Россия под пером замечательного человека (Мещерский) — ДО

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Графъ Прокопій Александровичъ Ессентукскій родился въ одинъ изъ годовъ нынѣшняго столѣтія и родился благополучно. Родившись, кушалъ молоко отъ кормилицы, кричалъ много и очень рано сталъ подавать великія надежды.

Впрочемъ до двѣнадцатилѣтняго возраста ничего особеннаго не происходило съ молодымъ графомъ Прокопіемъ. Перебывало много гувернантокъ, а потомъ гувернеровъ, и къ началу тринадцатаго года, вслѣдствіе всего этого, юный графъ умѣлъ читать по-французски очень хорошо, по-нѣмецки отлично, по-русски съ грѣхомъ пополамъ, думать же умѣлъ онъ только по-французски.

Потомъ началось серіозное воспитаніе. Оно продолжалось до семнадцати лѣтъ, въ стѣнахъ какого-то корпуса, лотомъ какого-то лицея, потомъ опять какого-то корпуса. Перемѣны эти происходили отъ вопроса, долго не разрѣшавшагося авторами дней графа Прокопія: къ чему онъ призванъ, къ военной или гражданской службѣ? Военная однакожь перетянула, нему много способствовалъ весьма убѣдительный аргументъ одного изъ дядей графа Прокопія, разсуждавшаго такъ: "военные люди на все способны, а штафирки дрянь, « и вотъ семнадцати лѣтъ графъ Прокопій, окончивъ свое воспитаніе, былъ офицеромъ гвардіи и слѣдовательно полноправнымъ гражданиномъ. Тутъ опять началась жизнь въ которой ничего особеннаго не происходило, за исключеніемъ великихъ надеждъ, которыя продолжалъ подавать графъ, не только старому графу-отцу, не только танцевавшимъ съ нимъ дамамъ, но даже самому себѣ.

Графъ читалъ книги иногда даже съ удовольствіемъ, но съ толкомъ рѣдко, говорилъ по-русски съ товарищами по полку и, несмотря на корнетскій чинъ, сиживалъ въ театрѣ въ первомъ ряду креселъ, гдѣ въ антрактахъ балета или оперы, подъ впечатлѣніемъ спектакля и болѣе или менѣе оживленныхъ разговоровъ о предметахъ серіозныхъ, смутно подумывалъ и о Россіи и какъ будто представлялъ себя въ довольно интимныхъ съ нею отношеніяхъ.

Затѣмъ нашедши, и быть-можетъ не безъ основаній, что военная служба не представляетъ собою ничего особеннаго въ мирное время, и что не довольно скоро осуществлялись надежды, которыя онъ подавать сталъ отъ груди кормилицы» графъ Прокопій взглянулъ снисходительно на службу штатскую, и въ галстукѣ съ воткнутою въ оный красивою булавкой находилъ прелести почти столько же, сколько въ гвардейскомъ мундирѣ.

Это обстоятельство болѣе другихъ побудило его къ переходу въ гражданскую службу. Переходъ состоялся. Галстуки и булавки были куплены, рубашки сидѣли отлично, фракъ былъ идеаленъ, а служба министерства была такъ же легка какъ куреніе хорошихъ сигаръ. Тутъ Россія стала къ графу Прокопію въ отношенія еще болѣе фамиліарныя, а камеръ-юнкерскій мундиръ придалъ этой фамиліарности то что Французы называютъ beaucoup d’applomb.

Кстати подоспѣла крестьянская реформа. Графъ поѣхалъ въ деревню, и окунулся въ міръ о которомъ зналъ только по слухамъ что живутъ тамъ какіе-то мужики, а мужики эти des крѣпостные и не совсѣмъ счастливы. Изъ деревни онъ поѣхалъ въ губернскій городъ: тамъ узналъ что такое губернаторъ и что такое губернскій крестьянскій комитетъ; съ тѣмъ и другимъ познакомился за обѣдами. Губернаторская власть ему поправилась, въ особенности потому что губернаторъ вездѣ предсѣдалъ, имѣлъ жандарма въ передней, и могъ говорить все что хотѣлъ, съ полнымъ убѣжденіемъ что говоритъ хорошо и что всѣ его слушаютъ.

Все это вмѣстѣ побудило его сказать себѣ: mon cher Proсоре, ты долженъ быть губернаторомъ! И вотъ, о удивленіе, графъ Прокопій толкуетъ о крестьянскомъ вопросѣ ничуть не застѣнчивѣе самого губернатора; слова: надѣлъ, усадьба, огородъ, тягло такъ и льются изъ него безъ зацѣпки одно о другое; онъ управляется съ ними съ такою же легкостью съ какою три года назадъ опредѣлялъ различіе между абиссинскимъ и пата* гонскимъ на въ балетѣ, только послѣднее онъ мило и сладострастно подпѣвалъ на ухо разнымъ тайнымъ совѣтникамъ, а первыя онъ выливалъ съ достоинствомъ и важностью предъ членами крестьянскаго комитета На пути въ Петербургъ, графъ Прокопій рѣшилъ важный вопросъ: онъ созналъ себя эмансипаторомъ и довольно либеральнымъ.

Затѣмъ на первой по возвращеніи мазуркѣ графъ Прокопій сѣлъ такъ что за нимъ двѣ вліятельныя дамы могли слушать его рѣчи, и пока дама съ которою онъ танцовалъ выслушивала съ безмолвнымъ пораженіемъ всѣ провинціальные очерки графа Прокопія, сзади сидѣвшія вліятельныя дамы слушали en connaissance de cause, ничему не удивлялись по принципу, а къ концу мазурки рѣшили что графъ Прокопій Подаетъ великія надежды, и что такого человѣка надо и пуссировать и муссировать.

Черезъ три дня, графъ Прокопій сидѣлъ въ гостиной этихъ двухъ дамъ, и ораторствовалъ, между тремя и четырьмя часами, о судьбахъ Россіи, о помѣщикѣ каковъ онъ былъ во дни оны, объ администраціи вообще, и о министрѣ своемъ въ особенности. Отвѣчалъ онъ на всѣ вопросы съ изумительною полнотой, и доказавъ этимъ дамамъ что эмансипація давно уже имъ вся передумана и рѣшена во всѣхъ подробностяхъ и что après tout le «выкупъ» единственное средство выйти изъ нея съ честью и славой, графъ Прокопій всталъ и уходя понялъ что великія надежды имъ поданныя начинаютъ оправдываться съ быстротой молніи.

Черезъ семь дней послѣ этого, графу Прокопію предложили быть вице-директоромъ гдѣ-то. Онъ задалъ себѣ вопросъ: не слишкомъ ли это мало? но все-таки принялъ и вступилъ въ должность съ тѣмъ неглиже въ отвагѣ и рѣшимости которое даже на директора произвело впечатлѣніе весьма пріятное.

Пріятное это впечатлѣніе директора продолжалось не долго. Директоръ испыталъ непріятное впечатлѣніе смерти, а графъ Прокопій получилъ пакетъ, изъ котораго узналъ о своемъ повышеніи. Онъ улыбнулся и принялъ это повышеніе съ тѣмъ же чувствомъ съ какимъ Юрій Цезарь принялъ титулъ императора! Когда же ему сказали что въ какой-то гостиной, кто-то скептически отнесся къ его способностямъ, графъ Прокопій улыбнулся презрительно и сказалъ: «les jugements des. hommes sont comme eux, toujours injustes et toujours malveillants», а въ другой разъ пожалъ плечами и произнесъ: «errare hum an um est.»

Графъ Прокопій женился, кругъ дѣятельности его расширился, онъ сталъ особой. И вотъ однажды, въ разговорѣ въ одной изъ петербургскихъ гостиныхъ большаго свѣта, онъ сообщилъ что отлично знаетъ Россію, ибо изучилъ ее во время сдѣланнаго имъ объѣзда въ теченіе семнадцати дней. Какъ подобаетъ интеллектуальному человѣку, графъ писалъ свои путевыя замѣтки, и писалъ ихъ въ формѣ писемъ своему полупріятелю и полуподчиненному. Счастливый случай сдѣлалъ насъ обладателями этихъ писемъ. Убѣдивши графа въ томъ что это сокровище бросаетъ новый свѣтъ на Россію, напоминаетъ собою замѣтки Токвиля объ Америкѣ, и безъ сомнѣнія будетъ способствовать къ развитію науки отечествовѣдѣнія, мы получили позволеніе эту переписку предать гласности.

I.

Москва, прямо съ желѣзной дороги, 16го (17го) мая.

И такъ я уѣхалъ? Но зачѣмъ? Ma foi je me suie laissé dire что въ Россіи что-то произошло новаго и что après tout надо составить себѣ о ней цѣльное и единое представленіе! Итакъ я призванъ взглянуть sur ce pays, которому (pays муж. рода) судьба дала названіе Россіи. Закрываю глаза и вижу сію страну развалинъ и опустошенія, о которой нѣсколько журналистовъ и нѣсколько Русскихъ, никогда не видѣвшихъ вблизи цивилизаціи въ Европѣ, говорятъ какъ о народѣ перерождающемся для великаго будущаго. Странная фикція, грустная иллюзія. Не будь я ce que je suis, я бы могъ, не выходя изъ моего кабинета, написать все что увижу, и сочинить цѣлый трактатъ о государствѣ Россійскомъ и о его судьбахъ! Но я ѣду, и если новаго ничего не увижу, виноватъ буду не я!

Проводивъ меня, задали ли вы себѣ вопросъ который мнѣ пришелъ въ голову въ ту минуту когда поѣздъ трогался: множество народа, толпившееся на дебаркадерѣ, публика ли, или просто толпа? Публика въ Европѣ вѣдь единица, иногда пассивная, иногда активная; но у насъ? Qu’en pensez vous? У насъ, сколько мнѣ кажется, эта толпа вездѣ и всегда весьма не кстати; въ дорогѣ вообще еще болѣе чѣмъ гдѣ-либо, ибо мѣшаетъ думать, наблюдать и сосредоточиваться; вотъ почему, да извинитъ мнѣ русская публика, я сѣлъ въ особо приготовленное для меня отдѣленіе! Какъ люди наивны! Встрѣтилъ на дебаркадерѣ А. Н., который узнавъ зачѣмъ я ѣду и куда я ѣду, предложилъ мнѣ свои услуги, увѣряя что имѣетъ много свѣдѣній о Россіи. Я улыбнулся въ отвѣтъ на такое предложеніе, но такъ чтобъ онъ могъ понять что есть люди которые въ этихъ услугахъ могутъ и не нуждаться. Но чтобъ его не обидѣть и pour sauver les apparences, я обѣщался его выслушать и даже прибавилъ что эти свѣдѣнія для меня — неоцѣнимое сокровище. И сдержалъ слово.

Между двумя большими станціями, пригласилъ въ свой вагонъ А. Н. для разговора. Нашелъ его, какъ многихъ — полнымъ иллюзуарныхъ свѣдѣній о Россіи! "Вы, подъ вліяніемъ всего что видите и слышите, живя въ Россіи, составили себѣ пристрастныя убѣжденія, « сказалъ я ему. Бѣдные такіе люди! какъ легка надъ ними побѣда мысли! Vale! Пишите и пишите!

II.

18го мая, Москва.

Я въ Москвѣ, но Москва не во мнѣ. Знаете что сіе значитъ? Что я смѣю не любить Москвы: тамъ черезчуръ силенъ запахъ тулупа, а отъ него до Азіи не далеко. Въ то же время я нашелъ что есть что-то претендующее на дикую свободу, что мнѣ не нравится въ движеніяхъ людей, въ ихъ образѣ мыслей и въ ихъ рѣчахъ.... Удивлялись тому что я въ Москвѣ, но еще болѣе удивились тому что я призналъ нужнымъ поѣхать по Россіи, съ тѣмъ чтобъ ее изучить. Тѣмъ которые удивлялись, я далъ понять что дѣлаю это изъ снисхожденія къ нѣкоторымъ нуждамъ которыя у насъ находятъ своевременнымъ призвать общественными. Люди офиціальные показались мнѣ corrects, люди не офиціальные или слишкомъ красными или слишкомъ мало Европейцами; слово Россія и Русскій у нихъ черезчуръ часто нау языкѣ! Это признакъ несомнѣнный того что главное вмѣстилище болѣзни носящей имя — національная политика — есть Москва. Нѣмецъ въ Москвѣ se sent mal à son aise, тогда какъ у насъ въ Петербургѣ онъ и всякій представитель образованнаго Запада чувствуютъ что имъ воздаютъ должное. Пора Москвѣ испытывать благодѣтельное гуманитарное и гуманизирующее вліяніе желѣзныхъ дорогъ. Мнѣ сказали впрочемъ что ожидать этого трудно ибо движеніе къ Москвѣ изъ Россіи сильнѣе чѣмъ изъ Москвы въ Петербургъ. Жаль что не наоборотъ.

Обѣдалъ въ клубѣ. Обѣдъ хорошъ. Отклонилъ всякое чествованіе моего присутствія, какъ гостя. Признаюсь что недовѣріе къ языку Москвичей было причиной сего отказа. Москва слиткомъ живетъ нараспашку, а потому не сознаетъ отчетливо что можно и чего нельзя сказать.

Ея старички ѣдятъ много, надѣваютъ на себя салфетки съ подбородка; слышатъ дурно, похожи на крѣпостниковъ, хотя въ сущности замерзли въ дорогѣ, кто между 30мъ и 40мъ, кто между 40мь и 50мъ годомъ нашего вѣка. Они всегда отдѣльно обѣдаютъ отъ людей средняго возраста и тщательно осматриваются чтобы какъ можно дальше быть отъ людей молодыхъ. Они ищутъ робко лукаваго взгляда крѣпостнаго слуги кругомъ себя и грустятъ о томъ что его нѣтъ.

Средніе возрастомъ люди не имѣютъ ни нашей умѣренности, ни нашего умѣнья лавировать между двумя крайними точками — либерализмомъ и консерватизмомъ; это неумѣнье я приписываю тому что они въ Москвѣ, куда звуки нашего камертона доходятъ гораздо слабѣе. Есть люди серіозно говорящіе о земствѣ: ils en sont encore là! эти люди не читали, разумѣется, ни Маколея, ни Токвиля, и не видали вблизи ни Франціи, ни Англіи! Они мечтаютъ о политической роли какого-то сословія именуемаго образованнымъ; другіе называютъ это сословіе — землевладѣльцами. Эти люди выпытывали отъ меня мои взгляды. Я далъ имъ понять себя настолько чтобы не было большой рѣзкости между ихъ фикціями и моими убѣжденіями. Они очень удивлены были, поражены даже тѣмъ что въ иныхъ вопросахъ я очень либераленъ, и держусь принципа laissez-faire; но сказалъ имъ прямо и ясно что внѣ аристократическаго элемента не признаю никакого передоваго движенія прочнымъ. Я особенно желалъ высказать это краеугольное мое воззрѣніе, такъ какъ обращался къ слушавшимъ меня двумъ, тремъ руссофиламъ или славянофиламъ, которые изъ народа дѣлаютъ основу и сущность соціальнаго положенія Россіи.

Молодыхъ людей мнѣ было жаль; они готовятъ себѣ грустные дни въ будущемъ. Для нихъ не существуетъ ни срока службы, ни почтенной личности, ни авторитета мыслителей исторіи всемірной цивилизаціи; они считаютъ себя равными намъ съ вами и какъ будто анализируютъ то что мы говоримъ. Все это не обѣщаетъ много хорошаго. Если отъ меня зависѣло, я все бы сдѣлалъ чтобы отвлечь молодежь отъ политики, даже поощрялъ бы долга и кутежъ. Лучше видѣть ихъ въ похмѣльѣ отъ вина, чѣмъ въ опьяненіи отъ собственныхъ рѣчей и бредней. Въ Москвѣ есть купцы съ образованіемъ, во безъ цивилизаціи! Они тоже тянутъ національную ноту. Явленіе это ново! Намотайте его себѣ на усъ. Vale!

III.

Отвѣть на письма I и II.

Петербургъ.

Ваше сіятельство,

Вчера и пыльче имѣлъ удовольствіе получить ваши два дорогія письма, отъ 17го и 18го мая, на которыя спѣшу отвѣтить.

Поистинѣ вы совершаете хорошее дѣло! Всѣ ѣдутъ отдыхать по дачамъ и за границу, а вы ѣздите по Россіи съ тѣмъ чтобъ ее изучать, когда притомъ такъ Хорошо ее знаете!

На вашъ вопросъ о публикѣ не знаю что сказать? Единства у насъ вообще мало между людьми; оттого-то, какъ вы изволили замѣтить, у насъ много людей иногда собирается въ извѣстномъ мѣстѣ, во это множество не есть публика. И слава тебѣ Господи что такъ!

Прелодитично изволили поступить съ А. Н.; ужь гдѣ ему соваться со свѣдѣніями о Россіи!

Въ Москвѣ я никогда не былъ, но думаю, какъ вы, что она ничѣмъ особенно не замѣчательна, и что Нѣмцамъ тамъ дѣйствительно не такъ хорошо какъ у насъ. Но дастъ Богъ желѣзныя дороги помогутъ желанію вашего сіятельства насчетъ Москвы осуществиться.

Гдѣ ей читать какого-нибудь Маколея или Токвиля, помилуйте, когда еле-еле можетъ справиться съ своимъ земствомъ. Воображаю какое удивленіе, скажу больше, благоговѣніе возбудили взгляды ваши: уже это одно такая значительная польза! Да! нельзя не жалѣть молодыхъ людей; вотъ и здѣсь подчасъ вижу такихъ которые осмѣливаются разсуждать насчетъ самыхъ почтенныхъ Лицъ; ужь видно вѣкъ такой. Какъ вѣрны послѣднія ваши отроки, насчетъ того что лучше видѣть молодежь въ похмѣльѣ отъ вина, чѣмъ въ опьяненіи отъ собственныхъ мыслей. Я всегда говорю что всякія собственныя мысли, у молодыхъ въ особенности, не что иное какъ вино, которое или опьяняетъ, или одуряетъ, и въ обоихъ случаяхъ вредно и опасно.

Что сказать вамъ о насъ грѣшныхъ? Какъ ваше сіятельство уѣхали, стало грустно, но можете быть увѣрены что духъ вашъ вездѣ и во всемъ пребываетъ съ нами. Вездѣ кругомъ, слава Богу, тихо, толковъ какихъ-нибудь особенныхъ не слыхать. Вчера встрѣтилъ лишь князя II., но особеннаго ничего они не сказали. Если будутъ дѣда деликатныя или такія которыя требуютъ общихъ политическихъ соображеній, отложу ихъ до пріѣзда вашего сіятельства.

Вы спрашиваете меня что говорятъ о вашей поѣздкѣ? Кромѣ отзывовъ уважительныхъ и слѣдовательно хорошихъ, ничего не слышно; газеты пока молчатъ. Впрочемъ оказывали мнѣ что въ клубѣ были разныя шуточки насчетъ этого: такъ напримѣръ В. увѣрялъ что будто бы цѣль вашей поѣздки — узнать не говоритъ ли кто-нибудь лучше васъ въ Россіи. Но вѣрьте, ваше сіятельство, это только одна зависть: всѣмъ не угодишь.

Жена, дѣти, всѣ чтущіе ваше сіятельство и я первый изъ нихъ кланяемся съ преданностью.

IV.

Москва, 19го мая.

Былъ на обѣдѣ у Г. Цѣль этого обѣда была доказать мнѣ что есть дѣятели земства. Ихъ было, кажется, четыре; и другъ на друга удивительно хмурились. Наивность во всемъ и изумительная самоувѣренность — ихъ отличительныя черты. Они говорятъ о хлѣбныхъ магазинахъ, о земскихъ школахъ, о земскихъ банкахъ, какъ говорятъ у насъ въ Петербургѣ о вопросахъ изъ области всемірнаго интереса; они думаютъ что всякій изъ насъ ничѣмъ другимъ не озабоченъ какъ пустяками изъ земскаго хлама, и что нельзя быть Русскимъ, не зная что въ Подольскѣ магазины въ порядкѣ, а въ Вереѣ земство нуждается въ банкѣ! Въ этомъ ихъ наивность. Мнѣ было ихъ жаль! Они въ полномъ убѣжденіи что открыли Америку, повозившись три года въ своихъ управахъ и собраніяхъ. Слова: народное благо, общественный интересъ начинаютъ и кончаютъ каждую фразу. Въ этомъ ихъ изумительная самоувѣренность. Us ont l’air de nous avoir pris ce que noos leur avons donné, c’est le plus grand de leur ridicule.

Въ отвѣтъ на ихъ краснорѣчіе о школахъ, о потребностяхъ въ кредитѣ, объ улучшеніи крестьянскаго быта, я поставилъ вопросъ прямо и точно, и такъ точно что очевидно ихъ озадачилъ и отвѣта не получилъ. Изъ этого заключилъ что узнавать Россію с’st presque de la uaiveté (почти наивность): надо прежде еще ее учить понимать тѣ вопросы которые мы ей задаемъ и изъ которыхъ слагается наука ея управленія. Вопросъ былъ слѣдующій: Гдѣ кончается фикція и начинается фактъ въ области земства& Другими словами: гдѣ земство дѣлаетъ и гдѣ оно думаетъ что дѣлаетъ? Когда маѣ говорятъ про сельскую шкоду, я спрашиваю про кабакъ, и когда узнаю что кабакъ есть, я спокоенъ, ибо знаю что школой завершается фикція, а кабакомъ начинается фактъ. Вотъ какъ à la rigueur изучаютъ государственную жизнь народа, оказалъ я имъ въ заключеніе.

Въ концѣ обѣда, я задалъ другой вопросъ тѣмъ которые показались мнѣ умнѣе; Крестьянское сословіе, есть ли оно активное или пассивное орудіе той тенденціозности въ оспариваніи у администраціи ея моральнаго и матеріальнаго авторитета которая есть отличительная черта корпоративнаго единенія всякаго земства? Вопросъ сей раздѣлилъ призванныхъ къ отвѣту на два лагеря: одни очень наивно отвергли присутствіе всякой будто бы тенденціозности въ земствѣ и сдѣлали намъ честь назвать себя помощниками и сотрудниками правительства; другіе, вѣроятно не понявъ вопроса, ont fait volte face (свернули внезапно) и начали мнѣ повѣствовать о какомъ-то политическомъ тактѣ мужиковъ и умѣньи ихъ обсуждать земскіе вопросы въ средѣ земства. Само собою разумѣется что 19е февраля и все что съ этимъ datum immortale связано, играло главную роль въ апологіи крестьянъ, какъ политическихъ дѣятелей. Болѣе и такъ-сказать глубже я окунулся въ Москву за этимъ обѣдомъ. Люди говорившіе, казалось мнѣ, живутъ въ счастливомъ забвеніи и того что мы въ Петербургѣ наживаемъ сѣдину заботами о благѣ Россіи, но Россіи не какъ, а какъ государства Европы, и того что всѣ эти вопросы перебывала во всѣхъ умахъ европейскихъ мыслителей а народовъ. Они рѣшаютъ вопросы и не любопытствуютъ знать рѣшали ли мы ихъ, рѣшила ли ихъ Европа. Каждый говорунъ за интересы земства считаетъ себя или маленькимъ Петромъ Великимъ или, какъ я сказалъ, маленькимъ Колумбомъ.

Москва представляется мнѣ средоточіемъ всѣхъ умственныхъ шалостей Россіи. C’est l’enfant chéri et l’enfant terrible des gens de la province, qui abusant de leur ignorance, s’est arrogé le droit de parler politique en leurs nome.

Впрочемъ пускай себѣ шалитъ она на здоровье, лишь бы намъ съ вами не мѣшала!

Вообще все то что я въ Москвѣ слышалъ отъ такъ-называемыхъ „умныхъ русскихъ людей“ раздѣлилось въ умѣ моемъ на двѣ категоріи. Въ первую входитъ то что въ своей сущности я уже зналъ, но зналъ съ большимъ безпристрастіемъ и большею многосторонностью чѣмъ знаютъ они въ Москвѣ, грѣша всегда пристрастіемъ къ тому что они называютъ интересами края, а что au fond есть не что иное какъ непомѣрныя требованія среды не достаточно озаренной лучами западнаго солнца. Ко второй категоріи я отношу то чего я не зналъ и что мнѣ говорено было съ цѣлью чтобъ я узналъ. Вотъ здѣсь-то я нашелъ умы этихъ народныхъ дѣятелей бѣдными, Жиденькими, болѣзненно раздражительными и черезчуръ крикливыми. Я кое-что узналъ, но ничему не научился; ничто не поколебало моего политическаго катехизиса, ничто не измѣнило ни на іоту моихъ познаній о Россіи. Я имъ доказываю абсолютную несостоятельность волостнаго суда, какъ учрежденія дисгармонирующаго съ общимъ настроеніемъ государственнаго правосудія, а они мнѣ разказываютъ какія-то чудеса про такой-то или другой волостной судъ. Я требую отмѣны этого учрежденія, съ точки зрѣнія государственной необходимости, то-есть государственнаго разума, а они говорятъ о какихъ-то заявленіяхъ сдѣланныхъ крестьянами въ пользу предоставленія имъ права на судъ мировой, etc. etc.

Что изъ такихъ примѣровъ вывести? Одно лишь: вторая категорія того что мнѣ было говорено не есть что-либо для меня новое въ существѣ своемъ: это только видоизмѣненныя формы давно извѣстнаго, робкіе приступы къ предметамъ съ которыми мы обращаемся смѣло, это проявленія неумѣнья подходить къ вопросамъ и представлять ихъ въ надлежащемъ свѣтѣ, однимъ словомъ, это дѣтство и отрочество того человѣка который достигаетъ совершеннолѣтія и зрѣлости, когда изъ узкой рамки національнаго дѣятеля выступаетъ на широкое поприще всемірнаго мыслителя.

V.

Между Москвой и К., 20го 21го мая, деревня, волость, община, крестьянское самоуправленіе, и т. д.!

Переходъ, повидимому, рѣзкій отъ Москвы къ деревнѣ, во всей ея неблаговидной наготѣ, навелъ на меня грусть, потому что я съ усиліями искалъ этой рѣзкости и не нашелъ ее!

Русская деревня вообще показалась мнѣ картиной втораго акта той комедіи которой первый актъ я видѣлъ въ Москвѣ. Тамъ завязка, тамъ группа дѣйствующихъ лицъ, говорящихъ и дѣйствующихъ для того чтобы подготовить зрителя къ необходимости признать жизнь въ картинѣ втораго дѣйствія, и въ тѣхъ лицахъ которыя, подъ новымъ именемъ „крестьянъ“ имѣютъ значеніе общественной силы не въ себѣ, но въ томъ что имъ приписываютъ Москва и Москвичи.

Занавѣсъ втораго акта поднялся на той станціи желѣзной дороги гдѣ я вышелъ чтобы навѣстить графа NN. и исполнить одну изъ важнѣйшихъ задачъ моего труда, взглянуть на крестьянскій бытъ, рѣшить самому на чьей сторонѣ правда, на той ли которая признаетъ крестьянскій бытъ быстро иду» щамъ внизъ, или на той которая съ умиленіемъ видитъ его восходящимъ вверхъ.

Увидѣлъ исправника, увидѣлъ посредниковъ, увидѣлъ и человѣкъ пятъ молодцовъ, въ которыхъ узналъ волостныхъ старшинъ, по медалямъ на груди, но не по выраженію благороднаго сознанія своего достоинства, присутствіе коего признаю атрибутомъ всякаго Образованнаго представителя власти. Эти пассивные агенты власти, съ азіатскимъ поклономъ ниже пояса, поднесли мнѣ хлѣбъ-соль. Я принялъ его въ руки, и поднявъ, спросилъ ихъ: "какъ по вашему, хлѣбъ этотъ, испеченный вольными руками, изъ вольной муки, вкуснѣе того хлѣба который пекли вы десять лѣтъ назадъ? Ихъ «какъ можно» показалось мнѣ такъ же натянутымъ какъ титулъ «ваша свѣтлость», которымъ они меня величали!

Исправникъ показался мнѣ представителемъ значительнаго прогресса въ мірѣ нашей внутренней администраціи. Въ любомъ городѣ Германіи, Франціи и даже Англіи, фигура его была бы на мѣстѣ въ этомъ званіи.

Посредники показались мнѣ тѣмъ что они есть — лишними!

Въ былое время они были дѣйствительностью, когда они разрѣшали матеріальную задачу на нихъ возложенную. Теперь они фикція, представители какой-то принудительной опеки, съ нравственнымъ вліяніемъ на крестьянъ какъ предлогомъ, и съ жалованьемъ какъ причиной! То и другое обращаетъ ихъ въ защитниковъ quand même идеи возрожденія крестьянъ.

Они начали было меня въ томъ увѣрять, но я съ перваго же слова далъ имъ понять что изслѣдованіе вопроса что такое русскій крестьянинъ послѣ десяти лѣтъ свободы — произвожу самъ, и въ подсказываніи и внушеніяхъ не нуждаюсь.

Послѣ посредниковъ очередь дошла до старшинъ. Сперва я призналъ нужнымъ поговорить съ ними en maese. Я задалъ имъ три вопроса: 1) чѣмъ отличается нынѣшняя власть надъ крестьянами отъ помѣщичьей? 2) признаютъ ли они, старшины, въ себѣ двойственность власти — власть физическую и нравственную? и 3) сознаютъ ли они различіе между общественнымъ и административнымъ началами?

На всѣ три вопроса, я получилъ отвѣты изъ которыхъ заключилъ что или они меня не поняли или, что вѣроятнѣе, не хотѣли понять. Въ особенности понравился мнѣ отвѣтъ одного изъ старшинъ на первый вопросъ: «какая власть, батюшка; класть власти розъ», et rien de pins. Старшины не развиты для своей должности, вотъ фактъ несомнѣнный.

Три другіе вопроса я отнесъ къ матеріальному быту крестьянъ вообще. «Улучшился ли бытъ крестьянина?» спросилъ я; Отвѣтъ былъ: "какъ же, батюшка; у хорошаго крестьянина и «хозяйство хорошее.» — «А у дурнаго?» спросилъ я. "Ну, а у «дурнаго и хозяйство послабѣе.» — "Сколько крестьянинъ «имѣлъ годоваго дохода до 1861 года и сколько теперь?» былъ второй мой вопросъ. Отвѣтъ простъ: «А не ровно, батюшка, какъ у кого.» — «Какую роль играютъ деньга въ экономіи „крестьянина?“ — третій вопросъ. Бѣднягамъ онъ показался такъ докъ, что отвѣта уже не послѣдовало никакого.

Такъ какъ степень матеріальнаго благосостоянія измѣряется всего вѣрнѣе степенью умственнаго развитія, то изъ жалкихъ и жидкихъ отвѣтовъ старшинъ я не могъ не заключить что хозяйство и экономическій бытъ крестьянъ laissent beaucoup à désirer (заставляютъ еще многаго желать). Если таковы старшины, власть самоизбранная этимъ бытомъ, то каковы же должны быть ихъ избиратели, la masse, le peuple или „народъ“, говоря языкомъ нашихъ національны» политиковъ?

Замѣчательна отличительная черта народа — попрошайничество. Едва я кончилъ мои вопросы, и этимъ, такъ-сказать, устроилъ фактическую связь между сими жалкими представителями народа и мною, какъ трое изъ нихъ подошли ко мнѣ поближе, приняли традиціонную позу просителей и начали излагать предо мною свою покорнѣйшую просьбу о томъ чтобы по случаю неурожая въ какихъ-то деревняхъ, съ нихъ не брали платежей за это полугодіе. "Je t’ai bien reconnu là, mon cher peuple Russe, " подумалъ я, и воспользовался этимъ случаемъ чтобы оказать имъ приблизительно слѣдующее: «Господа старшины! Какъ ступень той власти которая управляетъ всею Россіей, вы должны понять что всякая просьба съ вашей стороны пріобрѣтаетъ въ глазахъ массы значеніе правительственнаго дѣйствія. Сила правительства зиждется на повсемѣстномъ единообразіи въ осуществленіи его видовъ и примѣненіи его мѣропріятій; деревни суть ничтожные атомы цѣлаго именуемаго государствомъ, но въ то же время суть винты имѣющіе цѣлію скрѣплять тотъ или другой рычагъ всего механизма; ослабить малѣйшій винтъ, значитъ произвести безпорядокъ, а безпорядокъ въ малѣйшей части государственнаго механизма производитъ нарушеніе порядка и гармоніи въ цѣломъ. Неурожай печальное событіе, я это признаю вмѣстѣ съ вами; но что же дѣлать? изъ-за него нарушать порядокъ управленія нѣтъ возможности; обратите производительныя ваши силы съ земли, когда она неблагодарна, къ такимъ источникамъ которыхъ доходъ менѣе зависитъ отъ Зевеса и Феба! Идите къ своимъ очагамъ, живите благополучно, управляйте строго и мудро, и прежде всего ломайте что гарантировать исправность платежей — есть первая а главная ваша обязанность, какъ представителей власти.» Слово: «слушаемъ, батюшка», и низкій поклонъ отвѣтили маѣ на мои слова. Посредникъ подошелъ ко мнѣ поближе и началъ было излагать мнѣ свои соображенія о неудобствѣ сроковъ платежей, о затрудненіяхъ ко взысканію недоимокъ и проч. Еще немного, и дошелъ бы до того что сталъ бы мнѣ доказывать что крестьянинъ слишкомъ много платитъ, а мы платимъ слишкомъ мало, во я остановилъ его на дорогѣ и сказалъ ему: "Почтеннѣйшій, знаете какой главный недостатокъ, не васъ лично, во вашего корпоративнаго индивидума? это то что вы гораздо болѣе защитникъ крестьянъ чѣмъ агентъ правительства; вотъ почему не удивляйтесь тому и не сердитесь на насъ, когда узнаете что мы, Петербуржцы, подаемъ голосъ за безусловное ваше уничтоженіе. Согласитесь что если должны быть защитники крестьянъ въ лицѣ правительственныхъ агентовъ, то простая справедливость требуетъ чтобы были ipso jure и — защитники дворянъ. Затѣмъ, судите сами чѣмъ бы сдѣлалось правительство, еслибы въ каждомъ агентѣ своемъ оно находило не своего защитника, а защитника той или другой части государства. Но оставимте безплодную почву мѣстныхъ соображеній, « сказалъ я, „и перейдемъ къ вопросамъ болѣе практически государственнымъ. Что вы думаете насчетъ переселенія крестьянъ?“ спросилъ я ихъ, настолько вопросительно чтобы показать имъ видъ человѣка нуждающагося въ ихъ свѣдѣніяхъ. Каково было мое удивленіе когда одинъ изъ нихъ, тотъ самый который такъ бойко и много рѣчисто я оказывалъ мнѣ» что наши законы о платежахъ и податяхъ законы драконовскіе, отвѣчалъ мнѣ eans la moindre vergogne: "Да ничего мы не думаемъ; это вопросъ кабинетный, а не практическій. — «Такъ вы отвергаете фактическое значеніе вопросовъ кабинетныхъ?» спросилъ я. Другой, поощренный неприличною выходкой перваго посредника, поспѣшно отвѣтилъ: «Совершенно.» — "Напрасно, « сказалъ я имъ, „кабинетъ относится къ практикѣ какъ солнце къ землѣ и другимъ планетамъ: какъ солнце концентрируетъ и децентрируетъ свѣтъ и теплоту, безъ которыхъ жизнь земли немыслима, такъ и кабинетъ; не отъ земли приходитъ первоначальный лучъ къ солнцу, а отъ солнца къ землѣ; такъ точно и во взаимныхъ отношеніяхъ кабинета и практики: изъ кабинета исходитъ первоначальная мысль на практическую почву, и уже отъ практической почвы возвращается къ кабинету, какъ къ центру; вотъ почему когда я васъ спрашиваю о переселеніи, это доказываетъ что такой вопросъ есть, а если онъ есть, то объ немъ надо имѣть то или другое мнѣніе.“

По лицу и» я увидѣлъ que j’ai touché juste. Изъ всего что они мнѣ сказали объ этомъ вопросѣ я узналъ не много: мысль что переселеніе никогда не должно быть вопросомъ государственнымъ въ его цѣльности, а должно разрѣшаться на мѣстѣ съ помощью извѣстнаго ассигнованнаго каждой губерніи кредита — невѣрна. Прежде всего необходимы общія соображенія, общія мѣры и общія законоположенія, дабы случайностей, пробѣловъ и непредвидѣнныхъ затрудненій не было.

На мой вопросъ: отчего есть недоимки, оттого ли что исправники дурно взыскиваютъ платежи, или оттого что крестьяне дурно платятъ? господа посредники пропѣли мнѣ длинную пѣсню опять же о разныхъ мѣстныхъ будто бы причинахъ мѣшающихъ платить исправно; изъ этой пѣсни, со множествомъ арій и варіантовъ, я понялъ одно: что, какъ всегда, виноваты мы, чиновники, а не бѣдные эти крестьяне; такъ что, почти выведенный изъ терпѣнія, я не могъ не сказать имъ: да оставьте господа, прошу васъ, наигрываніе на одну и ту же тему мѣстныхъ условій, причинъ и явленій; изучать вопросы государственные на мѣстѣ, вовсе не значитъ узнавать какъ живется Сидору или Карлу, какой армякъ носитъ Семенъ, какой Кондратій: синій или сѣрый, а напротивъ, это значитъ мѣстныя соображенія приводитъ къ общимъ. Дѣло не въ томъ какъ бы поменьше платить Карлу или Антону, а въ томъ какъ бы Карла и Антона заставить непремѣнно платить. Дѣло не въ томъ хорошо ли живется тому же Карлу, а въ томъ какими общими чертами, безошибочно вѣрными, ознаменовался новый крестьянскій бытъ.

Потомъ мы перешли къ вопросу объ общинѣ и круговой порукѣ. Какъ я и ожидалъ, j’ai trouvé dans ces gens l’expression fidèle de leur couleur. Они готовы стоять за общину, подъ предлогомъ что это учрежденіе народное и историческое, а въ сущности потому что въ ихъ воображеніи община является какою-то силой независящею отъ Петербурга, а въ то же время осуждаютъ круговую поруку, подъ предлогомъ что она разорительна для хорошихъ хозяевъ и несправедлива, а въ сущности потому что она обезпечиваетъ интересы казны! Старую лису, какъ меня, не обманешь; я вижу насквозь не то что говорятъ мнѣ, а то что скрывается подъ обманчивыми формами кругло складываемыхъ рѣчей.

На ихъ разглагольствованія я отвѣтилъ: «нѣтъ, господа, я мнѣнія совершенно противоположнаго, и желалъ бы очень, чтобы вы имъ прониклись. Что до общины, то это одряхлѣвшая форма соціальной безиндивидуальности, сожитія безсознательнаго въ массѣ, дисгармонирующаго вполнѣ съ задачей времени индивидуальнаго развитія. Круговую же поруку, какъ мѣру обезпечивающую исправное поступленіе платежей, я признаю необходимою. Киргизская степь и плательщики на Руси — одно и то же; на сознаніе долга платить разчитывать мы не можемъ ни здѣсь, ни тамъ, слѣдовательно должны себя обезпечивать мѣрами въ принципѣ несправедливыми, но въ силу государственной необходимости безусловно нужными.»

На первый разъ наблюденій бы довольно: я слегка утомился.

Какое счастье, подумалъ я, что я не министръ, всѣ эти народы m’auraient foit cent fois mourir d’une maladie de foie. Въ коляскѣ возлѣ графа NN, хотя и среди полей, все же чувствовалъ себя какъ бы ближе къ Европѣ, ибо графа NN знаю за человѣка вполнѣ образованнаго. Куря хорошія сигары, мы говорили очень оживленно о томъ что такое нынѣшнее хозяйство помѣщика.

Мысли графа показались мнѣ остроумными и вѣрными. По его мнѣнію, всѣ хозяйства можно раздѣлить на три главныя категоріи. Первая категорія идеальныхъ хозяйствъ: это тѣ гдѣ преданіе розогъ и другихъ почтенныхъ по своей вразумительности средствъ не утратили свою впечатлительную силу, и гдѣ съ хорошимъ Нѣмцемъ-управляющимъ, à la rigueur, можно вести дѣло удовлетворительно.

Вторую категорію хозяйствъ составляютъ тѣ мѣстности гдѣ народъ начинаетъ образовываться. Кому сія истина не вѣдома? Образованіе народа — это экономическое бѣдствіе для помѣщика. Наконецъ третью категорію составляютъ имѣнія гдѣ доселѣ остались, Богъ знаетъ какъ и почему, мировые посредники перваго призыва, дѣти той большой когорты Робеспьеровъ, безъ которыхъ будто бы улучшеніе мужицкаго быта не могло совершиться.

Мы ѣхали между полями. Знаете что я испытываю, оказалъ я графу, когда гляжу на эти поля, что-то въ родѣ тоски, fangaisse de Pimpuissance à faire de tout ce qui m’entoure un terrain fertile et digne du beau nom de terre Européenne.

Изъ полей мы въѣхали въ паркъ графа: ощущеніе тѣни деревъ мнѣ было особенно пріятно; мнѣ показалось что это было дыханіе чего-то болѣе цивилизованнаго.

« Замѣтили ли вы одно?» спросилъ меня графъ. «Есть мукики которые смотрятъ въ глаза и не снимаютъ тапокъ?» оказалъ я, угадавъ мысль графа. «Замѣтилъ, какъ видите», оказалъ я смѣясь, «это доказываетъ что у васъ имѣніе второй или третьей категоріи!» Мы засмѣялись оба.