Молодость А. А. Башилова

Предисловие

Александр Александрович Башилов (умерший в Москве в сороковых годах сенатором) был пажом при императрице Екатерине II и затем камер-пажом и одним из довереннейших флигель-адъютантов императора Павла I; таким образом он мог видеть вблизи русскую придворную жизнь конца прошлого века (с 1793 по 1800 год). В воспоминаниях своих об этом времени (несмотря на то что они записаны лишь в 1841 г.) Башилов набросал чрезвычайно живую картину того переворота, который произвело в жизни русского двора и общества восшествие на престол Павла I. Кроме того, Башилов был не только современником, но отчасти и свидетелем революционных войн и посетил Париж в составе первого русского посольства, отправленного в республиканскую Францию. Впечатления русского придворного павловских времен в столице Французской республики, уже пережившей террор и директорию, и его суждения по этому поводу в высшей степени любопытны и характеристичны. Простота и порою наивность рассказов Башилова не позволяют сомневаться в его правдивости. Читатель, знакомый с напечатанными недавно записками графа Е. Ф. Комаровского и Н. А. Саблукова, а также с воспоминаниями Н. О. Кутлубицкого, найдет в мемуарах Башилова много сходного с рассказами упомянутых лиц, подобно тому как есть много общего и в личном характере этих «случайных людей» павловской эпохи.

Рукопись записок Башилова (на 40 листах, формата в лист, в картонном переплете) хранится в Императорской публичной библиотеке, куда она поступила из древлехранилища М. П. Погодина. По всей вероятности, эта рукопись есть лишь копия с подлинника, но содержит в себе некоторые поправки карандашом, сделанные рукою автора; несмотря, однако, на это последнее обстоятельство в тексте записок есть несомненные неисправности и даже кое-где пропуски; тем не менее он печатается здесь так, как найден в рукописи, без всяких изменений и сокращений. Некоторые отрывки из этих записок были уже напечатаны в альманахе, изданном М. П. Погодиным: «На новый год читателям „Москвитянина“». М. 1850 (в 12-го д. л.).

Л. Майков

I. Эпоха I моей жизни — в царствование великой Екатерины II

Странно покажется, что человек, не занимавшийся никогда никакими сочинениями, никакими повестями, вздумал изложить свое житье-бытье, службу, вояжи, и когда же? — на 65-м году своей жизни! Если я ныне, хотя весьма поздно и с ослабшею памятью, решился это сделать, так это потому, что, имея детей, я желал им объяснить, сколько поприще дворянина иногда усладительно и сколько иногда оное сопряжено с неудовольствием. Чего в жизни и в свете ни случится от неразмышления, от строптивости, от горячности, от самонадеянности и даже от самолюбия, а для того как весело рассказать своим близким сердцу не повесть, а былое — и хорошее, и худое, и даже полезное! Читая эти строки, познается человек как по его способностям, так и по его характеру. Это может послужить иногда примером, может удержать даже от самонадеянности, может послужить уроком, ибо — век живи, век учись; век прожить — не поле перейти. Ежели друзья мои пожелали бы прочесть прохождение мое, они бы увидели, что поприще мое я прошел в царствование Екатерины Великой, Павла I, моего благодетеля, Александра I Благословенного и ныне благополучно царствующего Николая Павловича. Сколько предметов представляется суждению: черты государей, правление того царствования, одним словом — все, что может относиться к судьбе и службе моей. Может быть, в этих записках идеи часто разбросаны, часто предметы повторяются: в этом должно извинить. Систематически сводить всего невозможно и не нужно, потому что эти записки не подлежат печати, а только они писаны для детей моих и для друзей, которые умеют меня ценить, и которым похождения мои не известны, и которые могут сказать: «Много прошел и много видел!»

______________________

Я родился в 1777 году августа 31-го дня в городе Глухове, и восприемник мой был Григорий Васильевич Туманский, а восприемница — бригадирша Фрейгольц. Отец мой был тогда главным начальником колоний, а потом вице-губернатором в Киеве, наконец обер-прокурором 3-го департамента Сената и впоследствии сенатором и кавалером Святого равноапостольного князя Владимира 3-й степени. Его звали Александр Федорович, и он был женат на Христине Лаврентьевне Нейдгардт, и нас было довольное число детей. Мы жили в городе Киеве, в Печерской лавре, в казенном доме, и воспитатель мой был лейпцигский уроженец Шауфус, впоследствии действительный статский советник и губернатор. Закону Божьему учил нас известный проповедник Леванда. Не могу похвастать ученостью, а могу похвалиться тем, что я был мальчик резвый и большой шалун. Много раз за леность и шалости был я привязываем к ломберному столу за ногу и должен был читать Библию; часто я обедывал с деревянного уткою и с хлебом и водою. Наконец родитель мой повез меня в Санкт-Петербург, где по ходатайству князя Александра Андреевича Безбородки был я принят в Пажеский корпус, в царствование императрицы Екатерины II; тогда мне было 15 лет от роду.

Главный наш директор был полковник chevalier de Vilneau, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени за взятие Очакова, где он был ранен. Человек он был самый достойный, но слабый для детей, и от того у нас была воля, и мы заслужили от императрицы название: «enfants de tonnerre» [дети грома (фр.)].

Когда я еще был в Киеве, помню очень приезд императрицы Екатерины. Нас ставили всех детей в шеренгу на балконе, и я помню, как она махала платком из великолепной кареты. В доме нашем жил князь Безбородко, который был большой приятель моему отцу, и в молодости своей, когда батюшка находился при фельдмаршале Румянцеве, князь Безбородко был еще писцом, вместе с графом Завадовским. Что это были за люди после, вам рассказывать не нужно: дела этих людей всем известны.

Вот я определен в пажи в 1793 году, 10 июля, и сколько помню, то в то время, когда великолепный праздник давал князь Потемкин императрице в Таврическом дворце; праздник сей уподоблялся «Тысяче и одной ночи». Наконец, пятнадцати [лет] я стал дежурить во дворце. Вицмундир наш был светло-зеленый, и каждая петлица была вышита золотом; камзол был красный, штаны зеленые, вержет и букли напудренные; всегда в шелковых чулках и в башмаках с пряжками и красными каблуками — talons rouges [красные каблуки (фр.)], означающие высокое дворянство. В парадные же дни нам давали мундиры зеленые бархатные, по всем швам золотое шитье, и часто с большого пажа надевали на маленького, ушивали камзол, штаны; каждое платье тогда стоило 1000 рублей серебром. Платья эти были шиты Бог знает когда и, наконец, были так ветхи, что к свадьбе императора Александра Павловича нам сшили новые, по мерке каждого, и выдавали с расписками, — и сохрани Боже замарать! Тогда денежного штрафа не было, а просто секли розгами, от чего, с всею шалостью, мы берегли наши мундиры.

Я имел счастие неоднократно прикладываться к руке ее величества, потому что она изволила знать моего родителя. Главный наш начальник был обер-гофмаршал князь Федор Сергеевич Барятинский, весьма ласковый и милый, обращение коего с нами было — драть нас за уши и величать щенками. Тогда пажи служили за столом тем лицам, которые имели счастие быть приглашенными к столу ее величества; а вседневный стол не более было 12 персон, а в воскресенье персон 20 или 25; в этот день обедали фрейлины и равно дежурные камергеры и камер-юнкера и форшнейдер (или подаватель кушанья и разрезыватель), также камергер. В воскресенье всегда кушал наследник престола Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна, и потому обед был церемонный. Никто лучше пажей не служил — проворные и ловкие ребята, и награда состояла в том, что все конфекты был удел пажей; разборка их всегда происходила вроде штурма, и кто половчее, тот брал сухие конфекты, которые можно было положить в шляпу, а кто послабее, тому доставалось варенье — куда с ним деваться; и кто из пажей был посильнее, тот у малюток и варенье отбирал, и слезы не помогали; но меня Бог миловал: я не поддавался и был по пословице и сам с усам. Тарелки были серебряные, а как императрица была уже в старых летах, то Боже сохрани — столкнуться тарелка с тарелкою, чтоб они зазвенели; конец тот же — розги.

Всем известно, как старики и старухи безобразны, но императрицы лицо было так привлекательно, улыбка такая очаровательная, осанка такая важная, что вселяет любовь и такое уважение, какое мудрено видеть. Она любила великого князя Александра Павловича до неизъяснимости, и вправду — было за что любить: кротость, красота, доброта, ласковость составляли черты прекрасного его лица. Великий князь Константин Павлович был резвее, предприимчивее, похож был чрезвычайно на Павла Петровича и, следовательно, не красавец, но всегда был стройный молодец. Царское семейство состояло из сих двух великих князей и из великих княжон: Александры Павловны — портрет живой Александра I, Елены Павловны — также очаровательной, прекрасной, и Марии Павловны — если не такой красавицы, но столько привлекательной, доброй, что на нее смотрели, как на ангела. Императрица когда летом жила в Царском Селе, то все семейство царское жило с нею, а государь Павел Петрович жил с супругою в Павловском. Вид его был строгий, недовольный (и было чем). Он приезжал с почтеньем раз в неделю, в назначенные дни. Приезд его вселял почтение и страх, когда, впрочем, страх не имел никогда места при императрице; но для Павла Петровича все в струнку. Мы хотя и птенцы еще были, и нам политика не была известна, однако же ожиданное прибытие заставляло нас держать, как ныне говорят, руки по швам. Должность пажей состояла еще двери отворять; следовательно, мы были первые видимы, и вы можете судить, как мы оправлялись, оглядывались, боялись и цепенели.

Выход на гулянье императрицы было торжество для знатных, которые добивались благосклонности и взгляду. Для нас она казалась богинею, и лицо ее сияло как солнце. Тут, во время прогулки на лугу, игрывали в игры, почти военные, de barre [с препятствиями (фр.)], и были две стороны войск, одна под командою Александра, другая — Константина; офицеры все были ребята славные, веселые, а именно: граф Чернышев, граф Эльмп и многие другие; войско были великие княжны и амазонки — фрейлины. Императрица потешалась внуками и любовалась тою непринужденностью, какою все пользовались, несмотря на царицу, обладательницу полушара земного. Тут брали в плен стариков, как-то: князя Несвицкого, графа Строганова, Черткова, князя Барятинского. Они служили аманатами. Князь Платон Александрович Зубов также бегал, воевал, и его сотрудник был Сергей Лаврентьевич Львов. Припомнил я теперь, как пишу, какое было забавное происшествие, в котором я играл важную роль. Один прекрасный вечер, в Царском Селе, императрица во время прогулки шла медленно; за нею вся свита, а в конце кортежа пажи. Расставленные копны с сеном представляли собою деревню, с тою только разницею, что луга Екатерины были эдем, целые поля розовые. Князь Зубов, подозвавши меня, сказал: «Возьмите генерала Львова и бросьте на копну». Повиноваться должно было, но как схватить Львова: генерал в ленте, старик, любимый царицею; ну как осердится: беда, опять розги! Что же? Чтобы гулянье сделать веселее и царицу посмешить, князь Зубов осмелился взять клочок сенца и очень вежливо положил на плечо царице. Это был сигнал штурма; безначалие, и кто во что горазд — пошли разметывать копны, бросать на фрейлин и кавалеров, а нас стая пажей бросилась на Львова, повалила на копну и ну его заваливать сеном; он кричит, бранится, а князь Зубов с великими князьями ну его тащить за ноги. Копны все разметали, императрица села на скамейку, смеялась. Тут досталось и другим — старухам статс-дамам, камер-фрейлине Протасовой и графине Ливен; но все шутили, бегали, не сердились; за нами гонялся Сергей Лаврентьевич, и наши вержеты растрепались, и мы Барятинскому также услужили: царица кивнула, мы забыли страх, и князь Барятинский был обсыпан сеном. Вот как иногда забавлялась обожаемая царица, которой трепетали другие державы и которая раскидала турок, поляков и забросала их сеном, только пороховым.

Иногда, лучше сказать весьма часто, императрица любовалась великими княжнами, и они в русском сарафане плясали по-русски под две скрипки, на которой на одной играл старик капельмейстер Паскевич, полковничьего ранга, в большом пудреном парике, в шитом кафтане, при шпаге; и secondo [вторая скрипка (ит.)] играл тоже какой-то 70-летний детина. Судите сами, с каким мы восторгом смотрели на умилительное лицо великой Екатерины, на ее радость и, наконец, на обнимание двух ангелов в сарафанах. Недостанет сил все описать, и памяти не станет, когда вспомнишь, что это было в 1794 или 95 году, а ныне 1841; стало быть, тому назад 47 лет, немного не полвека!

Однажды чуть было не вышла трагическая сцена. У императрицы была американская кошка; она была весьма сердита, и мы ее боялись до смерти; но она никогда не бросалась. Однажды, во время начала гулянья, великая княгиня Елизавета Алексеевна изволила идти в комнаты императрицы, именно в ту, где в Царском Селе перламутровый пол. На окошке сидела преспокойно американская кошка; как только завидела Елизавету Алексеевну, бросилась на шею и ну царапать; кошку насилу оторвали; кончилось более испугом, чем ранами, потому что она вцепилась в косынку, которая послужила защитою, и весьма важною. Кошку тотчас отправили в заточенье, и мы были очень рады, потому что от нее убежать невозможно, а мы боялись не столько за ноги, сколько за чулки, потому что дядька не поверил бы, чтоб во дворце кошка могла царапаться. Но ведь у двора первая штука — друг другу вредить, чтоб самому выслужиться!

Не могу не рассказать еще один вечер в Царском Селе. Государыня, нагулявшись, всегда садилась играть в шахматы вчетвером, а иногда в вист. Кавалеры все были дети по 80 лет, и это всегда было в биллиардной комнате. Великие князья, великие княжны играли всегда в фанты, а главные коноводы были любезнейший из придворных граф Чернышев и любезно-дерзкий граф Эльмпт. Всегда, бывало, играли в муфти, «par ordre de moufti» [по приказу муфтия (фр.)], и муфти всегда был Эльмпт. Он дурачился, обманывал, ловил, и фантов всегда набиралась целая шляпа. Фанты вынимала Анна Степановна Протасова, и достался фант «le docteur et le malade» [доктор и больной (фр.)]: больной был А. П. Нащокин, а лекарь — граф Эльмпт. Сняли белые чехлы с кресел, устлали биллиард, положили Нащокина, оборотили стул вместо подушки, повязали голову салфеткой, убрали тело чехлами белыми, и сделался халат. Повели перед царицею кругом биллиарда; все шли по два в ряд, а граф Эльмпт сзади шел. Привязали в петлице несколько пустых бутылок, длинные бумажные ярлыки, каминная кочерга коротенькая вместо клистирной трубки; положили Нащокина и ну ему ставить клистир. Государыня так хохотала, что почти до слез. Я думаю, каково было и Нащокину. Он сердился, вертелся, но повиновался, как тот вельможа в «Горе от ума». Потом опять фант: «ambassade tourque» [турецкое посольство (фр.)]; камергер Олешев избран; он был очень тих, скромен, родня Суворову, и желал так веселиться, как иному весело лезть на виселицу; но делать нечего: il fallait des plastrons [ему пришлось стать предметом насмешек (фр.)]. Эльмпт главный церемониймейстер, а пажи всегда были его прислужники и все мигом достанут. Опять чехлы с кресел, сделали на Олешева чалму, нажгли пробку, намарали брови, сделали бороду черную, одели в чехлы и навешали шалей. Он морщился, просил пощады, но без этой процессии веселья бы не было. Шутка эта впоследствии имела весьма неприятное окончание. Олешев, которого государь Павел Петрович любил, бывши дежурным в Павловске, говорил об этой насмешке, и когда государь Павел Петрович взошел на престол, то граф Эльмпт выключен был из службы и отослан к отцу в Ригу.

В Царском Селе бывали спектакли, и тогда лучший поэт был для комедий г. Копьев. Императрица Екатерина любила поощрять все изделия. Из Тулы приезжали купцы и мастеровые и привозили с собою стальные вещи. Императрица покупала их на несколько тысяч, и все знатные, глядя на сие, обязаны были то же делать, и потому иногда разыгрывались безденежные лотереи из стальных вещей, и таким образом у каждого из живущих в Царском Селе или приезжающих была какая-либо штучка стальная.

Зимою, когда императрица жила в Зимнем дворце, выходы ее к обедне действительно были очаровательны, убранство было богатое, и в прическу на голове были втыканы несколько булавок с висячими бриллиантами, так называемыми грушками. Выход всегда был церемониальный: камер-юнкеры, камергеры шли впереди, а после обедни государыня изволила проходить чрез большие апартаменты и кавалергардскую комнату. Тогда была кавалергардская рота из дворян, в которой царица была капитан, а князь Зубов — поручик, капрал — генерал-майор Чулков. У кавалергардов, которые стояли на часах у дверей, был особый список тем лицам, которым дозволялось входить за кавалергардов; в кавалергардской же комнате были генерал-поручики, тайные советники и множество генералов и бригадиров, которые не имели входа за кавалергардов и, следовательно, удостоивались только видеть императрицу во время ее шествия. Великолепие двора было удивительное; были кавалерские праздники, и тогда обеды бывали на троне, а кавалеры в орденских мантиях, и посуда была с теми звездами и лентами, какой был кавалерский праздник.

Так шла моя молодость приятно и беззаботно, всегда почти у двора; можно было натереться, наслушаться и научиться, и я вырастал и развертывался, можно сказать, как душистый цветок.

Сколько видел я знаменитых эпох в жизни моей у двора Екатерины! Не могу об одном вам не рассказать, потому что век Екатерины был действительно волшебный. После гибели и казни Людовика XVI брат его граф д’Артуа, впоследствии бывший король Франции Карл X, скитался как эмигрант. Великая Екатерина дала ему убежище, и он несколько времени находился при великолепном ее дворе. Граф д’Артуа был принят со всею милостью царскою и почестями. Он жил в Морской, в доме генерала Василия Ивановича Левашева. Рота лейб-гренадерского полка содержала его караул. С графом д’Артуа находился тогда Арасский епископ, также эмигрант и умный человек. Двор графа д’Артуа был составлен из придворных, а именно гофмаршал был граф Сергей Петрович Румянцев, камер-пажом при принце был князь Александр Николаевич Голицын, ныне действительный тайный советник 1-го класса; из пажей было двое — я и Иван Федорович Буксгевден, бывший после шеф Архангельского полка и убитый под Бородиным. Граф д’Артуа обедал почти всякий день дома, и всегда в 4 часа, а по вечерам составлял общество императрицы. Наконец ему следовало оставить Петербург; императрица и тут хотела показать, что граф д’Артуа не беден, и ему были присланы подарки, которыми он всех нас наградил, и мне достались часы с эмалью и таковою же цепочкою, с двумя печатками и ключиками, за которые теперь я дорого бы дал, чтоб на них взглянуть и вспомнить мою молодость.

Вскоре потом прибыло в Петербург турецкое посольство. Как бы приятно было теперь иметь тот церемониал, который был составлен для принятия посла! Как дневной журнал царствования Екатерины был бы теперь интересен! Но он покоится в архивах придворных или не подвергся ли пламени. Какие великолепные празднества! На площади перед дворцом выстроены были горы, на верху коих стоял целый бык жареный, и голова начинена была 500-ми рублями серебром. Горы состояли, так сказать, из полок, на которых уставлены были всякого рода кушанья, и праздник этот именовался «быков рвать». По бокам были фонтаны с красным и белым вином, пивом и медом. Народу была бездна, и когда зачиналась или драка, или большая давка, то лучший способ состоял унять тем, что пожарные трубы действовали по лицам и головам. Добыча 500 рублей оставалась всегда в руках людей сильных, мясников. Великая Екатерина любовалась таковыми праздниками, и действительно, казалось, что все это одна семья.

Такие великолепные праздники и фейерверки были и во время свадьбы блаженной памяти Александра I, и тогда бывшая его невеста, Елизавета Алексеевна, очаровательна была красотою; и родная ее сестрица (ибо их приезжало тогда две с матушкой) была после королевой шведскою, — который был свергнут с престола родным дядюшкой герцогом Зюдерманландским, которого чернь в Петербурге называла Сидор Ермолаич.

Молодой король шведский, о котором я выше говорил, был причиною горести императрицы Екатерины, потому что она желала, чтоб он женился на великой княжне Александре Павловне, и все предположения исчезли отказом. Смятение и жалость сему происшествию были видны на челе знатных придворных; но и мы, пажишки, крайне этим огорчились. Наконец наступило время женить и Константина Павловича. Приехала принцесса с тремя дочерьми, и тут я был назначен находиться при их дворе и прислуживал одной принцессе, которая и была Анна Федоровна.

Вот как блистательно протекал мой век! Вот как я вырастал и наконец достиг 19 лет. Я был счастлив в начальниках, и все придворные, от старого до молодого, все были ко мне ласковы, и судьбе угодно было, чтоб я был дежурным в тот самый день, когда Россия лишилась мудрой Екатерины и воцарился наследник престола государь Павел Петрович.

II. Эпоха II моей жизни — в царствование государя императора и благодетеля Павла Петровича

В 1796 году, помню, что в ноябре, чуть ли не 6-го числа, в 3 часа, стали поговаривать, что императрица Екатерина нездорова и что с ней сделался удар. Вы можете посудить о смятении всех и каждого. Кто из видов сожалел, кто из боязни, а кто из любви; к сему последнему обстоятельству мы, невинные твари, были причастны. Граф Николай Александрович Зубов поехал в Гатчину. Государь Павел Петрович прибыл около 9-го часа; а в 9 часов и 55 минут уже дух Екатерины парил на небесах. Какая ужасная картина! Какая суматоха и какие поделались у всех лица: у иного длинное в аршин, у иного сплюснутое в вершок, и перемена правления была такая загадка, после того что после царствования женщины стал царствовать государь хотя мудрый, но строгий. Виноватым и негодным лишь строгость страшна, а моя беззаботная головка ни о чем не заботилась.

Поглядите, сколько теперь людей, которые восхищаются военной славой Наполеона; самые им огорченные народы говорят:

«C’etait un grand home!» [Это великий человек! (фр.)] И правда. Наполеон был также приверженец, как и все военные, к тактике Фридриха Великого; но, постигая время, количество войска, их потребности, он переменил тактику и приспособил к человеку, которому нужна слава, но нужен и интерес. Все принадлежало солдату и даже генералу — чтоб его сделать еще храбрее, еще более предприимчивее. Его тактика состояла в том: «Tout est a vous!» [Всё ваше! (фр.)] Но в прежние времена тактика Фридриха Великого состояла в одной лишь славе, в победах, несмотря на многие неудачи в течение войны целых семи лет. Итак, все удивлялись его тактике, все его сражения знали наизусть; все удивлялись, как мог он с горстью воинов противостоять столько времени. Так было с императором Павлом Петровичем. Он любил Фридриха действия, желал ему подражать, но уж это было поздно. Тактика русских была уже подобна тактике Наполеона. Он пришел, увидел и победил. Возьмите в соображение дела русских воинов при великой Екатерине. Потемкин с турками не то же ли самое? Пришел, увидел и победил. Так брал он штурмом крепости; препон не было; храбрость и скорость — вот был девиз русских воинов. Посмотрите на Суворова: если б он только брал starcke Position [сильная позиция (нем.)], то успел ли бы он в Рымнике? Нет, он пришел, увидел и победил. Горстью русских он разбил тысячи несметные турок. В Польше как он воевал, брал ли крепкие позиции? Нет, он штыками делал чудеса; в итальянскую кампанию он бил французов как мух, «голова хвоста не дожидается», и скоростью всегда побеждал. А если б он вздумал подражать австрийцам, то, верно бы, успехи его не были так быстры — не оттого, чтобы австрийцы не были воины, нет, генерал Край, Карачай следовали за Суворовым быстро: Александр Васильевич говаривал про генерала Меласа, который был начальником австрийцев: «Melas — excellence et Craye — excellent» [Мелас — совершенство и Край — превосходен (фр.)]. Бонапарт, себе на уме, взяв тактику Фридриха с деяниями русских воинов, смешал все вместе, как колоду карт, и делал чудеса, которые по справедливости приписать должно его решительности.

Государь Павел Петрович, как я выше сказал, любил Фридриха и, по восшествии на престол, принял в образец все его формы одежды и прочее. Оно худо отвечало тогдашним одеяниям русских и, следовательно, было и странно, и смешно. Сделаю сравнение: например, прежде русский солдат был одет, как ныне казак: куртка или, лучше сказать, спензер, кушак, как у нынешних драгун, шаровары широкие — как суконные, так и летние, голова острижена в кружок, ружье легкое, штык большой, тесак, шапка-конфедератка, похожая на уланскую, легкая и даже красивая, но для парада каска, как у теперешних дворцовых гренадер, и никто не жаловался, чтоб она была тяжела, нет, потому что была красива и надевалась в парады. Одеяние наше в царствование Павла Петровича было: большой вержет торчащий, пудреный, букли большие, коса большая, штиблеты, шляпа трехугольная, тесак сзади, шпага в задней фалде. Такой костюм казался смешным; вдруг такое переодевание после спокойного и щеголеватого наряда солдата не могло скоро приучить и, напротив, отучило от зеркала; страшно было поглядеться. Но желание царя было действительно приучить солдата к службе, к трудам, к военному искусству, к тактике, а не так, как Суворов — пришел и разбил. Это казалось поспешно, не по форме; а конец тот же: где дрова рубят, там щепки летят. Посмотрите: много ли надобно места для колонны? Она свернулась и двинулась, развернулась, сомкнулась и мигом переменила позицию, то есть фрунт; кому приходило в голову, чтоб артиллерия была спрятана — она за колонною, и если одно слово: «раздвинься направо и налево», тут пушки вдруг все на виду, и пошла писать, а апельсины такие — не сладки, не мессинские.

Обратимся к тому порядку, какой хотел ввести государь, — чтоб караулы караулили, а не спали. Гарнизонная служба приучает солдата к трудам; главные и визитерные рунды были для того, чтоб солдат не дремал, а офицер караульный не ездил бы с караула на обед или бал; это бывало прежде, стало быть — требовалось прекратить сей беспорядок. Сам царь подавал пример. Жизнь его была заведенные часы: все в одно время, в один час; воздержность непомерная; обед — чистая невская водица и два, три блюда самые простые и здоровые. Стерляди, матлоты, труфели и прочие яства, на которые глаза разбегутся, ему подносили их показать; он, бывало, посмотрит и часто мне изволил говорить: «Сам кушай». После говядины толстый мундшенк подносил тонкую рюмочку вина — кларета бургонского. Это не так, как ныне: иной выпьет три бутылки non mousseux или veuve Cliquot [неигристого или вдовы Клико (фр.)], и ни в одном глазе. Государь вставал рано и в 6 часов был одет, в четверть седьмого кушал чашку левантского кофе и сейчас садился за работу; после — к разводу, после — верхом по городу, после — обед; после обеда — в коляске или санях, но всегда на какой-либо предмет, в больницу или какое богоугодное заведение; в 6 часов вечера — cercle [общество (фр.)], в 9 часов — ужин, в 10 часов почивать. Труды, так расположенные, были систематически исполняемы, и стоило только вникнуть, и никогда в ответ не попадешь.

Я был год с небольшим камер-пажом, и что более — бессменным, ни разу не попался под гнев; какая-то планета меня хранила свыше, и нельзя не сказать, как это было. Я был пажом при Екатерине, про службу гатчинскую понятия не имел, Павла Петровича страшился, но вдруг, бывши в день кончины Екатерины дежурным, я очутился быть и у тех дверей, где в кровати лежало тело мудрой владычицы. В декабре ведь не в июле; окошки были раскрыты, только занавески опущены: беспрестанные входы и выходы — надобно было открыть двери; а в шелковых чулках это не забавно; пред этой комнатой сидели все красные девушки и мамушки, камердинеры и горько плакали о своей благодетельнице. Вдруг отворяются двери, и государь с государынею пришли на поклон. Это было на другой день, в 9 часов утра. Все пали ниц. Государь, который на милости был неподражаем, изволил сказать: «Встаньте, я вас никогда не забуду, и все останется при вас». Мы, бывши еще в жизни впервые в такой оказии, видя других на коленях, стали также. Государь нам сказал: «Подите к обер-камергеру графу Шереметеву Николаю Петровичу». И вот я из пажей сделался вдруг при шпаге; кому была печаль, а мне радость. Я как-то имел счастие понравиться государю, и он изволил мне сказать, что я поеду при его свите в Москву; я прыгал так высоко от радости, как не прыгала в «Сильфиде» Тальони.

Дежуря беспрестанно и стоя за столом Павла Петровича — действительно, лицо его было привлекательное, не страшное, и я, забыв прежний мой страх, привык к его привычкам, не боялся ничего и тем успел счастием на всю мою жизнь. Итак, мы отправились в Москву. Я ехал в запасной карете, но никогда не мог поспеть, когда государю надобно было выйти из кареты; опасаясь гневу, но боле желая выслужиться и доказать мое усердие, я упросил графа Николая Александровича Зубова, тогда бывшего шталмейстера и едущего впереди в санях на лихой тройке, чтоб он меня взял с собою, и тогда я всегда успевал. Это послужило моему счастию. Усердие никогда не остается втуне у наших монархов. Дорогой было и весело, иногда и пасмурно. Странно было видеть офицеров по новой прусской форме, а солдат в потемкинских костюмах, в конфедератках. Это государю не нравилось, а потому не всегда было и весело.

Наконец мы в Москве; остановились в Петровском дворце. Моя квартира была там, где в полуциркуле живет князь Урусов. До формального въезда в Москву подъездный дворец Петровский был пребыванием царя. Тогда приготовлялся Кремль для коронации. Отделывался Слободской дворец, и всякий день государь с императрицей изволили ездить в Москву поутру в Кремль, а ввечеру — в Слободской. Моя милость — всегда у колеса верхом. Народ останавливал часто коляску; дорога была прескверная, в Лефортов[о] даль ужасная — от того постаменту доставалось, но молодость — чудо: ничего! По воскресеньям государь изволил ездить в церковь Василия Кесарийского на Тверской. Наконец наступил день торжественного въезда. Обычаи те же, что и на всех коронациях, ибо церемониал не изменяется.

После коронования государь изволил переехать в Слободской дворец, из которого мы и пустились вояжировать кругом света, а именно на Смоленск, Могилев, Вильну, Гродно, Митаву, Ригу и Санкт-Петербург. В пути бывает и хорошо, и дурно. Но ехать было весело, потому что с государем ехали великие князья Александр и Константин с их свитами. У всякого была своя коляска. Государь ехал в коляске с генерал-адъютантом Нелидовым, и почти всегда Нелидов уступал место статс-секретарю, который дорогой докладывал дела. В нашей свите был князь Безбородко, граф Кушелев, граф Растопчин, граф Кутайсов, Нелединский, Обрезков, флигель-адъютанты — князь Григорий Сергеевич Голицын и Павел Васильевич Кутузов (ныне граф), камер-пажи — ваш покорный слуга и граф Сивере, да начальник кавалергардов корнет князь Федор Сергеевич Голицын. Кавалергарды были еще екатерининские. По бокам козел были сделаны места, как нынешнее суфле, и они сидели с карабинами; и у наших карет также были кавалергарды. Все сии лица ехали в двух семистекольных каретах.

Станция за станцией — вот мы и под Смоленском, и ночлег нам в селении Пневе, кажется, верст 15 или 20 от Смоленска, последняя станция. Ночлег отведен: дворец царский — какая-то большая изба, но ярко освещенная. Дорога большая была деревянная, а селение предлинное, грязь, мостовая бревенчатая, то есть soupcon [можно догадаться (фр.)] — одно бревешко есть, а пяти нет, бокам накладно: вот первое неудовольствие. Наконец, входим в избу: Боже мой! армия прусаков, но без Фридриха. Государь сел за стол; подали кушать; свет, пар от кушанья — и пошли прусаки по потолку; ну падать в супы, соусы. Терпеливый государь: упадет прусак в тарелку, он его выкинет вилкою и кушает. Кушали преспокойно; но каково-то было знатным: есть с прусаками гадко; выкидывать страшно, чтоб не съели, но их боялись пуще волков; а государь изволит говорить: «Что же вы не кушаете?» Ей, ей теперь смешно видеть такую сцену: морщится, но ест.

Назавтра в Смоленске досталось немного; но государь был весел; он очень любил генерала Философова, который был генерал-губернатором Смоленска. В Смоленске были мы у развода, а также в соборе и потом отправились в Могилев Белорусский. В Могилеве также ничего достопримечательного не было, окроме приема, то есть представления. Из Могилева поехали в Минск, и здесь весьма замечательно — доброе сердце государя Павла Петровича: мы несемся по большой дороге и вдруг видим — на коленях молодую барышню и молодого мужчину. Государь остановил коляску, сейчас вышел, подошел к барышне, которая лицом была очень хороша, приказал ей встать, а также и молодому человеку, и спросил: что ей надобно. Девушка, бывши знатной фамилии и богатая, любила этого молодого человека, но как он был беден, то мать не хотела выдать свою дочь. Юная девушка, узнавши, что государь изволит проехать, решилась его утруждать. Государь дал слово, сейчас велел достать шкатулку, написал к матери и принялся за сватовство. Запечатавши письмо, приказал фельдъегерю отвезти и привезти ответ. Поместье этой старухи отстояло от большой дороги весты 3 или 4, сколько помню; а между тем отпустил и влюбленную чету. Вы можете себе представить, каков был сват и каков был ответ. Государь радовался, что случай подал ему возможность сделать двух счастливыми.