Фальшивая бумажка (Блюммер) — ДО

I.

Дружки.

По безконечной снѣжной равнинѣ тройка бойкихъ лошадокъ весело тащила большую высокую кошеву, покрытую кошмою. Изъ подъ копытъ летѣли комки снѣгу; широкіе полозья оставляли за собою двѣ гладкія сѣроватыя ленты, а изъ подъ кошмы выглядывало не молодое, но еще красивое лицо рѣзко-еврейскаго типа. Путнику, благодаря выдавшейся сѣдой бородѣ, можно было свободно дать лѣтъ около пятидесяти; но морозъ, нарумянивъ щеки, бодрилъ и молодилъ старика, а плутоватые каріе глазки, которые поминутно то раскрывались, то закрывались, еще болѣе придавали жизни длинной, характерной физіогноміи.

— Что-же, ваше почтеніе, на почтовый либо къ дружкамъ? обратился къ проѣзжему пьяноватый ямщикъ, покрытый собачьею ягою съ большими прорѣхами на самыхъ видныхъ мѣстахъ. — Тутъ и есть своротъ на купецкій трахтъ… Кони хорошіе, первый сортъ!

— А ты правду говорилъ, сто семдесятъ верстъ выгадать мозно? въ свой чередъ спросилъ проѣзжій съ выраженьемъ недовѣрія.

— Какъ есть семдесятъ! Коли на Омскій ѣхать — не въ примѣръ дальше будетъ, ваше почтенье… Мнѣ что? — я и на почтовый свезу… Я это вашему почтенью… а мнѣ хоть и обратнымъ ѣхать… Куда ни ѣхать — все прогонъ плати… Мнѣ все ровно.

— Все ровно? отозвался съ усмѣшкою проѣзжій, — коли все было бы ровно — то и горъ не было бы.

— У насъ эвтихъ горъ и нѣтъ! нѣсколько обидчиво отвѣтилъ ямщикъ, не понявъ еврейскаго каламбура. — На то у насъ Бараба! У насъ словно скатерть какой вся дорога, а не то чтобъ какія горы были… На это Богъ миловалъ…

— На это миловалъ, а позалуй до смерти убьютъ, замѣтилъ проѣзжій, стараясь подавить зазвучавшее въ его голосѣ безпокойство.

— На купецкомъ-то трахтѣ? Это шалишь, ваше почтенье. Дружокъ — вѣрный человѣкъ: словно у Бога за пазухой сиди. 'Гутъ всѣ купцы ѣздятъ… Воиновъ Иванъ Ильичъ, Гершевичъ Борисъ Маркычъ… всѣ!

— Борисъ Маркыцъ? Ты Борисъ Маркыца знаесъ?

Ямщикъ пріосанился.

— Какъ не знать — кажинный годъ въ Ирбить ѣздитъ. Хочь жидъ, а почитай чиновника чище будетъ: ты только значитъ лупи, а за прогонъ онъ не стоитъ — богатѣйшій жидъ!

— Онъ сынъ мнѣ, Берка! съ довольной миной сказалъ проѣзжій.

— Вправду сынъ?

— Вправду: онъ Борисъ Маркыцъ, а я — Маркъ Исаицъ.

— Да ты врешь, ваше почтеніе!

— Сто врать — даромъ за это не повезесъ.

Ямщикъ круто покончилъ разговоръ и хлестнулъ тройку. Полетѣли кони, словно разстилаясь надъ землею и пыша паромъ; отъ быстрой ѣзды въ ушахъ слышался свистъ, сливавшійся съ пріѣвшеюся дробью колокольчика. Глухо отдавалась эта дробь въ безукоризненно-гладкой степи, покрытой саваномъ снѣга. Со всѣхъ сторонъ эта степь сливалась съ бѣлесоватымъ небомъ, и не было видно — гдѣ кончалась степь, гдѣ начиналось небо. Самый опытный глазъ не замѣтилъ бы пригорка и куста; самое чуткое ухо не услышало бы другаго звука, кромѣ звяканья колокольчика. Путь лежалъ по той знаменитой. Барабинской степи, что темнымъ пятномъ тянется въ сердцѣ Западной Сибири на пятьсотъ верстъ въ длину, да на полтысячи верстъ въ ширину. Ранней весной и позднею осенью — это широкое море непролазной грязи, по бокамъ которой тянутся непроходимыя тайги, и которое то тамъ, то сямъ прорѣзаютъ громадныя рѣки, разливающіяся на десятки верстъ. Лѣтомъ — это пустыня, пылающая зноемъ и огнемъ, переполненное миріадами комаровъ, мошки и паутовъ. За то, въ концѣ мая и въ началѣ августа, на этой степи та же красота, то же благовоніе, та же благодать, которыя внушили Гоголю его описаніе украинскихъ степей. Только суровѣе, холоднѣе эта сѣверная красавица, короче ей вѣкъ; но ея безконечность едва-ли не величественнѣе украинской шири, для которой все-таки чувствуешь гдѣ-то границу, тогда какъ для Барабы словно конца нѣтъ… А зимой, когда ледъ скуетъ рѣки, когда снѣгъ саженями наляжетъ на нетвердую почву, да когда засвиститъ сибирская пурга, отъ которой днемъ становится такъ же темно какъ въ добрую полночь, — какой могучій, ужасающій видъ имѣетъ Бараба, какой первобытный ревущій хаосъ представляетъ она собою!

Но и на этой степи, верстахъ въ тридцати другъ отъ друга, разбросаны упорнымъ геніемъ человѣка, незамѣтными точками, поселки, села и города. И тутъ, какъ всюду, человѣка не устрашили ни палящій зной, ни леденящій холодъ. Безшабашно-смѣло шелъ въ эту пустыню дерзкій человѣкъ, выбиралъ удобный оазисъ, лѣпилъ землянку, или, притащивъ за сотни верстъ таежнаго лѣса, строилъ домишко; со временемъ тутъ-же появлялись другая и третья избушки — и образовывался поселокъ. Невесело, тяжко было существованіе бѣднаго, заброшеннаго туда люда; но, по русской пословицѣ, «стерпится — слюбится» — и въ наше время по страшной Барабѣ тянется главный сибирскій трактъ, которымъ везутъ товаровъ на мильоны: изъ Китая чай, отъ Ледовитаго океана мягкую рухлядь и кедровый орѣхъ, а изъ другихъ концовъ — медъ, воскъ, серебро, золото и драгоцѣнные каменья.

Вонъ, въ самомъ дѣлѣ, такой поселокъ. Летомъ несутъ къ нему кони, чуя конецъ длинному станку. Вотъ, прежде всего, при самомъ въѣздѣ, жолтое досчатое строенье казенной формы, рѣзко отличающееся отъ другихъ избъ и стоящее отъ нихъ нѣсколько поодаль. Кругомъ обнесено оно высокимъ частоколомъ, также размалеваннымъ невеселою охрою. Это — этапъ для ссыльныхъ. Два раза въ недѣлю подходятъ къ нему за конвоемъ партіи сосланныхъ преступниковъ, человѣкъ въ двѣсти и больше. Впереди, въ кандалахъ, идутъ назначенные въ каторгу; они держатся нѣсколько особнякомъ, словно сознавая свое общественное значеніе. Эта кучка обыкновенно не велика. Далѣе тянутся сосланные на поселенье и на житье, а въ концѣ, на одноконныхъ повозкахъ, ѣдутъ женщины съ дѣтьми. Есть и между послѣдними ссыльныя, но есть много и такихъ, которыхъ только любовь повлекла за провинившимся мужемъ или отцомъ. Шумно входитъ партія въ этапъ, который мигомъ оживаетъ и начинаетъ гудѣть, словно пчелиный рой, пока ночь не обниметъ міръ своимъ всеумиротворяющимъ покровомъ… А слѣдующимъ раннимъ утромъ снова открывается далекій путь, ведущій — кого до Байкала, а кого и за Байкалъ, въ разлюбезный Туруханскій край или на Нерчу.

За этапомъ въ поселкѣ виднѣется почтовая стапція, грязная какъ тюрьма, холодная какъ погребъ, безлюдная какъ сама Бараба. Пока-то въ ней отзовется получеловѣческій голосъ, пьянаго смотрителя или старосты!.. Только полгода пройдетъ отъ постройки — и она ужь глядитъ брюзжащимъ старикомъ, рановременно расточившимъ свои силы: крыльцо, какъ старушечій клювъ, повисло; столбы разшатаны, какъ ноги подагрика; а окна, словно бѣльма, залѣплены писаною бумагой. Рѣдко найдетъ проѣзжій на этихъ станціяхъ ямщиковъ, — послѣдніе предпочитаютъ жить по домамъ, а заслышавъ колокольчикъ, словно жертвы, по очереди ведутъ лошадей «на станокъ», да и то случается не всегда: — «авось молъ „дружокъ“ подвезетъ прямо ко двору», такъ-какъ у всякаго изъ нихъ есть свой «дружокъ», который ему, а не кому другому передаетъ случившагося ѣздока — его насущный хлѣбъ, подчасъ отбиваемый приступомъ.

И у «дружковъ» не красивы избы. Маленькая дверца ведетъ въ темныя сѣни, устланныя соломой, а оттуда въ единственную во всемъ домѣ комнатушку съ громадной печкой и миніатюрными косыми окошками. На печи всякій хламъ и дѣти; подъ печкой мычитъ теленокъ и пищатъ циплята; на неряшливой кровати нерѣдко стонетъ больной или просто умирающій. За то, въ переднемъ углу, подъ черными, закоптѣвшими образами, стоитъ столъ, а вкругъ него тянутся чистыя скамейки; въ избѣ не только тепло, а просто жарко, — словомъ не то что на станціи: по крайней мѣрѣ согрѣться можно, да и кусокъ хоть какого нибудь хлѣба добудешь…

Пріѣхавшая въ поселокъ кошева остановилась не у станціи, а у одного изъ дворовъ. Ямщикъ сдалъ путника дружку.

— На водочку, ваше почтенье? умильно обратился онъ къ проѣзжему.

— Вотъ тебѣ цетвертакъ!

— Четвертакъ… недовольно протянулъ возница.

— А сто? съ изумленіемъ спросилъ проѣзжій, ожидавшій благодарности.

— Борисъ Маркычъ всегда по полтиннику жалуитъ, а то четвертакъ?!..

— А слусай — а езеле бы у меня былъ такой отецъ, какъ я у Борисъ Маркыца, то я по цалковому давалъ бы.

Ямщикъ осклабился, сѣлъ верхомъ на кореннаго и взялъ остальныхъ въ поводья.

— Жидъ, какъ есть жидъ! крикнулъ онъ и направился прямо къ кабаку.

II.

Отецъ Бориса Маркыча.

Маркъ Исаичъ былъ на самомъ дѣлѣ отцомъ Бориса Маркыча Гершевича, а имя Бориса Маркыча гремѣло по всей Сибири, какъ западной, такъ и восточной: за одного русскаго джентльмэна съ княжескимъ титуломъ, онъ заправлялъ откупомъ двухъ сибирскихъ губерній, самъ поставлялъ на промысла фуражъ и припасы, былъ въ паяхъ у нѣкоторыхъ золотопромышленниковъ, — словомъ, велъ дѣло, по мѣстному выраженію, во всю губу. Патронъ его проживался въ Питерѣ и за границею, а Борисъ Маркычъ наживался въ Сибири — и нажился бы страшно, если бы не былъ игрокомъ по натурѣ и не сдѣлался сутягою изъ необходимости. Когда Борисъ Маркычъ былъ еще просто Беркою, бѣднымъ жидкомъ, кое-какъ попавшимъ въ подвальные, то онъ шулерничалъ изъ-подъ-тишка — и на выигранныя деньги устроивалъ и расширялъ свои дѣлишки. Среда, въ которой онъ игрывалъ, была темная, не вѣдавшая простѣйшихъ фокусовъ, даже вродѣ крапленыхъ картъ; тутъ были подкутившіе повѣренные съ промысловъ, спускавшіе хозяйскія деньги, столоначальники правленій и судовъ, проигрывавшіе вечеромъ то, что нажили утромъ, — а въ видѣ аристократіи — необузданные обозные прикащики, везшіе громадные транспорты изъ Кяхты или съ Макарія. Но потомъ, когда среда измѣнилась и Борису Маркычу пришлось вести игру съ золотопромышленниками, съ горными инженерами и высшимъ губернскимъ начальствомъ, прежнія штуки оказались непригодными и мнимое счастье Берки совершенно исчезло. Чѣмъ крупнѣе становилась игра — тѣмъ хуже и жутче приходилось ему, и онъ нерѣдко просто со скрежетомъ зубовнымъ смотрѣлъ какъ другіе выигрывали золото мѣшками. Постоянные проигрыши въ корень подкапывали его средства, а тутъ подвернулись еще иски и споры по дѣламъ о поставкахъ. Бѣда одна не ходитъ — на отвращеніе ихъ требовалась бездна денегъ — на карты, на дѣла, на широкое житье. Борисъ Маркычъ съ ужасомъ признался въ одинъ прекрасный день самому себѣ, что ему предстоитъ банкротство, уголовщина, пожалуй тюрьма. А тутъ еще патрона кто-то надоумилъ: подай отчетъ!

Нельзя не сказать, что у Бориса Маркыча, въ числѣ его многихъ практическихъ достоинствъ, существовало одно, вытекавшее прямо изъ сердца: онъ не былъ скупъ для своихъ родственниковъ. Его близкіе и дальніе Рахили, Девейры, Пейсы, Руты, Беньямины, Мордки, Мошки и т. д. пользовались отъ него широкою помощью, и въ Бердичевѣ, Могилевѣ и Шкловѣ процвѣтало не мало темныхъ коммерцій, заведенныхъ на его деньги. Чѣмъ лучше шли дѣла его — тѣмъ лучше было и его родичамъ; когда же судьба показала ему затылокъ, то не одно еврейское семейство завыло благимъ матомъ. Иные, не зная его положенія, заговорили, что Берка, Морьдкинъ сынъ, разжирѣвъ зазнался, съ «гоями» снюхался, пожалуй «скреститься» хочетъ; но большинство инстинктивно поняло, что дѣла стали плохи — и мигомъ Борисъ Маркычъ нетолько потерялъ часть окружавшаго его престижа, но потерялъ и нѣкоторыхъ родичей, которые примолкли — словно ихъ на свѣтѣ болѣе не существовало. Маркъ Исаичъ не былъ въ числѣ этихъ добрыхъ родственниковъ: онъ заложилъ дома, когда-то купленные въ Вильнѣ на деньги сына, надавалъ векселей, думая выручить своего дѣтеныша, въ геніальность котораго онъ вѣрилъ больше чѣмъ въ пришествіе мессіи, — но этихъ крохъ было мало. Какъ-то ночью, послѣ долгихъ безсонныхъ часовъ, онъ всталъ съ постели, зажегъ отысканный огарокъ свѣчки и началъ съ страхомъ и оглядкою строчить какими-то каракульками длиннѣйшее письмо, — получивъ которое Борисъ Маркычъ сначала поблѣднѣлъ, но потомъ ребячески развеселился и задалъ властямъ не обѣдъ — а пиршество, приведшее многихъ въ изумленье. Два безконечные мѣсяца ждалъ отецъ отвѣта погибающаго сына; желанный отвѣтъ наконецъ пришелъ — и въ домѣ поднялась суматоха: Маркъ Исаичъ объявилъ, что онъ ѣдетъ за границу, въ Лондонъ.

— Бѣжать отъ долговъ хочетъ, рѣшили одни.

— Сдурѣлъ на старости! звонили другіе.

— Фальсивыя бумаски, про себя подумали третьи.

Вотъ Маркъ Исаичъ въ Лондонѣ, въ Panton square, Coventry street, INI 70. Занимаетъ онъ маленькую комнату въ одно окно, сырую, темную, грязную, и больше топитъ каминъ чѣмъ теплитъ свѣчи. Изрѣдка, крадучись, приходятъ къ нему какіе-то боязливые люди, шепчутся, спорятъ, жестикулируютъ, уходятъ и снова возвращаются. Маркъ Исаичъ большею частью видимо тоскуетъ, всѣмъ недоволенъ и по цѣлымъ ночамъ жарко молится; въ какой нибудь мѣсяцъ онъ сталъ желтъ какъ лимонъ или какъ лондонскій нищій, и состарился на цѣлые годы. Что причиною такой быстрой перемѣны? Климатъ ли стараго Лондона съ его туманною мглою подѣйствовалъ на старческое здоровье? Или старикъ заразился психическою болѣзнью, пресловутымъ сплиномъ? Или наконецъ громадные коммерческіе обороты Сити взволновали желчь Марка Исаича и червь любостяжанія и зависти началъ подтачивать его существованіе?

Вотъ, потомъ, онъ въ Вержболовѣ, въ русской таможнѣ. Въ его чемоданѣ все перерыто: тамъ нѣсколько сорочекъ, четыре ватные длиннополые сертука, старая ермолка и множество вещицъ изъ новаго золота со стразами и поддѣльными разноцвѣтными камнями. Глядя на это фальшивое богатство, разгорались глаза у всякаго: все блестѣло, горѣло, было необыкновенно изящно. Любуясь великолѣпными бездѣлушками, никто не обращалъ вниманія на старые сюртуки. У Марка Исаича была лихорадка, но она не мѣшала ему, по уплатѣ пошлинъ, предоставить каждому изъ осматривавшихъ чиновниковъ взять въ подарокъ приглянувшуюся вещицу. «Все это пустось-съ», заявлялъ онъ съ изысканною скромностью наиболѣе стыдливымъ, — «берите-съ, берите-съ!»

И Бориса Маркыча въ это время, не смотря на восемь тысячь верстъ разстоянія, била лихорадка — отъ непонятной ли боязливости или какого-то страстнаго нетерпѣнья. Впрочемъ — дѣла его были круты: черезъ мѣсяцъ многимъ векселямъ подходилъ срокъ; черезъ мѣсяцъ нужно было сдавать откупъ присланному ревизору; черезъ мѣсяцъ для него долженъ былъ рѣшиться вопросъ: to be or not to be (быть или не быть!)

Вотъ, наконецъ, Маркъ Исаичъ на большомъ сибирскомъ трактѣ, въ комнатушкѣ у «дружка». Онъ не высокъ ростомъ, нѣсколько худъ; бѣлые волосы падаютъ на приподнятыя плечи; серебряная борода бьется широкими волнами о сплющенную грудь; глаза плутовато бѣгаютъ во всѣ стороны и… тѣмъ не менѣе, не смотря на худобу и впалую грудь, Маркъ Исаичъ, проѣхавъ безъ отдыха отъ Вержболова до Барабы, не только не чувствовалъ себя больнымъ и усталымъ, но чѣмъ дальше углублялся въ Сибирь, тѣмъ больше силъ сознавалъ и ощущалъ онъ въ себѣ, — тѣмъ радостнѣе, свободнѣе становилось у него на душѣ; онъ даже не разсердился на обругавшаго его ямщика, а узнавъ, что у «дружка» водится самоварчикъ, благодушно приказалъ подогрѣть его.

III.

Бѣлый мавръ.

Самоваръ ставила хозяйская дочка Аграфена Яковлевна, или Груша; ей помогалъ работникъ Левушка, или Левка. Груша была маленькаго роста; Левка — не много выше средняго. Груша, несмотря на двадцать два года, начинала уже толстѣть и расползаться; тридцатилѣтній Левка былъ сухопаръ и жидокъ. Ее можно было назвать чистою брюнеткою, онъ смахивалъ на кроткаго финна. Если Грушу никто не выкидывалъ изъ ряду деревенскихъ красавицъ, то Левка былъ вовсе неказистый парень, или мужиченко; только въ его добрыхъ сѣрыхъ глазахъ теплилась какая-то не то мысль, не то осмысливающая страсть. Исторія Груши не особенно длинна и заманчива. Дѣвочкою, лѣтъ двѣнадцати, она изъ посёлка уѣхала къ материнской теткѣ, проживавшей въ ближайшемъ городкѣ, чуть-ли не къ чиновницѣ, съ достаткомъ и большимъ запасомъ претензій. Тетка одѣвала ее барышней, а знакомый засѣдатель привозилъ лакомства и подарки. Шестнадцати лѣтъ Груша, въ отсутствіе тетки, побывала какъ-то у засѣдателя, пришла отъ него заплаканою, но что случилось съ нею и не подумала разсказать вернувшейся теткѣ. Мѣсяцевъ черезъ шесть послѣ этого, послѣдняя ругательски выругала «Груньку», исколотила ее и прогнала къ отцу въ посёлокъ. А тутъ мать, сварливая старуха, тоже не погладила за что-то по головкѣ; но какъ дочь была по виду и пріемамъ «великатная», то материнское сердце смягчилось — и вскорѣ въ семействѣ ихъ стало однимъ ртомъ больше. Со временемъ — Груша начала грубѣть, терять свое сходство съ уѣздною барышней; тѣмъ не менѣе, многіе проѣзжіе купцы, попадавшіе въ избушку «дружка», охотно перешептовались съ нею — и глядишь — послѣ инаго проѣзда — у Груши обновка или деньжонки.

Левка поступилъ въ работники недавно, съ лѣтнихъ мѣсяцевъ. Какъ онъ попалъ въ посёлокъ — никто не обратилъ вниманія, даже паспорта у него не спросили: цѣну взялъ не высокую — двадцать рублей въ годъ, парень смирный, послушный, работящій, — о чемъ же заботиться! Веселымъ Левка бывалъ рѣдко, пьянымъ никогда. Старухѣ-хозяйкѣ онъ такъ понравился, что та оказывала ему милости словно сыну родному, и ей подчасъ западала въ голову лукавая мысль — не худо-молъ повѣнчать Груньку съ Левушкой, тѣмъ болѣе что работникъ заглядывался на хозяйскую дочку. Чѣмъ больше уходило время — тѣмъ сильнѣе становилась привязанность работника: онъ словно не могъ оторваться отъ вѣтреной дѣвушки, которая, перешептавшись съ проѣзжими, и ему бросала лукавый, многоговорящій взглядъ; даже «гонъ гонять», т. е. ямщичать сталъ онъ не такъ охотно: въ домѣ все сдѣлаетъ и живо, и скоро, и хорошо, а какъ въ дорогу — то все не клеится.

Пошла разъ Аграфена Яковлевна корову доить: Левка очутился въ томъ же сарайчикѣ. Неспокойная корова, лягнувъ, едва не опрокинула крынку съ молокомъ.

— Ты бы, Левка, корову подержалъ — ишь лягается, немочь этакая!

Работникъ стадъ подлѣ коровы; глаза его лихорачно горѣли, руки дрожали. Груша посмотрѣла на него и усмѣхнулась.

— Чудной ты, Левка, сказала она, — такъ глядишь — словно любишь.

— А можетъ и люблю, тихо отвѣтилъ онъ.

— Что же, ужь не въ полюбовницы ли пойдти къ тебѣ?

— Пошто въ любовницы? тревожнымъ голосомъ возразилъ Левка, — рази въ жоны нельзя, честной свадьбой?

— Съ тобой-то! Убила бобра! Ты мужикъ, а я въ городѣ росла, какъ чиновничья дочка… Я, можетъ, къ какимъ платьямъ привыкла! и къ обращенью другому. Ты что? — работникъ… А я тогда только замужъ пойду, когда отъ маминьки отойдти можно будетъ, свое хозяйство завести.

— Завели бы…

— Сказалъ! — завели бы: а гдѣ заводило?

— Работникъ я не плохой.

— Буркалы только пялишь, а удовольствія отъ тебя никакого… Развѣ такъ на хозяйство стать нужно? тяпъ-молъ, ляпъ и вотъ те карапь?… Мнѣ, думаешь, есть какая пріятность сидѣть съ мамынькой въ ея неряшествѣ?

— Все бы было, Аграфена Яковлевна, коли бъ любовь была; а то вотъ вы больно на подарки ласы, съ купцами тароваты.

— Что же по твоему — кикиморой сидѣть? Не такого я образованія…

Левка вспыхнулъ.

— Фря большая, вотъ что! началъ онъ тревожнымъ, злымъ голосомъ: — какое это такъ образованіе — что-ли, коли чести нѣтъ, коли совѣсти хватаетъ кажному нашею вѣшаться?! Тьфу!

— А ты денегъ дай — да тогда и спрашивай… Я, можетъ, и сама хорошаго въ этомъ не вижу, — да не старуха я какая, что бы жисть свою за бѣдность подъ лавкой спать уложила. Я, можетъ, тоже страсть къ человѣку имѣю.

Поблѣднѣлъ Левка, услышавъ послѣднія слова.

— Къ кому? глухо спросилъ онъ.

— Можетъ, и къ вашему благородію! заигрывая отвѣтила Груша.

— Грунька! не врешь? радостно, задыхаясь отъ счастья, спросилъ работникъ.

Хозяйская дочка въ это время додоила корову, спустила ее и поставила крынку въ сторону.

— Хочешь поцѣлую? спросила она.

Левка чуть не сошелъ съ ума. Когда онъ вернулся, даже старуха замѣтила радость работника.

— Ты, чать, женихъ какой, Левушка! проговорила она.

Работникъ усмѣхнулся; но веселье его продолжалось не долго. Онъ былъ счастливъ, неизмѣримо счастливъ, но это больное счастье въ корень подъѣдала постоянная жгучая мысль: въ самомъ-ли дѣлѣ любитъ его Груша, и какъ-то и когда-то устроиться ихъ жизнь? «А, можетъ, это она такъ, пока купцовъ нѣтъ?» подумывалъ онъ не разъ; но хозяйская дочка украдкою цѣловала его горячо, всѣмъ тѣломъ льнула къ нему, — и тогда Левка съ негодованьемъ отгонялъ прочь свои ѣдкія сомнѣнія, и относительно будущаго устройства семейной жизни онъ глядѣлъ съ надеждою, вѣрою и полною отвагою. Въ эти минуты спокойствія онъ смѣло мечталъ не о томъ только, что бы завести свою избушку, но мысленно бралъ подряды на ямскую гоньбу, заводилъ мельницу, выходилъ въ купцы… «Вотъ-молъ въ праздникъ, въ самомъ Каинскомъ, идетъ изъ церкви Левъ Ивановичъ подъ руку съ Аграфеной Яковлевной»…

Два-три купца проѣхали благополучно; Левка — съ тоскою ожидавшій: что-то выйдетъ? — по проѣздѣ ихъ начиналъ уже не только надѣяться на привязанность Груши, но и увѣряться въ ней. «Ай-да Левка! думаль онъ про себя, — молодецъ ты — песъ этакой! любитъ она тебя, голубь сизокрылый! Какъ-же я-то холить стану ее за это!»… Но, въ тотъ-же день, когда онъ размышлялъ такимъ образомъ, подъѣхалъ «дружокъ» и привезъ молодаго франтовитаго уѣзднаго чиновничка изъ того города, гдѣ жила тетушка. Груша съ этимъ чиновникомъ оказалось знакомою.

— А! Аграфена Яковлевна! весело засѣменилъ онъ, — наше почтенье! Вотъ съ человѣкъ не допроситъ — куда Богъ заносить. Какъ занесло васъ въ эту пропастину?

— Я у папыньки и мамыньки тутъ, хозяйствую, вся сгорѣвъ отъ стыда отвѣчала Груша, которой, при видѣ стараго знакомаго, стала отвратительна ея бѣдная обстановка. Воспользовавшись первою удобною минутою, она вытащила изъ сундука городское платье и принарядилась. Левка, замѣтивъ это, принахмурилъ брови.

— Левушка, заюлила передъ нимъ Груша, выбѣжавъ въ сѣни, — пошто рожи строишь?

— Я… ничего…

— А коли ничего — такъ цѣлуй меня… ну, цѣлуй да ну-же!

Левка запряталъ вздохъ подальше и тихо поцѣловалъ.

Чиновникъ, прежде, до свиданія съ Грушей, торопившійся ѣхать, вдругъ почувствовалъ, что и голова у него болитъ и спину-то всю разбило.

— Я ночевать останусь, порѣшилъ онъ наконецъ. — Въ избѣ-то у васъ душно, такъ я въ возкѣ засну…

Левка, не подавая виду, дѣлалъ дѣло, работалъ что нужно; но, когда пришла ночь и чиновникъ отправился въ свое дорожное ложе, Левка, накинувъ ягу, легъ на дворѣ, подъ сѣномъ, за которымъ стоялъ возокъ. Сердце, его страшно билось; капли то холоднаго, то жгучаго пота выступали на лбу; усиленно напрягалъ онъ свои взгляды сквозь ночную темь, чтобы не пропустить чего-нибудь происшедшаго на дворѣ.

Часа черезъ два чуть скрипнула дверь избы. Левка невольно привсталъ; сердце его сжалось до боли; онъ весь обратился въ слухъ.

Раздались скрадываемые шаги — по направленью къ сѣну… еще минута… и Груша столкнулась съ Левкою.

Безъ размышленія, безъ любви и безъ злобы, чисто машинально, Левка развернулся — и съ размаху, съ страшною силою, ударилъ дѣвушку по головѣ… Та упала, и тихо-тихо застонала…

Въ моментъ удара Левкѣ казалось, что онъ уже не любитъ женщину, которая, въ обманъ ему, шла на свиданіе къ другому; она была для него словно чужая; онъ словно никогда ее не видѣлъ и не зналъ; онъ словно даже и не билъ. Но когда ему заслышался шорохъ паденья и глотаемыя слезы, когда у ногъ его чуялся этотъ безпротестный покоръ, — то въ его собственное сердце вошелъ какой-то обоюдоострый ножъ и тамъ повернулся не разъ. Ему показалось, что онъ словно убилъ кого-то — и изъ глазъ его брызнули слезы ручьемъ.

— Груня, голубушка! завылъ онъ, припавъ къ лежавшей на снѣгу дѣвушкѣ, — прости меня, прости меня, счастье ты мое, жизнь ты моя!

Отвѣта не было.

Еще пять минутъ молилъ Левка свою жертву, потомъ приподнялъ безмолвную дѣвушку на руки, осторожно внесъ ее въ избу, положилъ на постель и укуталъ всѣмъ подвернувшимся подъ руку. Въ избѣ слышался только храпъ.

Онъ вышелъ на дворъ и направился къ возку, словно съ какимъ-то злымъ намѣреньемъ — у него чесались руки; но и тамъ франтоватый чиновникъ пускалъ носомъ, словно трубою, разныя трели.

— Экая сволочь! плюнувъ, сказалъ Левка, — другихъ смануютъ, а сами дрыхнутъ… Подлые люди!..

На слѣдующее утро чиновникъ проснулся что-то очень рано, и вбѣжалъ въ избу продрогшій и злой. Громовымъ взглядомъ смѣрялъ онъ Грушу, и съ ругнею и застращиваньями потребовалъ лошадей. Такъ какъ Левка заявилъ, что онъ болѣнъ, то чиновника повезъ хозяинъ.

До обѣда между Левкою и Грушею послѣдовало объясненіе.

— Злой ты, постылый человѣкъ! причитывала Груша: — убійца ты этакой… неразобрамши что было — прямо кулакомъ лезешь… Краше мнѣ въ гробъ идти, чѣмъ въ жоны твои… Теперь ужъ бьешь, а на хозяйство станешь — такъ проходу не будетъ… Можетъ я на улку зачѣмъ другимъ ходила… Ну, а встрѣтилъ — развѣ слова нѣтъ?..

Левка заплакалъ и, охвативъ Грушу, молча цаловалъ ее.

— Вотъ они, тихони-то, каковы! порѣшила наконецъ Груша и помирилась съ Левкою, который усерднѣе прежняго принялся за работу, даже за «гонъ».

IV.

Неосторожность.

Самоваръ Марку Исаичу былъ поданъ. Груша перетерла стаканъ, поставила прикуску (т. е. хлѣбъ) и зажгла маленькую сальную свѣчку, горѣвшую краснымъ, слѣповатымъ пламенемъ. Марку Исаичу захотѣлось погрѣться еще крѣпче; вслѣдствіе этого Левка натащилъ дровъ, а Груша подкинула ихъ въ печь, и весело затрещали кривыя полѣнья.

Необходимо было достать чай и сахаръ. Маркъ Исаичъ велѣлъ внести изъ кошевы небольшой чемоданчикъ, и раскрылъ его на лавкѣ, какъ разъ противъ печи. Груша вскрикнула.

— Сто тамъ? испуганно спросилъ Маркъ Исаичъ.

Левка тоже вопросительно глянулъ на Грушу.

— Вещицы, вещицы какія, ваше почтеніе, милостивый государь! съ волненіемъ въ голосѣ обратилась она къ Марку Исаичу.

— А! вессицы! успокоившись и самодовольно сказалъ тотъ. — Я продавецъ, а ты покупсица — выбирай.

И онъ началъ вынимать тѣ бездѣлушки, которыя такъ заняли вержболовскихъ чиновниковъ. При огнѣ онѣ были еще заманчивѣе, казались еще богаче. Мильонами огней переливалъ фальшивый брильянтъ, яркимъ заревомъ отдавалъ вставленный въ брошку поддѣльный рубинъ, сафиръ манилъ своею густо синею пропастью моря, веселою зеленью глядѣлъ изумрудъ; — да и бронза, въ которую были вставлены эти камни, такъ и возбуждала, будоражила алчное воображеніе бѣднаго человѣка.

Маркъ Исаичъ былъ въ такомъ расположеніи духа, что не только далъ взглянуть на заманчивыя вещицы, но и позволилъ Грушѣ надѣть тѣ изъ нихъ, которыя составляли украшенія женскія. Разъ нарядившись въ нихъ, Груша не хотѣла разстаться съ ними, а въ гости бы пошла такъ разубранная и дома сидѣла бы… даже спала бы. Нашла она гдѣ-то кривое зеркально и долго-долго любовалась собою, такъ что даже Марка Исаича заняла.

— Сто — хоросо? спросилъ онъ

— Ужъ какъ прекрасно! въ жизнь бы не разсталась… Чего бы, кажется, не сдѣлала бы за это!

И она вызывающе взглянула на стараго еврея.

— Хе-хе-хе! засмѣялся Маркъ Исаичъ.

Порывшись, онъ выбралъ маленькое бирюзовое колечко.

— Ну, вотъ тебѣ презентикъ!

Грушѣ слѣдовало бы благодарить за сдѣланный подарокъ, — но какъ блѣденъ, бѣденъ, ничтоженъ казался онъ ей послѣ того, что она видѣла! Безъ удовольствія надѣла она кольцо на палецъ и чуть не со слезами сняла уборы, которые Маркъ Исаичъ долженъ былъ уложить обратно.

— А дорого все это стоитъ, ваше почтенье? спросила Груша.

— Двадцать тысяць, хвастливо отвѣтилъ еврей.

Груша взглянула на Левку: эхъ ты, молъ, кикимора, — вотъ у людей что бываетъ!..

— Левушка! кликнула старуха изъ сѣней, гдѣ она все время возилась по хозяйству, — коней-то слаживай проѣзжему!

— Да, да, усъ пора! замѣтилъ въ свой чередъ Маркъ Исаичъ, и началъ торопливо допивать чай.

— Вотъ, господинъ купецъ, вы угостили бы меня чайкомъ, наянливо, послѣ ухода работника, обратилась Груша къ старику, близь котораго сѣла. — За чайкомъ толкуютъ ладкомъ. И фистулою сельскихъ бабъ она затянула въ полголоса:

И за старенькими барыньки ухаживаютъ,

И у старенькихъ бородушки поглаживаютъ…

У Марка Исаича пропала его веселость; какъ ни простъ былъ онъ, какъ ни мало привыкъ къ общественнымъ приличіямъ, но и его непріятно поразила наглость молодой дѣвушки; въ эту минуту отъ нея дышало такой безповоротной испорченностью, въ которой нѣтъ ничего заманчиваго и привлекательнаго.

— А цего тебѣ надо отъ меня? сурово спросилъ наконецъ Маркъ Исаичъ. — Ты — скверная баба — вотъ сто! Эй, хозяйка! крикнулъ онъ въ сѣни старухѣ.

— Мамынька занята, досадливо вмѣшалась Груша, — чего вамъ отъ мамыньки надо? — я все. сдѣлаю.

Но старуха уже вошла.

— Что милости вашей угодно будетъ? спросила она.

— Сколько за цай?

— Что пожалуйте, ваше почтенье, господинъ купецъ.

— Лошади готовы?

— Чать-готовы, ваше почтенье.

Маркъ Исаичъ расплатился и, схвативъ чемоданчикъ, вышелъ изъ избы. Старуха пошла провожать его со свѣчой.

— Мамынька, шепнула ей на ухо Груша, — кликните Левку, чтобъ сюда зашелъ…

Оставшись одна, Груша была словно не своя; у ней въ глазахъ рябило отъ нежданно-негаданно блеснувшаго богатства; она словно не знала чего хотѣла, и если бы ей пришла какъ нибудь мысль задушить Марка Исаича — то она не задумалась бы сдѣлать это своими руками. Въ первый разъ увидѣвши человѣка сдѣлавшаго ей подарокъ, она возненавидѣла этого, человѣка — и за то что онъ жидъ, и что онъ старый, и что подарокъ былъ въ грошъ цѣною, и что ласки ея были отвергнуты. Эта ненависть, не вызвавшая мысли объ убійствѣ, разразилась какою-то другою думой, другимъ желаньемъ, — и когда вошелъ Левка, эта дума уже созрѣла и расцвѣла.

— Что тебѣ, Груша? спросилъ Левка.

Дѣвушка подошла къ нему и обняла его крѣпко, крѣпко.

— Левушка, любишь меня? зашептала она.

— Ну? съ недоумѣньемъ переспросилъ Левка.

— А любишь?

— Ну, люблю…

— Украдь, голубчикъ, у жида вещи, коли любишь меня! украдь! украдь — вѣдь онъ жидъ…

— Тьфу, дура! съ досадою воскликнулъ Левка и вышелъ изъ избы.

— Украдь, украдь! коли любишь!… безсмысленно повторяла Груша, хотя она была одна и говорила только сама съ собою…

V.

Въ степи.

Опять кошева Марка Исаича неслась по степи, на которую налегла жосткая угрюмая ночь, предвѣщавшая пургу, эту снѣжную бурю, устрашающую часто не только человѣка, но и дикаго, вѣчно-рыекающаго звѣря.

Пурга начинается исподволь. Прежде всего, легкій низовой вѣтерокъ волочитъ по гладкой степи снѣговую пыль. Глазъ радуется живому побѣгу серебристыхъ волоконъ изъ взвѣваемыхъ снѣжинокъ, подъ полозьями появляется тихій хрустъ, трескъ; ухабистая дорога мало по малу заравнивается. Потомъ вѣтерокъ усиливается, побѣги пыли подымаются выше и выше, свертываясь спиралью. Сверху начинаетъ моросить. Между однимъ и другимъ потягиваньемъ вѣтра появляются промежутки, и чѣмъ сильнѣе закручиваются снѣжные завитки и чѣмъ выше подымаются они, тѣмъ замѣтнѣе эти промежутки, рѣзче, — словомъ, затишь какая-то дѣлается. Потомъ начинается гулъ вверху, снѣгъ увеличивается и уже хлещетъ, — нѣтъ его прежняго мягкаго, лѣниваго паденья. Потомъ, верховой и низовой вѣтры сливаются въ одну шумящую грозную массу, которая бурно носится во всѣ стороны, становясь ежеминутно все яростнѣе и бѣшенѣе… Наконецъ наступаетъ мятель, темь, рёвъ… пурга входитъ во всѣ права свои: она одна, нераздѣльно, самодержавно царствуетъ на безконечномъ пространствѣ!…

Пурга грянула, когда Маркъ Исаичъ отъѣхалъ отъ поселка уже болѣе десяти верстъ. Старый еврей не былъ знакомъ съ подобными явленіями — и поначалу безъ страху смотрѣлъ на мелкій падавшій снѣжокъ; но потомъ руки его начали коченѣть, обледенѣвшее лицо стало испытывать словно уколы накаленныхъ иголъ — иМаркъИсаичъ поневолѣ съ ужасомъ увернулся весь въ кошму, подъ которую мало проникалъ холодъ и вѣтеръ. Дыханьемъ нагрѣлъ онъ свой импровизированный шалашъ, гулъ пурги навѣялъ дремоту — и вскорѣ Маркъ Исаичъ забылъ всѣ свои страхи, заботы и желанія; онъ заснулъ крѣпкимъ, пріятнымъ сномъ.

Не таково было положеніе Левки. Чуть не со смѣхомъ сѣлъ онъ на передокъ — и выѣхалъ изъ поселка, невольно удивляясь глупости Грушиной просьбы.

— Сказано, баба! говорилъ онъ самъ себѣ. — Волосъ дологъ, а умъ коротокъ… Украдь!… будто за это нашего брата по шерсткѣ гладятъ… Мало, что-ли, кто воруетъ — по этапамъ дни считаетъ… Нашла вора!.. Тутъ, замѣсто свадьбы, да къ засѣдателю на исповѣдь справадютъ: не хотишь-ли молъ, Левъ Иванычъ, съ нимъ компанство завести… Придетъ же въ умъ шаль такая, прости Господи!… Жидъ… а что жидъ?

Задумался Левка о жидѣ. Не безъ зависти вспомнилъ онъ о томъ, что вонъ-молъ и старый чортъ — жидъ этотъ, а добра всякаго, что есть у него, на поселокъ цѣлый хватило-бы… Двадцать тысячъ не шутка, не мутовку облизать, — бурунъ денегъ!.. Будь молъ у меня капитулъ такой — Груша небось къ купцамъ не лѣзла бы, къ чиновникамъ по морозцу сорокой не бѣгала бы…

— Эй, вы соколики, други милые! крикнулъ Левка на лошадей, въ раздумьѣ и въ темнотѣ не замѣтивъ, что пурга замела дорогу и лошади, побредя на удачу, пошли въ снѣгъ по-брюхо.

Тройка, ободренная гикомъ ямщика, рванулась раза два, но только еще глубже погрузилась въ рухлую кучу — и стала.

— А язви васъ! выругалъ ее Левка, слѣзая съ кошевы и розыскикая дорогу, которая оказалась саженяхъ въ пяти вправо. — Ну, дьяволы этакіе! продолжалъ онъ шельмовать неповинныхъ лошадей, вытаскивая на торный путь. Бѣдный коренникъ, получивъ нѣсколько ударовъ кулакомъ по мордѣ и словно отрезвившись, живо двинулся дальше, видимо радуясь, что подъ нимъ снова оказалась твердая почва.

— Вотъ планида какая! сталъ размышлять Левка далѣе, когда кошева, то врѣзываясь въ снѣговыя насыпи, то попадая въ нырки, покачивалась изъ стороны въ сторону, — ты, значитъ, на морозѣ пастью снѣгъ лопай, а парховъ сынъ, закутавшись съ богачествомъ своимъ, дрыхать будетъ; ты значитъ хочь безъ рукъ, безъ ногъ въ степу здыхай, а его, жида, на станокъ тащи.