что никто не съумѣетъ ни понять, ни оцѣнить ея сестру и что какая-нибудь строка можетъ быть профанаціей святой для нея памяти. Вотъ почему писательница, въ продолженіе своей недолгой карьеры, давшая прекрасныя произведенія и обѣщавшая еще большее, осталась забытой. Незадолго до своей смерти, Надежда Дмитріевна собиралась издать произведенія Весеньева и для предисловія просила мою статью, напечатанную въ «Недѣлѣ» 1876 г., т. е. ту главу, въ которой я говорила о Весеньевѣ, разбирая произведенія нашихъ писательницъ. Но до сихъ поръ изданіе это не появляется.

Чувство горькаго одиночества побудило Надежду Дмитріевну, черезъ нѣсколько недѣль по смерти сестры, выйти замужъ за врача Ивана Ивановича Заіончковскаго. Бракъ сорокалѣтней дѣвушки съ человѣкомъ, моложе ея на тринадцать лѣтъ, подалъ поводъ къ толкамъ несправедливымъ и неделикатнымъ. Заіончковскаго обвиняли въ разсчетѣ, Надеждѣ Дмитріевнѣ приписывали запоздалую страсть. Заіончковскій быль высланъ въ Рязань, послѣ политической исторіи. Онъ былъ человѣкъ болѣзненный. Ночью бурей вышибло окно въ номерѣ, гдѣ онъ сидѣлъ во время своего заключенія въ крѣпости, онъ дрогъ всю ночь и получилъ на всю жизнь мучительный ревматизмъ. Занявъ въ Рязани мѣсто врача при больницѣ, онъ лишился его за рѣзкій протестъ противъ больничнаго начальства, не принявшаго опасно больного. Надеждѣ Дмитріевнѣ пришлось помогать ему своимъ заработкомъ во время его болѣзни и безработицы. Люди, близко знавшіе Заіончковскаго, признавали клеветой обвиненіе его въ разсчетѣ на женинъ заработокъ. Онъ былъ, какъ видно изъ его переписки съ женой, изъ тѣхъ мужскихъ характеровъ, которые не могутъ жить безъ попеченій и заботливости матери, сестры, жены, словомъ, духовной няньки. Онъ ходилъ за умиравшей Софьей Дмитріевной и это сблизило его съ Надеждой Дмитріевной. По смерти Софьи Дмитріевны онъ сказалъ Надеждѣ Дмитріевнѣ: «У васъ никого нѣтъ и у меня нѣтъ никого. Выходите за меня замужъ». Надежда Дмитріевна, съ ея любящей душой, очутившись въ одиночествѣ, не могла не согласиться. Она не понимала, какъ можно жить, не имѣя родного человѣка. Прочнаго счастья нельзя было ожидать, но въ томъ душевномъ настроеніи, въ какомъ она находилась со смерти сестры, невозможно было трезво обсуждать предложеніе Заіончковскаго, и она, какъ утопающій, схватилась за соломенку — надежду имѣть своего человѣка.

Заіончковскій былъ человѣкомъ мягкимъ и деликатнымъ, въ медицинской академіи онъ тянулъ лямку бѣднаго студента, наживая катарры въ грошовыхъ кухмистерскихъ; заключеніе въ крѣпости за распространеніе прокламацій въ конецъ разрушило его здоровье. Сенатъ вмѣнилъ ему заключеніе въ наказаніе. Высланный въ Рязань на житье къ роднымъ, онъ былъ принятъ, какъ свой человѣкъ, въ домѣ Хвощинскихъ.

Надежда Дмитріевна не нашла счастія въ замужествѣ. Заіончковскій былъ человѣкомъ увлеченій, и жена возвратила ему свободу, оставшись его другомъ. Полгода пролежалъ Заіончковскій въ Рязани, мучаясь ревматизмомъ, Надежда Дмитріевна ходила за нимъ съ изумительнымъ терпѣніемъ; больной былъ раздражительный. Засыпая невольно по ночамъ отъ утомленія, она устроила снарядъ — мужъ привязывалъ къ рукѣ ея веревочку, чтобы разбудить ее, когда нужна была помощь. Это повредило ей руку и Надежда Дмитріевна долго не могла писать. Она сама вскорѣ занемогла горячкой. Горе, забота мѣшали выздоровленію. Болѣзнь — это безработица, а на рукахъ ея былъ больной мужъ и семья. Она писала Краевскому, едва оправясь отъ болѣзни: «Собиралась умирать, а для чего-то осталась жива, все такою же, какою стала въ послѣднее время. Авось, теплые дни позовутъ на работу, безъ которой и пусто, и тяжело. Два года я ничего не дѣлала, перемѣнъ со мной и во мнѣ было много».

Приговоръ врачей послалъ Заіончковскаго на югъ за границу. Уѣзжая, Заіончковскій увезъ чувство теплой привязанности къ женѣ и часто и много писалъ ей. Въ ней онъ нашелъ душевную опору. Надежда Дмитріевна относилась къ нему съ горячимъ, почти материнскимъ чувствомъ; она любили его для него — не для себя. Это чувство не исключало и трезвой оцѣнки его характера. Въ тяжелыя минуты, когда горе гнетъ человѣка до того, что ему нужно участіе друга, она называла его взрослымъ ребенкомъ. Въ его чувствѣ къ ней былъ разладъ. Онъ сознавалъ ея душевную красоту, ея энергію и преданную любовь, все, чего онъ не находилъ въ своихъ увлеченіяхъ, и въ минуты унынія звалъ ее къ себѣ, а потомъ начинались неудовольствія; такъ было до отъѣзда его за границу. Онъ упрекалъ ее въ аристократизмѣ; все въ ней раздражало его.

Надежда Дмитріевна оцѣнила людей 60-хъ г. г. позже, ретроспективно. Говоря мнѣ о томъ, какъ была встрѣчена ея «Большая медвѣдица» и какъ рѣзко о ней отозвался Заіончковскій, она говорила: «меня упрекаютъ за то, что я не пишу героевъ; но я не могу писать того, чего не видѣла». Въ то время ей не удалось встрѣтиться съ лучшими людьми 60-хъ г.г. Въ мелочахъ внѣшности, въ безшабашныхъ рѣчахъ тѣхъ некрупныхъ представителей этой полосы, которыхъ она видѣла, было много коробившаго ея привычки, тѣмъ болѣе, что она отличалась впечатлительностью натуры художницы. Друзья за нее негодовали на трату силъ, на страданія, которыя ей стоилъ мужъ. Она писала въ отвѣтъ: «Не я забаловала его, его забаловали до меня, а мнѣ онъ достался съ развинченными нервами, такъ что мнѣ мудрено было перевоспитать его. Но я сама тогда была не въ силахъ и тогдашнее глупо растрепанное время записывало меня въ число негодныхъ, отсталыхъ и хуже. Онъ дурѣлъ до того, что воображалъ во мнѣ — во мнѣ! — чувственную страсть къ нему и ничего болѣе, и меня годною единственно для кухни и аристократіи… Мнѣ было горько проводить его, не ради будущей разлуки, а ради неудачнаго, невозвратимаго прошлаго. У меня на рукахъ осталась семья. Я сама осталась въ положеніи 5-го августа 1865 г., когда у меня съ Соней все умерло. Я оглянулась — мать и сестра были въ конечной нищетѣ. Не оставалось, что и продать или заложить въ домѣ, чтобы имѣть (буквально) что завтра пообѣдать. На меня въ отчаяніи налетѣло вдохновеніе, планъ, который я предложила сестрѣ». И Надежда Дмитріевна написала «Большую медвѣдицу» и «Первую борьбу». Далѣе она говоритъ въ письмѣ: "Чего мнѣ стоило это усиліе, вы можете понять, какъ никто. У насъ «теперь 2.000 долгу, кромѣ необходимости жить; но я знаю, что справлюсь со всѣмъ, потому что должна это сдѣлать».

Въ 1868 г. Заіончковскій уѣзжалъ за границу и Надежда Дмитріевна рѣшила показать мужу, «что она такое». Она писала пріятельницѣ: «На глазахъ онъ не замѣчалъ, не слушалъ, не вѣрилъ, — ну скажу все — огорчалъ довольно для того, чтобы заставить потерять всякую энергію. Я начала съ того, что предоставила ему полную свободу и, наконецъ добилась своего оправданія въ этой подлой ревности (т. е. въ обвиненіи)… Теперь онъ меня понимаетъ и уважаетъ. Я предоставила ему полнѣйшее право любить, кого угодно и какъ угодно, съ однимъ условіемъ — его собственнаго счастья и достоинства и счастья и достоинства той, которую онъ выберетъ. Я — въ сторонѣ, хоть навѣки; думаю, что это будетъ навѣки. Третьей жить весьма неудобно ради людскихъ глазъ и своего собственнаго спокойствія, необходимаго для работы».