Гаршин как религиозный тип (Глинка) — ДО

Front matter

Религіозно-общественная библіотека.

Серія 1. № 5

Волжскій.

I.

Родился Всеволодъ Михайловичъ Гаршинъ 2-го февраля 1855 года въ имѣніи своей бабушки по матери, А. С. Акимовой, «Пріятная долина», Бахмутскаго уѣзда, Екатеринославской губерніи. Краткая автобіографія была написана Гаршинымъ, по просьбѣ С. А. Венгерова, еще въ 1884 году. По смерти Гаршина, Венгеровъ сообщилъ ее для напечатанія въ сборникѣ «Красный цвѣтокъ», посвященный памяти Всеволода Михайловича Гаршина. Вотъ она.

«Родъ Гаршиныхъ — старинный дворянскій родъ. По семейному преданію, нашъ родоначальникъ, мурза Горша или Гарша, вышелъ изъ Золотой Орды при Иванѣ III и крестился; ему или его потомкамъ были даны земли въ нынѣшней Воронежской губерніи, гдѣ Гаршины благополучно дошли до нынѣшнихъ временъ и даже остались помѣщиками въ лицѣ моихъ двоюродныхъ братьевъ, изъ которыхъ я видѣлъ только одного, да и то въ дѣтствѣ. О Гаршиныхъ много сказать не могу. Дѣдъ мой Егоръ Архиповичъ былъ человѣкъ крутой, жестокій и властный: поролъ мужиковъ, пользовался правомъ primae noctis и поливалъ кипяткомъ фруктовыя деревья непокорныхъ однодворцевъ. Онъ судился всю жизнь съ сосѣдями изъ за какихъ-то подтоповъ мельницы, и къ концу жизни сильно разстроилъ свое крупное состояніе, такъ что отцу моему, одному изъ четверыхъ сыновей и одиннадцати дѣтей, досталось только 70 душъ въ Старобѣльномъ уѣздѣ. Страннымъ образомъ, отемъ мой былъ совершенной противоположностью дѣду: служа въ кирасирахъ (въ Глуховскомъ полку) въ Николаевское время, онъ никогда не билъ солдатъ; развѣ ужъ когда очень разсердится, то ударитъ фуражкой. Онъ кончилъ курсъ въ І-й московской гимназіи и пробылъ года два въ московскомъ университетѣ на юридическомъ факультетѣ, но потомъ, какъ онъ самъ говорилъ, «увлекся военной службой» и поступилъ въ кирасирскую дивизію. Квартируя съ полкомъ въ Донцѣ и ѣздя съ офицерами по помѣщикамъ, онъ познакомился съ моей матерью, Е. С., тогда еще Акимовою, и въ 1884 году женился.

«Ея отецъ, помѣщикъ Бахмутскаго уѣзда Екатеринославской губерніи, отставной морской офицеръ, былъ человѣкъ очень образованный и рѣдко-хорошій. Отношенія его къ крестьянамъ были такъ необыкновенны въ то время, что окрестные помѣщики прославили его опаснымъ вольнодумцемъ, а потомъ — и помѣшаннымъ. Помѣшательство его состояло, между прочимъ, въ томъ, что въ голодъ 1843 года, когда въ тѣхъ мѣстахъ чуть не полнаселенія вымерло отъ голоднаго тифа и цынги, онъ заложилъ имѣніе, занялъ денегъ и самъ привезъ «изъ Россіи» большое количество хлѣба, который и роздалъ голодавшимъ мужикамъ, своимъ и чужимъ. Къ сожалѣнію, онъ умеръ очень рано, оставивъ пятерыхъ дѣтей; старшая, моя мать, была еще дѣвочкой, но его заботы о воспитаніи ея принесли плоды и послѣ его смерти, попрежнему выписывались учителя и книги, такъ что ко времени выхода замужъ моя мать сдѣлалась хорошо образованной дѣвушкой, а по тогдашнему времени и для глухихъ мѣстъ Екатеринославской губерніи даже рѣдко образованной.

«Я родился третьимъ (въ имѣніи бабушки, въ Бахмутскомъ уѣздѣ) второго февраля 1855 года, за двѣ недѣли до смерти Николая Павловича. Какъ сквозь сонъ помню полковую обстановку, огромныхъ рыжихъ коней и огромныхъ людей въ латахъ, бѣлыхъ съ голубымъ колетахъ и волосатыхъ каскахъ. Вмѣстѣ съ полкомъ мы часто переѣзжали съ мѣста на мѣсто; много смутныхъ воспоминаній сохранилось въ моей памяти изъ этого времени, но разсказать я ничего не могу, боясь ошибиться въ фактахъ. Въ 1858 году отецъ, получивъ наслѣдство отъ умершаго дѣда, вышелъ въ отставку, купилъ домъ въ Старобѣльскѣ, въ 12 верстахъ отъ котораго было наше имѣнье, и мы стали жить тамъ. Во время освобожденія крестьянъ отецъ участвовалъ въ харьковскомъ комитетѣ членомъ отъ Старобѣльскаго уѣзда. Я въ это время выучился читать; выучилъ меня по старой книжкѣ «Современника» (статьи не помню) нашъ домашній учитель П. В. Завадскій, впослѣдствіи сосланный за безпорядки въ Харьковскомъ университетѣ — въ Петрозаводскъ и теперь уже давно умершій.

«Пятый годъ моей жизни былъ очень бурный: меня возили изъ Старобѣльска въ Харьковъ изъ Харькова въ Одессу, оттуда въ Харьковъ и назадъ въ Старобѣльскъ (все это на почтовыхъ, зимою, лѣтомъ и осенью); нѣкоторыя сцены оставили во мнѣ неизгладимое воспоминаніе и быть можетъ слѣды на характерѣ. Преобладающее на моей физіономіи печальное выраженіе вѣроятно получило свое начало въ ту эпоху.

«Старшихъ братьевъ отправили въ Петербургъ; матушка поѣхала съ ними, а я остался съ отцомъ. Жили мы съ нимъ то въ деревнѣ, въ степи, то въ городѣ, то у одного изъ моихъ дядей въ Старобѣльскомъ уѣздѣ. Никогда, кажется, я не перечиталъ такой массы книгъ, какъ въ три года жизни съ отцомъ, отъ пяти до восьмилѣтняго возраста. Кромѣ разныхъ дѣтскихъ книгъ (изъ которыхъ особенно памятенъ мнѣ превосходный «Міръ Божій» Разина), я перечиталъ все, что могъ едва понимать изъ «Современника», «Времени» и другихъ журналовъ за нѣсколько лѣтъ. Сильно на меня подѣйствовала Бичеръ-Стоу («Хижина дяди Тома» и «Жизнь негровъ»). До какой степени былъ я свободенъ въ чтеніи, можетъ показать фактъ, что я прочелъ «Соборъ парижской Богоматери» Гюго въ семь лѣтъ и, перечитавъ его въ 25, не нашелъ ничего новаго, а «Что дѣлать» читалъ по книжкамъ въ то самое время, когда Чернышевскій сидѣлъ въ крѣпости. Это раннее чтеніе было, безъ сомнѣнія, очень вредно. Тогда-же я читалъ Пушкина, Лермонтова («Герой нашего времени» остался совершенно непонятнымъ, кромѣ Бэлы, о которой я горько плакалъ), Гоголя и Жуковскаго. Въ 1863 г. матушка пріѣхала за мною изъ Петербурга и увезла съ собою. 15-го августа въѣхали мы въ него послѣ путешествія изъ Старобѣльска до Москвы на перекладныхъ и отъ Москвы по желѣзной дорогѣ; помню, что меня привела меня въ неописанный восторгъ (мы жили на Васильевскомъ остронѣ), и я началъ даже съ извозчика сочинять къ ней стихи съ рифмами «широка» и «глубока».

Съ тѣхъ поръ я — петербургскій житель, хотя часто уѣзжалъ въ разныя мѣста. Два лѣта провелъ у П. В. Завадскаго въ Петрозаводскѣ; потомъ одно на дачѣ около Петербурга; потомъ жилъ въ Сольцѣ, Псковской губ. около полугода; нѣсколько лѣтъ живалъ по лѣтамъ въ Старобѣльскѣ, въ Николаевѣ, въ Харьковѣ, въ Орловской губерніи, на Шекснѣ (въ Кирилловскомъ уѣздѣ). Послѣдній мой отъѣздъ изъ Петербурга былъ очень продолжителенъ: я прожилъ около 1 1/2 лѣтъ въ деревнѣ у одного изъ своихъ дядей, В. С. Акимова, въ Херсонскомъ уѣздѣ, на берегу Бугскаго Лимана.

«Въ 1864 году меня отдали въ 7-ю спб. гимназію, въ 12 л. Bac. остр. Учился я вообще довольно плохо, хотя не отличался особенной лѣностью: много времени уходило на постороннее чтеніе. Во время курса я два раза болѣлъ и разъ остался въ классѣ по лѣности, такъ что семилѣтній курсъ для меня превратился въ десятилѣтній, что, впрочемъ, не составило для меня большой бѣды, такъ какъ я поступилъ въ гимназію 9 лѣтъ. Хорошія отмѣтки я получалъ за русскія «сочиненія» и по естественнымъ наукамъ, къ которымъ я чувствовалъ сильную любовь, не умершую и до сихъ поръ, но не нашедшую себѣ приложенія. Математику искренно ненавидѣлъ, хотя трудна она мнѣ не была, и старался по возможности избѣгать занятій ею. Наша гимназія въ 1866 году была преобразована въ реальную гимназію и долго служила образцовымъ заведеніемъ для всей Россіи (теперь она І-е реальное училище). Мнѣ рѣдко случалось видѣть воспитанниковъ, которые сохранили бы добрую память о своемъ учебномъ заведеніи; что касается до 7-й гимназіи, то она оставила во мнѣ самыя дружелюбныя воспоминанія. Къ В. Ѳ. Эвальду (директору въ мое время, директоръ и теперь) я навсегда, кажется, сохраню хорошія чувства. Изъ учителей я съ благодарностью вспоминаю В. П. Геннинга (словесность) и М. М. Ѳедорова (ест. исторія); послѣдній былъ превосходный человѣкъ и превосходный учитель, къ сожалѣнію, погубленный рюмочкой. Онъ умеръ нѣсколько лѣтъ тому назадъ.

«Начиная съ 4-го класса, я началъ принимать участіе (количественно, впрочемъ, весьма слабо) въ гимназической литературѣ, которая одно время у насъ пышно цвѣла. Одно изъ изданій, «Вечерняя газета», выходило еженедѣльно аккуратно въ теченіе года. Сколько помню, фельэтоны мои (за подписью «Агасферъ»), пользовались успѣхомъ. Тогда-же я подъ вліяніемъ «Иліады» сочинилъ поэму (гекзаметромъ) въ нѣсколько сотъ стиховъ, въ которой описывался нашъ гимназическій бытъ, преимущественно драки.

«Будучи гимназистомъ, я только первые три года жилъ въ своей семьѣ. Затѣмъ мы съ старшими братьями жили на отдѣльной квартирѣ (имъ тогда было 16 и 17 лѣтъ); слѣдующій годъ прожилъ у своихъ дальнихъ родственниковъ, потомъ былъ пансіонеромъ въ гимназіи; два года жилъ въ семьѣ знакомыхъ петербургскихъ чиновниковъ и наконецъ былъ принятъ на казенный счетъ.

«Передъ концомъ курса я выдержалъ тяжелую болѣзнь, отъ которой едва спасся послѣ полугодового леченья. Въ это-же время застрѣлился мой второй братъ…

«Не имѣя возможности поступить въ университетъ, я думалъ сдѣлаться докторомъ. Многіе изъ моихъ товарищей (предыдущихъ выпусковъ) попали въ медицинскую академію, и теперь доктора. Но какъ разъ ко времени моего окончанія курса Д — въ подалъ записку покойному государю, что вотъ, молъ, реалисты поступаютъ въ медицинскую академію, а потомъ проникаютъ изъ академіи въ университетъ. Тогда было приказано реалистовъ въ доктора не пускать. Пришлось выбирать какое-нибудь изъ техническихъ заведеній; я выбралъ то, гдѣ поменьше математики, — горный институтъ. Я поступилъ въ него въ 1874 году. Въ 1876 хотѣлъ уйти въ Сербію, но, къ счастью, меня не пустили, такъ какъ я былъ не призывнаго возраста. 12-го апрѣля 1877 г. я съ товарищемъ (Аѳанасьевымъ) готовился къ экзамену изъ химіи; принесли манифестъ о войнѣ. Наши записки такъ и остались открытыми; мы подали прошеніе объ увольненіи изъ института и уѣхали въ Кишиневъ. Въ кампаніи я былъ до 11-го августа, когда былъ раненъ. Въ это-же время, въ походѣ, я написалъ свою первую, напечатанную въ „От. Зап.“, вещь „Четыре дня“. Поводомъ къ этому послужилъ дѣйствительный случай съ однымъ изъ солдатъ нашего полка (скажу кстати, что самъ я ничего подобнаго никогда не испыталъ, такъ какъ послѣ раны былъ сейчасъ же вынесенъ изъ огня).

„Вернувшись съ войны, я былъ произведенъ въ офицеры, съ большимъ трудомъ вышелъ въ отставку (теперь опять меня зачислили въ запасъ). Нѣкоторое время () слушалъ лекціи въ университетѣ (по историко-филологическому факультету). Въ 1880 г. заболѣлъ и по этому-то случаю прожилъ долго въ деревнѣ у дяди. Въ 1882 году вернулся въ Петербургъ, въ 1883 году женился на Н. М. Золотиловой; въ томъ-же году поступилъ на службу секретаремъ въ желѣзнодорожный съѣздъ“.

Вотъ все, что разсказалъ Гаршинъ о самомъ себѣ въ этой сдержанной автобіографической запискѣ. Здѣсь данъ только довольно точный слѣпокъ внѣшнихъ событій жизни Вееволода Михайловича; главнымъ образомъ, рисуется здѣсь его дѣтство, гораздо глуше сообщены данныя о позднѣйшихъ годахъ жизни. И то, и другое послѣ смерти Гаршина значительно было дополнено, а мѣстами и исправлено, воспоминаніями людей, близко знавшихъ его.

Въ нашемъ очеркѣ нельзя дать полной біографіи Гаршина, а потому слѣдуетъ отмѣтить только нѣкоторыя, наиболѣе выдающіяся данныя о его жизни, въ которыхъ сказалась его личность.

Гаршинъ-ребенокъ поражаетъ окружающихъ своимъ раннимъ развитіемъ, содержательностью своихъ дѣтскихъ интересовъ, вдумчивостью и серіозностью. Хотя все это не убиваетъ въ немъ дѣтской простоты и непосредственности. Онъ, какъ видно изъ самой автобіографической записки, рано начинаетъ читать и читаетъ много, безпорядочно и совершенно свободно, но недѣтское чтеніе не вызываетъ въ немъ непріятной взрослости, серіозность не переходитъ въ серьезничаніе, и вообще раннее развитіе его не выражается ни въ какихъ болѣзненныхъ эксцессахъ, не вызываетъ самонасилія и душевнаго вывиха. Напротивъ, все въ немъ, по разсказамъ людей знавшихъ его въ эту пору его жизни, просто, мило, непосредственно-цѣльно… Всѣхъ поражала и наружность этого мальчика, нѣжная, обаятельно-ласковая, чарующая. Онъ былъ необыкновенно красивъ, добръ, кротокъ и пользовался общей любовью всѣхъ окружающихъ. Ему было четыре года, когда однажды, при выходѣ изъ церкви, къ матери его подошелъ незнакомый старикъ и замѣтилъ, восхищаясь мальчикомъ:

— Вашъ сынъ удивительно хорошъ, но эта красота не ангельская: болѣе всего онъ напоминаетъ мнѣ Іоанна Крестителя, какъ его изображаютъ съ агнцемъ. Я именно такого видѣлъ заграницей, въ дрезденской галлереѣ.

Въ особенности прекрасны были его глаза — большіе, свѣтлокаріе, съ длинными рѣсницами. Уже съ дѣтства свѣтились въ нихъ и доброта, и кротость, и какая-то грусть».

Рано появились въ немъ, разсказываетъ Абрамовъ, «всѣ тѣ прелестныя черты его характера, которыя позднѣе невольно очаровывали и покоряли всякаго, имѣвшаго съ нимъ какое-либо дѣло: его необычайная мягкость въ отношеніяхъ къ людямъ, глубокая справедливость, уживчивость, строгое отношеніе къ себѣ, скромность, отзывчивость на горе и радость ближняго и многое другое. Вмѣстѣ съ тѣмъ уже въ это время проявлялись весьма замѣтно и тѣ умственныя качества Bac. Мих., которыя затѣмъ такъ пышно развились въ Гаршинѣ-юношѣ и зрѣломъ человѣкѣ: его вдумчивое отношеніе ко всему видѣнному, слышанному и читанному, способность быстро схватывать сущность дѣла и находить разрѣшеніе вопроса, видѣть въ предметѣ тѣ стороны, которыя обыкновенно ускользаютъ отъ вниманія другихъ, оригинальность выводовъ и обобщеній, способность быстро и легко пріискивать доводы и аргументы въ подкрѣпленіе своихъ воззрѣній, умѣнье находить связь и зависимость между предметами, какъ бы они затемнены не были».

Гаршинъ былъ въ высшей степени впечатлительнымъ, чувствительнымъ и чуткимъ ребенкомъ. Крайняя нервность и быстрая возбужденность его натуры, отзывчивость и тревожность души стали проявляться очень рано въ немъ. Между прочимъ, въ воспоминаніяхъ брата Вс. Гаршина, Ев. М. Гаршина, напечатанныхъ въ «Родникѣ» за 1888 г. № 6, сообщается, что «въ Старобѣльскѣ, гдѣ жила семья Гаршиныхъ во время крымской войны, постоянно смѣнялись квартировавшіе тамъ кавалерійскіе полки. Въ домѣ Гаршиныхъ часто бывали офицеры, защитники Севастополя, и разсказы о всѣхъ ужасахъ и подвигахъ Севастопольской обороны не прерывались. Жадно прислушвался ребенокъ къ этимъ разсказамъ и такъ наэлектризовался ими, что у него явилось серьезное намѣреніе итти на войну. Нѣсколько разъ сбирался онъ въ дорогу: заказывалъ повару на дорогу пирожки, собиралъ бѣлье въ узелокъ, надѣвалъ его на плечи и являлся прощаться съ домашними. Эти прощанія доводили его до горькихъ слезъ, и послѣ немалыхъ увѣщаній онъ соглашался отложить походъ до утра. Проснувшись утромъ, онъ забывалъ о вчерашнемъ, но черезъ нѣсколько времени снова начинались тѣ же сборы на войну».

Въ гимназическіе годы у Гаршина развивается страстная любовь къ литературѣ, здѣсь онъ дѣлаетъ свои первые, полудѣтскіе литературные опыты, изъ которыхъ кое-что сохранилось. Кончивъ гимназію, студентомъ горнаго института, Гаршинъ сходится съ кружкомъ художниковъ, въ этой средѣ еще больше развивается его интересъ къ искусству, идутъ горячіе споры, гдѣ юноша отстаиваетъ искусство, какъ свободное служеніе идеаламъ правды. Сильное впечатлѣніе оставляютъ въ душѣ Всеволода Михайловича картины Верещагина, здѣсь растетъ въ немъ, какъ живое, продолженіе его дѣтскихъ военныхъ походовъ, боль воины. Тутъ-же назрѣваетъ въ немъ его совѣстливая тяга къ активному вмѣшательству въ это неотвратимое бѣдствіе, сознаніе обязательности взвалить и на свои плечи гнетъ страшной тяжести, принять участіе въ общемъ несчастьи, въ неизбѣжномъ, навязанномъ всѣмъ страданіи. «Если художественныя картины произвели на Гаршина такое потрясающее впечатлѣніе, то можно себѣ представить, въ какое волненіе пришелъ онъ весною и лѣтомъ 1876 года, когда до его слуха начали долетать ужасающія извѣстія о неистовствахъ турокъ въ Болгаріи, когда все русское общество встрепенулось; воинственное настроеніе росло въ немъ съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе; начались всеобщія пожертвованія на славянъ; со всѣхъ концовъ тянулись въ Сербію добровольцы».

Но Гаршинъ не былъ тогда призывнаго возраста и его не пустили.

За то уже въ слѣдующемъ году, при объявленіи войны Россіи съ Турціей, ничто не сдержало его, волна глубокихъ и своеобразныхъ настроеній охватила его всего, съ головой, и повлекла властно, неудержимо.

Зачѣмъ пошелъ на войну Гаршинъ? На этотъ большой вопросъ онъ отвѣчалъ просто, но таилась въ этой глубокой простотѣ страшная сложность тончайшей душевной ткани внутреннихъ мотивовъ, за простотой этой, апостольски-чистой, открывалась влекущая глубь могущественнѣйшихъ переживаній, страшная душевная напряженность и болящая боль огромной правдивости сердца. Здѣсь сказалась исконняя русская тяга къ жертвѣ, ясная и легкая, но глубокая и темная въ древнихъ корняхъ своихъ, полу-аскетическая, полу-опрощенская складка. Толстовская, раціонализирующая трезвость морали, праведности, совѣсти соединилась съ ирраціональнымъ религіознымъ хмелемъ духа Достоевскаго, съ странной «юродивостью», съ этимъ зовомъ чего-то глубокаго, невыразимаго, во мглѣ утопающаго, въ своеобразныхъ изгибахъ индивидуалистической воли. Но и то, и другое глубоко русское, народное, интеллигентское, странный цвѣтъ сложныхъ преломленій культуры нашей, осложненія вѣкового религіознаго вліянія въ интеллигентскихъ перевоплощеніяхъ. Интеллигентское индивидуалистическое сознаніе достоинства своего, сознаніе чести всецѣло переливается въ работу совѣсти, жажда подвига вся уходитъ въ глубочайшее смиреніе, не смиреніе гордости, а смиреніе кротости. Но и кротость, страдательное принятіе зла міра, рождается здѣсь изъ мукъ возстаній, отъ отчаявшейся жажды преодолѣній, какъ послѣдній бунтъ, бунтъ противъ бунта. Рѣшеніе итти на войну у Гаршина — высшій бунтъ противъ войны, совѣсть не мирится съ простымъ отрицаніемъ, поднимается бунтъ противъ бунта и, такимъ образомъ, изъ бунта войны онъ принимаетъ ее и идетъ на нее. "Убивать-ли? Нѣтъ? Штыкъ вошелъ ему прямо въ сердце… Вотъ на мундирѣ большая черная дыра; вокругъ нея кровь.

«Это сдѣлалъ — я.

«Я не хотѣлъ этого. Я не хотѣлъ зла никому, когда шелъ драться. Мысль о томъ, что и мнѣ придется убивать людей, какъ то уходила отъ меня. Я представлялъ себѣ только, какъ я буду подставлять свою грудь подъ пули. И я пошелъ и подставилъ».

«Ну, и что же? Глупецъ, глупецъ! А этотъ несчастный феллахъ (на немъ египетскій мундиръ) — онъ виноватъ еще меньше. Прежде, чѣмъ ихъ посадили, какъ сельдей въ бочку на пароходъ и повезли въ Константинополь, онъ и не слышалъ ни о Россіи, ни о Болгаріи. Ему велѣли итти, онъ и пошелъ. Если бы онъ не пошелъ, его стали бы бить палками, это, быть можетъ, какой-нибудь наша всадилъ бы въ него пулю изъ револьвера. Онъ шелъ длиннымъ, труднымъ походомъ отъ Стамбула до Рущука. Мы напали, онъ защищался. Но видя, что мы, страшные люди, не боящіеся его патентованной англійской винтовки Пибоди и Мартини, все лѣземъ и лѣземъ впередъ, онъ пришелъ въ ужасъ. Когда онъ хотѣлъ уйти, какой то маленькій человѣкъ, котораго онъ могъ бы убить ударомъ своего чернаго кулака, подскочилъ и воткнулъ ему штыкъ въ сердце.

«Чѣмъ же онъ виноватъ?

«И чѣмъ виноватъ я, хотя я и убилъ его? Чѣмъ я виноватъ?.. За что меня мучитъ жажда! Кто знаетъ, что значитъ это слово!»

Турецкое насиліе и звѣрство сильно дѣйствовали на впечатлительнаго Вс. Михайловича, освободительный характеръ войны не игралъ существенной роли въ рѣшеніи Гаршина, другое влекло его, совсѣмъ особенное, но сильное, неотвратимое, какъ жизнь или какъ смерть.

«А какое странное отношеніе къ моему поступку явилось у многихъ знакомыхъ! «Ну, юродивый! Лѣзетъ, самъ не зная чего!» Какъ могли они говорить это? Какъ вяжутся такія слова съ ихъ представленіями о геройствѣ, любви къ родинѣ и прочихъ вещахъ? Вѣдь въ ихъ глазахъ я представлялъ всѣ эти доблести. И тѣмъ не менѣе, я — «юродивый».

«И вотъ я ѣду въ Кишиневъ; на меня навьючиваютъ ранецъ и всякія военныя принадлежности. И я иду вмѣстѣ съ тысячами, изъ которыхъ развѣ нѣсколько наберется, подобно мнѣ, идущихъ охотно. Остальные остались бы дома, если бы имъ позволили. Однако, они идутъ также, какъ и мы, „сознательные“, проходятъ тысячи верстъ и дерутся также, какъ и же, или даже лучше. Они исполняютъ свои обязанности, несмотря на то, что сейчасъ же бросили бы и ушли — только бы позволили».

А вотъ, въ поясненіе этого конкретное данное его біографіи. Разсказываетъ одинъ изъ знавшихъ Гаршина въ этомъ періодѣ его жизни:

«Это былъ единственный разъ въ теченіе моего короткаго знакомства съ нимъ, когда я видѣлъ его возбужденнымъ и почти раздраженнымъ.

Знакомый мой былъ юноша очень радикальныхъ убѣжденій и, какъ таковой, отчаянный принципоѣдъ. Недостатокъ опыта и непосредственнаго чувства заполнялся у него холоднымъ размышленіемъ. Хотя онъ и воображалъ себя „свободнымъ мыслителемъ“, но жилъ фразой, въ которую вѣрилъ, какъ добрый христіанинъ въ евангеліе. Поступки свои и чужіе онъ всегда свѣрялъ съ этой фразой: если выходило согласно, онъ считалъ этотъ поступокъ хорошимъ, возвышеннымъ, а нѣтъ — подлымъ.

Въ присутствіи этого-то юноши Гаршинъ, отвѣчая на мой вопросъ, сказалъ, что собирается вновь на войну.

— Что, гонятъ? — спросилъ юноша.

— Нѣтъ, не гонятъ, самъ иду.

— Зачѣмъ?

Гаршинъ былъ удивленъ этимъ неожиданнымъ вопросомъ.

— Какъ, зачѣмъ? Тамъ русскій мужикъ, о которомъ вы сейчасъ говорили, борется и страдаетъ. Я хочу итти къ нему на подмогу.

— Ну, это пустяки. Не говоря уже о томъ, что вы противъ войны, само по себѣ безнравственно помочь одерживать побѣды, которыми воспользуются, чтобы…

И юноша принялся излагать свои радикальныя воззрѣнія, бывшія выводомъ изъ фразы, состоявшей его credo.

По мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, Гаршинъ приходилъ все въ большее и большее негодованіе. Наконецъ, онъ не выдержалъ, вскочилъ и въ волненіи захромалъ по комнатѣ.

— Нѣтъ, позвольте… позвольте… Вы стало-быть находите безнравственнымъ, что я буду жить жизнью русскаго солдата и помогать ему въ борьбѣ, гдѣ каждый человѣкъ полезенъ? Неужели будетъ болѣе нравственно сидѣть здѣсь, сложа руки, тогда какъ этотъ солдатъ будетъ умирать за насъ!.. Извините, я этого не могу допустить»…

И не допустилъ… «Нервы, что ли, у меня такъ устроены, только военныя телеграммы, съ обозначеніемъ числа убитыхъ и раненыхъ, производятъ на меня дѣйствіе гораздо болѣе сильное, чѣмъ на окружающихъ».

«Относитесь, батюшка, къ вещамъ попроще, легче будетъ жить», слышались ему голоса, но такая простота не давалась, и не потому, чтобы онъ не хотѣлъ, но потому, что не могъ. Мотивы этого отчасти просвѣчиваютъ въ разсказѣ «Трусъ», гдѣ герой, хотя идетъ на войну по призыву, но не можетъ не итти и внутренно. «Я могъ бы избѣжать участи, которой я такъ боюсь, могъ бы воспользоваться кое-какими вліятельными знакомствами и остаться въ Петербургѣ, состоя въ то же время на службѣ. Меня „пристроили“ бы здѣсь, ну, хотя для отправленія писарской обязанности, что ли. Но, во-первыхъ, мнѣ претитъ прибѣгать къ подобнымъ средствамъ, а во-вторыхъ, что-то, не подчиняющееся опредѣленію, сидитъ у меня внутри, обсуждаетъ мое положеніе и запрещаетъ мнѣ уклоняться отъ войны. „Нехорошо“, говоритъ мнѣ внутренній голосъ».

Въ своей боли войны, въ ощущеніи трагическаго въ ней, Гаршинъ борется больше всего съ самимъ собой, съ голымъ отрицаніемъ войны, бунтуетъ противъ бунта. Вотъ изъ діалоговъ того же разсказа:

— «Принять участіе! Да развѣ она не возбуждаетъ въ васъ ужаса? Вы ли говорите мнѣ это?

— Я говорю. Кто вамъ сказалъ, что я люблю войну. Только… какъ бы это вамъ разсказать?.. Война — зло, и вы, и я, и очень многіе такого мнѣнія; но вѣдь она неизбѣжна; любите вы ее или не любите, все равно, она будетъ, и если не пойдете драться вы, возьмутъ другого, и все-таки человѣкъ будетъ изуродованъ или измученъ походомъ. Я боюсь, что вы не понимаете меня: я плохо выражаюсь. Вотъ что: по моему, война есть общее горе, общее страданіе, и уклоняться отъ нея, можетъ быть, и позволительно, но мнѣ это не нравится».

Въ своемъ стремленіи дѣятельно, страдательно осмыслить войну, — или вѣрнѣе, только преодолѣть ея безсмыслицу, Гаршинъ искалъ, въ сущности, внутренняго лада, гармоніи въ самомъ себѣ, искалъ погашенія ощущаемости живого ужаса войны въ разрѣшеніи томящаго его противорѣчія между возмущеніемъ чести и зовомъ совѣсти, между свободными запросами личности и тою принудительной данностью жизни, исторіи, культуры, какою является война, какъ неотвратимый фактъ, какъ необходимость. Здѣсь болѣло въ немъ и искало выхода, утоленія, разрѣшенія одного изъ безчисленныхъ развѣтвленій между я и не я, между собой и міромъ, между міромъ и Богомъ, открывающимся въ живой правдѣ личности…

Изъ діалоговъ въ «Трусѣ».

«… — Ну, не знаю, что хорошаго, что васъ самихъ въ дышло запрягутъ.

— Совѣсть мучить не будетъ, Василій Петровичъ».

И, дѣйствительно, психологически, въ самомъ опытѣ прямого участія въ дѣлахъ войны что-то наживалось, давалась какая-то гармонія, миръ съ собой. «Никогда, — пишетъ Гаршинъ отъ лица героя въ „Воспоминаніяхъ рядового Иванова“, — не было во мнѣ такого полнаго душевнаго спокойствія, мира съ самимъ собой и кроткаго отношенія къ жизни, какъ тогда, когда я испытывалъ эти невзгоды и шелъ подъ пули. Дико и странно можетъ показаться все это, но я пишу одну правду».

Много способствовало этому и просто физическое утомленіе, притупленность воспріятія въ самомъ пеклѣ ужасовъ войны. Ужасное вблизи для сильно нервныхъ людей — менѣе ужасно, чѣмъ издали; издали, — какъ это ни странно сказать, — ужасъ переживается часто такими людьми съ слишкомъ сильнымъ воображеніемъ и душевной подвижностью — несравненно острѣе, больнѣе, ужаснѣе… Въ письмахъ съ войны Всеволодъ Михайловичъ говоритъ объ этомъ съ цѣломудренной простотой. "Скажу, — пишетъ онъ пріятелю И. Е. Малышеву, какое впечатлѣніе произвелъ на меня видъ раненыхъ, крови, труповъ и прочихъ акссесуаровъ войны.

«Я никогда не ожидалъ, чтобы при моей нервности я до такой степени спокойно отнесся къ сказаннымъ предметамъ. Трупы мы видѣли истинно ужасные; одного турку, вмѣсто того, чтобы зарывать, казаки обложили снопами и зажгли. Представьте, что изъ него вышло. Черная, обугленная масса, приблизительно подходящая по формѣ къ человѣческому тѣлу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ трещины, въ которыхъ видно красное мясо. Черепъ оскалилъ зубы; они рѣзко выдаются на черномъ фонѣ своею бѣлизною. Тамъ, гдѣ были ноги, какія-то черныя угольныя бревна. Кости высовываются изъ нихъ, потому что ступни отвалились. И все это, отъ пятидневнаго лежанія на солнцѣ, издаетъ невыносимый запахъ (перечитавъ это описаніе, я всею душою пожелалъ, чтобы вамъ не пришлось читать его за столомъ). И представьте, даже такое нехудожественное описаніе дѣйствуетъ на меня самого болѣе непріятно, болѣе вывертываетъ душу, чѣмъ самый видъ неизвѣстнаго правовѣрнаго.

— «Тоже и раненые. Непріятно слушать, читать объ ужасныхъ ранахъ, видѣть ихъ на картинахъ; но на самомъ дѣлѣ впечатлp3;ніе значительно смягчается. А какія ужасныя раны! Я пересмотрѣлъ около 150 человѣкъ и видѣлъ страшно искалѣченныхъ людей».

Послѣ второго боя, въ которомъ Гаршинъ участвовалъ и получилъ рану въ ногу, онъ пишетъ: «Лежу я въ 56-мъ военномъ временномъ госпиталѣ. Такъ какъ В. вѣроятно описывалъ вамъ бой, то о немъ умолчу. Могу сказать впрочемъ, что мы лицомъ въ грязь не ударили. Я удивлялся самъ своему спокойствію: жаркій споръ съ вами изъ-за жидовъ (въ былыя времена) производилъ во мнѣ гораздо большее волненіе».. А затѣмъ, разъ очутившись на войнѣ, гонимый совѣстью, руководимый внутреннимъ сознаніемъ нравственной невозможности уклоняться, Гаршинъ не могъ не отдаться тому безличному, стихійно-безсознательному зову, который родится въ движеніи массъ и водитъ ими.

«Утро было пасмурное и холодное, накрапывалъ дождикъ; деревья кладбища виднѣлись въ туманѣ; изъ-за мокрыхъ воротъ и стѣны выглядывали верхушки памятниковъ. Мы обходили кладбище, оставляя его вправо. «Зачѣмъ итти вамъ, тысячамъ, за тысячи верстъ умирать на чужихъ поляхъ, когда можно умереть и здѣсь, умереть спокойно и лечь подъ моими деревянными крестами и каменными плитами? Останьтесь!»

«Но мы не остались. Насъ влекла невѣдомая тайная сила: нѣтъ силы большей въ человѣческой жизни. Каждый отдѣльно ушелъ бы домой, но вся масса шла, повинуясь по дисциплинѣ не сознанію правоты дѣла, не чувству ненависти къ неизвѣстному врагу, не страху наказанія, а тому невѣдомому и безсознательному, что долго еще будетъ водить человѣчество на кровавую бойню — самую крупную причину всевозможныхъ людскихъ бѣдъ и страданій». Исчезало чувство страха, и сознаніе того, что идешь на страшное и убійственное дѣло, зовъ невѣдомаго и безсознательнаго угашалъ все. «Говорятъ, что нѣтъ никого, кто бы не боялся въ бою; всякій нехвастливый и прямой человѣкъ, на вопросъ: страшно-ли ему, отвѣтитъ: страшно. Но не было того физическаго страха, какой овладѣваетъ человѣкомъ ночью, въ глухомъ переулкѣ, при встрѣчѣ съ грабителемъ; было полное, ясное сознаніе неизбѣжности и близости смерти. И дико и страшно звучатъ эти слова — это сознаніе не останавливало людей, не заставляло ихъ думать о бѣгствѣ, а вело впередъ. Не проснулись кровожадные инстинкты, не хотѣлось итти впередъ, чтобы убить кого нибудь, но было неотвратимое побужденіе итти впередъ, во что бы то ни стало, и мысль о томъ, что нужно дѣлать во время боя, не выразилась бы словами: нужно убить, а скорѣе: нужно умереть». Терялось сознаніе своей отдѣльности, обособленности, личный разумъ, личная отвѣтственность тонула въ чемъ-то большомъ, огромномъ, поглощающемъ, и оно, это огромное, чужое, становилось близкимъ, своимъ, снимало отвѣтственность съ ея мучительными въ интеллигентскомъ сознаніи сомнѣніями и терзаніями. «Всѣ они шли на смерть спокойные и свободные отъ отвѣтственности», пишетъ Гаршинъ въ одномъ мѣстѣ своихъ разсказовъ.

Что же заставило Гаршина отдаться этой власти «невѣдомаго и безсознательнаго», этой стихіи, "свободной отъ отвѣтственности, " неудержимо уносящей въ мощныхъ волнахъ своихъ его личность… «Кто отдался весь, тому горя мало… тотъ уже ни за что не отвѣчаетъ. Не я хочу… то хочетъ.» Эти слова Тургеневской Елены изъ «Наканунѣ», которыя такъ сильно воспринялъ Гл. И. Успенскій, вкладывая въ нихъ совсѣмъ свой, особенный смыслъ, нѣсколько освѣтятъ психологію Гаршина. Отъ боли душевной, отъ внутренняго саморазлада, отъ трагической трещины духа родится это жгуче-страстное стремленіе отдаться чужой, внѣличной или сверхличной волѣ, то неудержимое влеченіе съ разбѣгу броситься въ волны могучаго потока, погрузиться въ вольную стихію свободы отъ личной отвѣтственности. Чаще это связано, какъ прекрасно понялъ это и вскрылъ въ своемъ творчествѣ Гл. Успенскій, съ слабостью развитія личнаго начала, хотя и не всегда непремѣнно съ нею связано. Высота подъема личной воли, жажда подвига и самоотверженность жертвы часто вытекаетъ изъ недоразвитія личности, безпомощности ея передъ страшной тяжестью ею же выставленныхъ требованій… Здѣсь могучая сила устремленія, подымающая на подвигъ, на жертву, на мученичество, рождается въ порывѣ отчаянія. Великая и страшная сила родится изъ крайняго, тоже великаго и страшнаго безсилія. Изъ отчаянной слабости мучительнаго душевнаго изнуренія развивается отчаянная и тоже мучительная, но уже и свѣтящаяся, уже и радостная, сила. Крайнее безсиліе развиваетъ силу, — «въ немощахъ сила Божія совершается». И эту силу всепожирающаго порыва, сулящаго за мукой тревоги трепетъ восторга всеразрѣшенія, всеспасенія, всеоправданія, зналъ Гаршинъ въ своемъ страдальческомъ опытѣ, въ этомъ трагизмъ его героизма. Эти зовущіе огни зажглись уже въ его ранней тягѣ на войну, дальше придется объ этомъ говорить подробнѣе по другому поводу.

II.

Съ войны привезъ Гариганъ свой первый крупный литературный трудъ «Четыре дня», который далъ ему сразу огромную литературную извѣстность, «Четыре дня» появились въ октябрьской книжкѣ «Отечест. Записокъ» за 1877 годъ. Печатался Гаршинъ и раньше, но не придавалъ этимъ своимъ опытамъ никакого значенія и въ автобіографической своей запискѣ даже не упоминаетъ о нихъ.

Съ тѣхъ поръ какъ Гаршинъ вошелъ въ литературу своимъ разсказомъ «Четыре дня», онъ сталъ широко извѣстенъ, его многіе знали, и, конечно, всѣ, кто знали, любили. Тотчасъ послѣ смерти его появились два сборника: «Красный цвѣтокъ» и «Памяти Вс. М. Гаршина», полные теплыхъ воспоминаній и цѣнныхъ, хотя и неравноцѣнныхъ, біографическихъ сообщеній о немъ, много еще сообщалось по газетамъ и журналамъ. Здѣсь съ силой сказалось, что Гаршинъ былъ всеобщимъ любимцемъ и остался имъ послѣ смерти. Теперь о немъ мало говорятъ и мало пишутъ, меньше и читаютъ его, но чтутъ, берегутъ память его нѣжно, благоговѣйно. Хотя и рѣдко теперь прозвучитъ слово о немъ въ литературѣ, но когда произносится, хотя бы вскользь, то не произносится холодно и безучастно, а чаще, почти всегда любовно, съ искреннимъ тепломъ, съ глубокимъ вздохомъ недоумѣнной скорби. Все это указываетъ, что было въ Гаршинѣ что-то слишкомъ особенное, милое, влекущее, что-то покоряющее всѣхъ и всѣхъ чарующее, ласково-нѣжное, бережно-хрупкое, драгоцѣнное, — быть можетъ, не всѣмъ вполнѣ ясное, немного странное и страшное, больное и тревожное, но все же нужное, свое родное, но въ той силѣ проявленія, какъ у него, уже чуждо-загадочное, слишкомъ вопрошающее, слишкомъ напряженное, болѣзненно-изнурительное. Встрѣчи, писанія, жизнь его и потомъ смерть влекли всѣхъ какою-то силою тайной, томила какая-то зовущая, недосказанная, невылившаяся, и ему самому, быть можетъ, неясная глубь души, обаяніе стыдливой, цѣломудренно-закрывающейся правды. Жизнь его, болящая, страждущая, воспаленная, полная великаго святого неугомона, великихъ святыхъ страстей, жизнь полная страшно-взывающей напряженности усилій и огненно-горящихъ, безумно-страстныхъ порывовъ, и еще больше смерть, страшная, терзающая, словно о чемъ-то съ скорбью и жалобой смутно вопрошающая, за что-то стыдящая, эта жизнь и эта смерть оставили неизгладимо — глубокій слѣдъ, страдальчески-пламенный, кровоточащій. Словно мгновенный зигзагъ молніи вдругъ прорѣзалъ окрестъ лежащую мертвую нѣмоту и темь жизни, что-то вдругъ зажглось, засіяло, вспыхнуло, освѣтило небеса надъ скорбной землей, вспорхнуло, встрепенулось страшной силы огнемъ и тревожно, лихорадочно забилось, затрепетало, задрожало въ ужасной щемящей тоскѣ великаго душевнаго смятенія, застонало, заплакало въ жгучей боли величайшихъ, сжимающихъ душу, вопрошаній, въ истомѣ и мукѣ неимовѣрныхъ усилій человѣческой слабости… Вдругъ, все кругомъ, вся жизнь, всѣ лица, дѣла и событія, на мигъ освѣтились страшнымъ, молніеносно-тревожнымъ, трагически-страшнымъ свѣтомъ, на мигъ все озарилось электрически-нервнымъ, невыносимо-палящимъ, сжигающимъ огнемъ отчаяннаго душевнаго напряженія, этой мукой жажды овладѣть «краснымъ цвѣткомъ» всеспасенія.

Быстро несущейся полосой молнійныхъ усилій трепетной воли пронесся Гаршинъ надъ темью глубинъ снаружи устоявшихся жизненныхъ водъ, болью ранъ своего истерзаннаго, кровоточащаго сердца, горящимъ напряженіемъ устремленія пытался онъ прорѣзать мглу вѣкового устоя неправды жизни. Зажегся въ огнѣ мгновеннаго порыва къ послѣднему всеразрѣшенію, всеупоенію, всеспасенію, и погибъ, сгорая въ пламени, окутанный ядовитымъ дымомъ, угаромъ, выдѣляющимся изъ этого костра. Но осталась на мѣстѣ томъ яркая полоса свѣта, вѣчно бѣгущая въ какую-то невѣдомую даль зовущихъ озареній, и она-то, сіяющая обѣщаніемъ, манила и манитъ къ себѣ жаждой обладанія, около нея создались воспоминанія, разсказы о встрѣчахъ, характеристики и статьи…