Глеб Успенский о заболевании личности русского человека (Глинка) — ДО

Волжскій Глѣбъ Успенскій о заболѣваніи личности русскаго человѣка *).

С.-Петербургъ

Изданіе Е. Д. Жуковскаго

1906

http://az.lib.ru

) Настоящая статья взятая изъ «Русскаго Богатства» за 1904 г. № 1 и 2, въ нѣкоторой части своей представляетъ болѣе обстоятельную разработку и дальнѣйшее развитіе мыслей, высказанныхъ уже въ моемъ очеркѣ объ Успенскомъ въ книгѣ «Два очерка объ Успенскомъ и Достоевскомъ» Спб. 1901 г.

Полный и цѣльный человѣкъ, выпрямленный во весь свой истинно-человѣческій ростъ, человѣческое существо, какъ самодовлѣющее нравственное начало, исполненное величайшей гармоніи и совершеннѣйшей красоты, — вотъ тотъ идеалъ, который рисуется изстрадавшейся, намучившейся душѣ Г. И. Успенскаго въ его мечтаніяхъ о томъ, «какъ жить свято», объ иной, лучшей жизни, праведной, справедливой и радостной. Человѣкъ, выпрямленный во всю свою естественную ширь, въ натуральную величину гармоніи, красоты и силы своего человѣческаго совершенства, повсюду грезится Успенскому въ его писаніяхъ и скитаніяхъ, въ его терзаніяхъ и болѣніяхъ; здѣсь лежитъ вдохновляющее Успенскаго идеальное начало его міросозерцанія. Художника вдохновляетъ въ его творчествѣ «огромная красота человѣческаго существа», ощущеніе счастья быть человѣкомъ. Подъ обаяніемъ этихъ вдохновенныхъ мечтаній о выпрямленномъ человѣкѣ, въ виду властно влекущей гармоніи человѣческаго существа «радостно возникаетъ въ душѣ» «желаніе выпрямить, высвободить искалѣченнаго теперешняго человѣка». Гармоническій человѣкъ это — Богъ Успенскаго. Богъ-человѣкъ всецѣло овладѣваетъ его сознаніемъ, не оставляя ему возможности сотворить себѣ кумира изъ чего-нибудь внѣшняго, посторонняго, чуждаго человѣку. Свободная гармонія человѣческаго существа, то совершенство человѣка, «которое даетъ чуять Венера Милосская», заключаетъ въ себѣ все истинно великое, о чемъ только можетъ мечтать «искалѣченный теперешній человѣкъ», всю истину, все добро, всю красоту человѣческаго существованія, потому что ничего для него не можетъ быть выше, величественнѣе, нравственнѣе и прекраснѣе человѣка. Человѣкъ это — высшая правда земли. Писанія Успенскаго — неугомонная забота о человѣкѣ, трепетно страстное, мучительное и неусыпное исканіе гармонической человѣчности, неугасимая мечта о выпрямленномъ человѣкѣ, о всечеловѣкѣ. Поэзія Успенскаго это — поэзія «красоты живого человѣка», человѣческой гармоніи, поэзія «радости жить на свѣтѣ и видѣть живого человѣка». Она вся проникнута высшей красотой, "красотой, выпрямляющей душу и говорящей измученному человѣку: «не робѣй», той красотой, подъ впечатлѣніемъ которой «начинаешь видѣть солнце, радоваться, что оно свѣтитъ и грѣетъ».

Таковъ въ самыхъ общихъ чертахъ идеалъ Успенскаго, центръ тяжести всѣхъ его волненій и терзаній. Въ другомъ мѣстѣ мы пытались подробнѣе выяснить основы правды Успенскаго, показать идеальныя начала его творчества, вскрыть «художественно психологическое а priori этого творчества». Здѣсь наша задача, какъ увидитъ далѣе читатель, гораздо уже, ограниченнѣе.

Мечтая о выпрямленномъ во весь свой естественный, истинно-человѣческій ростъ человѣкѣ, объ удивительномъ совершенствѣ и чарующей прелести человѣческаго существа, постигая «радость жить на свѣтѣ и видѣть живого человѣка», Успенскій глубоко проникаетъ также и въ дѣйствительность, комкающую и уродующую прекрасное человѣческое существо; изумительно тонко изображаетъ онъ страшную власть дѣйствительности надъ человѣкомъ. Онъ вскрываетъ силу этой власти, взрѣзаетъ тонкимъ остріемъ своего художественнаго скальпеля глубокіе слои реальныхъ человѣческихъ отношеній, внимательно всматриваясь въ ужасы «омрачительныхъ впечатлѣній», наносимыхъ на русскаго человѣка русской жизнью, бережно ощупывая тѣ глубокія раны, гнойныя язвы и тяжелые вывихи, которые несетъ съ собой эта жизнь «переходнаго времени», ставшаго, по позднѣйшему признанію самого Г. И. Успенскаго, «въ послѣднія тридцать лѣтъ какъ бы обычнымъ образомъ жизни». Въ этомъ водоворотѣ «новыхъ временъ, новыхъ заботъ», въ анализѣ этого хронически-переходнаго времени русской жизни тонко впечатлительный художникъ добываетъ свои соціологическія обобщенія. Будучи идеологомъ человѣка, страстно убѣжденнымъ апологетомъ полноты и цѣльности живой личности, Успенскій, какъ художникъ, является въ то же время и историкомъ переходнаго періода русской жизни, и соціологомъ, изучающимъ дѣйствительность соціальныхъ отношеній. Стремясь понять и объяснить исторически данную наличность общественныхъ отношеній своего времени, Успенскій приходитъ къ значительнымъ выводамъ соціологическаго характера.

Здѣсь на первомъ мѣстѣ слѣдовало бы поставить знаменитую теорію власти земли, но на ней мы въ настоящее время не будемъ останавливаться: и въ видахъ ея особенной извѣстности, и въ видахъ того, что это пришлось уже сдѣлать въ другомъ мѣстѣ. Художественныя обобщенія изученія соціальной жизни у Гл. Успенскаго не ограничиваются одной только теоріей власти земли. На ряду съ этой властью, Успенскій отмѣчаетъ и въ укладѣ крестьянской жизни, и въ строѣ общественныхъ отношеній города также и власть денегъ, власть рубля, «купона», невѣдомыхъ темныхъ силъ, воплощающихся то «въ видѣ питательной книжки чековъ», то въ видѣ простого требованія денегъ, «раскладки» во имя какихъ-то таинственныхъ, чуждыхъ и далекихъ требованій. «Вдругъ, невѣдомо откуда и какъ, налетитъ на человѣка полтинникъ, рубль — и спасетъ его отъ бѣды, или тоже вдругъ налетитъ, завертитъ, исковеркаетъ, изуродуетъ, обезличитъ»… Вообще въ произведеніяхъ Успенскаго мы находимъ изумительно тонкій анализъ власти стихійныхъ началъ соціальной жизни, власти невѣдомыхъ, безсознательно-темныхъ силъ и безличныхъ экономическихъ отношеній. Эта стихійная необходимость, которую вскрываетъ Успенскій, главнымъ образомъ, съ ея психологической стороны, — неразгаданная и еще непонятая въ своей причинной закономѣрности, пугаетъ какой-то внезапностью, представляясь сплошь нелѣпой и дикой случайностью.

Вѣроятно, эти элементы творчества Успенскаго въ связи съ теоріей власти земли, дали поводъ нѣкоторымъ писателямъ говорить объ экономическомъ матеріализмѣ Успенскаго. Авторъ небольшой замѣтки объ Успенскомъ въ «Галлереѣ писателей», изданной г. Скирмунтомъ, между прочимъ, пишетъ: «объясняя весь строй деревни и все міросозерцаніе крестьянина съ экономической точки зрѣнія и вообще придавая экономическому фактору громадное значеніе въ судьбѣ человѣчества, Успенскій является до извѣстной степени предтечей теоретиковъ экономическаго пониманія исторіи». О томъ же еще раньше въ журналѣ «Начало» по поводу очерка Успенскаго «Не суйся» писалъ г. Богучарскій. «Въ этомъ очеркѣ Успенскій, — читаемъ мы здѣсь, — съ удивительнымъ проникновеніемъ въ самые глубокіе тайники души земледѣльца понялъ своимъ художественнымъ чутьемь коренную зависимость соціальной психики отъ экономическихъ условій, на которыхъ она выростаетъ, и съ необыкновенной ясностью прослѣдилъ ее на всѣхъ большихъ и малыхъ явленіяхъ, изъ которыхъ складывается повседневная жизнь „пахаря“».

Надо слишкомъ упростить и даже прямо исказить своеобразныя мысли Успенскаго, чтобы подогнать ихъ подъ формулы экономическаго матеріализма, исчерпать ихъ указаніемъ «зависимости соціальной психики отъ экономическихъ условій». «Самъ Успенскій, — замѣчаетъ по этому поводу Н. К. Михайловскій, — объяснялъ мужицкую психику не экономическими условіями, — по крайней мѣрѣ, не ими на первомъ мѣстѣ. Онъ говоритъ въ томъ же очеркѣ „Не суйся“: „При этомъ, во-первыхъ, я долженъ былъ корнемъ этихъ вліяній признать природу. Съ ней человѣкъ дѣлаетъ дѣло, непосредственно отъ нея зависитъ“. И, напримѣръ, дождь и бездождіе, на которые указываетъ далѣе Успенскій, имѣютъ, конечно, очень важныя экономическія послѣдствія, но сами-то по себѣ не суть экономическія явленія». Правда, сторонники экономическаго матеріализма, пожалуй, могли бы въ богатомъ арсеналѣ основныхъ формулировокъ, различно трактующихъ значеніе экономическаго фактора, найти такія, которыя также ставятъ соціальную психику въ большую или меньшую зависимость отъ природы: т. е. и у нихъ, какъ и у Гл. Успенскаго, экономическія условія, пожалуй, окажутся не на первомъ мѣстѣ. Не говоря уже о позднѣйшихъ сторонникахъ экономическаго матеріализма, — о русскихъ и говорить нечего, — они въ сферѣ теоріи матеріалистическаго пониманія исторіи едва ли что прибавили своего, въ трудахъ самихъ творцовъ теоріи замѣчается нѣкоторый уклонъ въ сторону расширенія основныхъ опредѣленій. Постепенно видоизмѣняя свои формулировки, Марксъ и особенно Энгельсъ вводили въ нихъ все новое и новое содержаніе. Уже въ Ш-мъ томѣ Капитала Марксъ говоритъ, что «экономическая основа — основа по главнымъ условіямъ — вслѣдствіе безчисленныхъ эмпирическихъ обстоятельствъ, естественныхъ условій, отношенія расъ, историческихъ вліяній, дѣйствующихъ извнѣ и т. д., можетъ проявлять безконечныя варіаціи и степени, понять которыя можно только при анализѣ этихъ эмпирическихъ условій». Еще болѣе дополненій, осложняющихъ прежнюю опредѣленность теоріи, вводитъ Энгельсъ, главнымъ образомъ, въ письмахъ къ Конраду Шмиту и Мерингу, гдѣ къ экономическимъ отношеніямъ причисляются также и географическія условія, и даже вообще «окружающая извнѣ общественную форму среда». Такимъ образомъ, при желаніи раздвинуть рамки экономическаго матеріализма, довольно легко открыть дверь въ сторону хотя бы только непосредственнаго вліянія естественныхъ условій природы на психику соціальныхъ отношеній. Но, въ концѣ концовъ, такая тенденція въ опредѣленіи экономическаго матеріализма, съ одной стороны, совершенно обезцвѣчиваетъ самую теорію, дѣлая ее мало содержательной и водянистой, съ другой — лишаетъ сколько-нибудь значительнаго смысла и сопоставленія соціологическихъ обобщеній художественнаго творчества Успенскаго съ конечными выводами этой теоріи. Конечно, при нѣкоторыхъ усиліяхъ, съ помощью обезцвѣчивающаго абстрагированія, урѣзыванія и разжиженія, творческую работу художественной мысли Успенскаго можетъ быть и удастся вогнать въ тѣ или другія формулы экономическаго матеріализма, но тогда изъ нея выпадетъ какъ разъ то, что дѣлаетъ его творчество индивидуальнымъ и оригинальнымъ, выпадетъ все своеобразіе его соціальной мысли и останется только блѣдный и безкровный остовъ односторонняго и насильственно сдѣланнаго отвлеченія, одинаково чуждый какъ яркой и самобытной личности творцовъ экономическаго матеріализма, такъ и художественному генію Успенскаго. Живая, трепетно-бьющаяся мысль художника утратитъ всю свою непосредственность, сочность и утонченность. истолковать такимъ образомъ соціологическіе элементы художественнаго творчества Успенскаго значитъ почти совершенно просмотрѣть ихъ.

Уродующая прекрасное и чистое естество человѣка дѣйствительность русской жизни поражаетъ Успенскаго прежде всего своей неожиданностью, нелѣпой безтолковщиной и вздорной сумятицей невѣдомо откуда народившихся, вдругъ нахлынувшихъ явленій. Всевластный, «всесокрушающій русскій случай» — вотъ главный дѣйствующій здѣсь факторъ. Человѣка въ его общественныхъ и частныхъ отношеніяхъ со всѣхъ сторонъ омываетъ «рѣка случайностей жизни». «Комедія случайностей, съ той минуты, какъ неразборчивая, грубая рука ея начинаетъ рвать живое тѣло (тоже по недоразумѣнію), съ этой минуты шутовская комедія превращается въ глубокую драму. Сила случая, дающая себя знать такъ больно, ясно доказываетъ свои громадные размѣры, заставляя жаться отъ нея подальше, беречься, чтобы сильная и безтолково дѣйствующая рука ея не достала, не дохватила. И вотъ человѣкъ сьеживается, забивается въ уголъ». Эта страшная по своей огромной, угрожающей силѣ случайность въ человѣческой жизни дѣлаетъ нашу повседневную, будничную жизнь ужасной; изъ-подъ надоѣвшаго всѣмъ и всѣмъ примелькавшагося невзрачнаго сѣренькаго облика ежедневныхъ людскихъ отношеній зловѣще выглядываетъ мертвящая, гнетущая тоска. «Оскудѣніе духовной жизни до такой степени велико вообще, что иногда не только отказываешься дать объясненіе существованію всевозможныхъ лицъ, прикосновенныхъ ко всевозможнымъ учрежденіямъ, но не можешь объяснить и резона для собственнаго существованія. Живешь, глядишь, и не знаешь — зачѣмъ все это, надобно ли это, изъ-за чего, наконецъ, на человѣчество навалилась такая масса необузданной скуки и почему такое мертвое молчаніе». При чтеніи такихъ типическихъ, въ этомъ смыслѣ, разсказовъ Успенскаго, какъ «Съ человѣкомъ тихо!» и очень многихъ другихъ подобныхъ же произведеній («Не случись», «Мишаньки», «Изъ деревенскаго дневника», «Новыя времена, новыя заботы»; также и въ «Нравахъ Растеряевой улицы», и въ «Разореніи», и въ «Очеркахъ переходнаго времени» и многихъ другихъ) читателя временами охватываетъ ужасъ обыденной жизни, испугъ предъ жизнью; въ этихъ повседневныхъ житейскихъ отношеніяхъ чувствуется что-то грозное, зловѣщее. Временами этотъ испугъ передъ дикостью жизни человѣка смягчается и осложняется у художника его свѣжимъ, веселымъ юморомъ, изрѣдка перемежается просвѣтленной и радостной улыбкой отъ счастливаго, выпрямляющаго душу сознанія всеразрѣшающей красоты гармоническаго человѣческаго существа, «радости жить на свѣтѣ и видѣть живого человѣка». А затѣмъ снова выпрямленная душа сгибается подъ страшной тяжестью ужасныхъ впечатлѣній, наносимыхъ на нее русской жизнью сознаніе омрачается изнуряющими видѣніями, улыбка становится горькой, нерадостной, юморъ слышится рѣже, фонъ разсказа темнѣетъ, все чаще и выразительнѣе сказывается испугъ передъ жизнью. Типично въ этомъ отношеніи оканчивается одинъ разсказъ изъ серіи «Богъ грѣхамъ терпитъ»: «Съ человѣкомъ — тихо!» «И стоитъ дьявольская тоска. — Солонина „достигла“ 20 к. — неизвѣстно отчего. Батюшка сидитъ дома и думаетъ объ улучшеніи быта — неизвѣстно съ чего. Въ волости „наказываютъ“ Ивана Родіонова — неизвѣстно за что. Урядникъ ѣдетъ рысью — „неизвѣстно куда и зачѣмъ“… Неизвѣстно зачѣмъ прилетѣла птица подъ окно… Солнце свѣтитъ… Солонина „достигаетъ“… И становится, „неизвѣстно отчего“, „страшно“»… Эта пугающая безсмыслица обыденной жизни, грозная власть случая въ строѣ людскихъ отношеній, стихійность, растительность, зоологичность прекрасно вскрыты въ произведеніяхъ Успенскаго; въ этомъ отношеніи многіе изъ современныхъ художниковъ безсмыслицы и скуки жизни являются только его продолжателями. Въ особенномъ родствѣ съ Успенскимъ здѣсь находится Чеховъ, съ геніальной мощью художественности вскрывшій въ своихъ произведеніяхъ «власть обыденщины», власть случая.

Все дѣлается вдругъ, неизвѣстно съ чего, невѣдомо для чего и зачѣмъ, все неожиданно, безсвязно и непонятно, вся эта неурядица жизни гнететъ и давитъ своей безпросвѣтной безсмыслицей. Успенскій раскрываетъ смыслъ этихъ давленій съ своей центральной точки зрѣнія, съ точки зрѣнія личнаго начала. Случайность, стихійность и безсознательность въ общественномъ процессѣ освѣщается въ общей картинѣ жизни, рисуемой Успенскимъ въ его произведеніяхъ, какъ элементы, отрицающіе сознательное проявленіе личнаго начала, враждебные личности, давящіе на нее всею тяжестью своей принудительной и чуждой личности необходимости, своей безличностью.

Личность сталкивается лицомъ къ лицу съ напирающимъ на нее отовсюду и обезличивающимъ ее стихійнымъ потокомъ внѣшней и посторонней ей необходимости; окруженная «рѣкой случайностей жизни», она борется за свою индивидуальность, за право свободнаго самоопредѣленія, за право сознательнаго властвованія надъ естественнымъ порядкомъ вещей. Но далеко не всегда личность выдерживаетъ этотъ напоръ, чаще падаетъ жертвой его, утопая въ коверкающемъ ее потокѣ неожиданностей и случайностей, обезличивается и погибаетъ. Внушительную картину этого ослабленія личности, ея уродливостей и заболѣваній представляетъ собой переходное время русской жизни, ставшее волей судебъ хроническимъ нашимъ недугомъ, обычнымъ образомъ жизни. И Успенскій съ глубокимъ и напряженнымъ вниманіемъ прослѣживаетъ въ большей части своихъ произведеній эту обезличивающую тенденцію общественнаго процесса въ русской жизни.

Этотъ опустошающій личность процессъ совершается во всѣхъ сферахъ русской жизни, повсюду русскій человѣкъ до потери сознанія запуганъ, раздавленъ непонятнымъ, чуждымъ ему и угнетающимъ его безличнымъ неумолимымъ процессомъ общественныхъ отношеній, въ укладѣ крестьянской жизни, такъ же какъ и въ городѣ, въ земледѣльческомъ строѣ жизни, подъ вѣковой властью земли, такъ же какъ и въ сферахъ, охваченныхъ все растущей властью «купона». «Съ человѣкомъ — тихо», тихо — въ темныхъ захолустьяхъ «Растеряевой улицы», и среди «разоренія» стараго уклада провинціальной жизни, разлагающагося подъ натискомъ «новыхъ временъ — новыхъ заботъ»; тихо — съ деревенскимъ обывателемъ на лонѣ крестьянскаго житья-бытья, вблизи лѣсной, зоологической правды и гармоніи «земледѣльческихъ идеаловъ», созданныхъ исконной властью земли; «тише воды, ниже травы» живетъ иной интеллигентный обыватель, и даже въ сферахъ высшихъ проявленій интеллигентной жизни личность такъ же, чаще всего, обезсилена, скомкана и напугана, живая душа омертвѣла, анестезировалась, сознательное начало атрофировалось. Всюду господствуетъ растерянность, чужое велѣніе, постороннее внушеніе, внезапный случай, неожиданный приказъ, — вообще не своя воля. Такъ и живетъ русскій человѣкъ, не ощущая своей личности, «безъ своей воли», повинуясь чужому внушенію, постороннему, Богъ вѣсть откуда вдругъ явившемуся, велѣнію.

Въ очеркахъ изъ «Деревенскаго дневника» Успенскій живописуетъ обезличивающую тенденцію соціальнаго процесса въ сферѣ общественныхъ отношеній села Слѣпого-Литвина.

«Какимъ-то тяжелымъ клубомъ свернулись всѣ разнообразныя отрасли общественной службы въ сознаніи крестьянина, и не распутывая этого клубка (такъ какъ распутать его почти невозможно), крестьянинъ опредѣлилъ его однимъ словомъ — «деньги». Вся куча повелительныхъ наклоненій низвергается въ деревенскую глушь въ видѣ простого требованія денегъ и вообще какихъ-нибудь матеріальныхъ расходовъ, но денегъ, денегъ главнымъ образомъ… Всякая, самая благороднѣйшая мысль, направленная на общую пользу, откуда бы она ни шла, дойдя до деревни, превращается въ простое требованіе денегъ. Проекты «оздоровленія», «образованія», «поднятія народной нравственности», «оживленія народа», словомъ, — всякая благая мысль, какъ только начала приводиться въ исполненіе, непремѣнно начинается въ какомъ-нибудь Слѣпомъ-Литвинѣ прямо со «взносовъ». Въ Петербургѣ, въ губернскомъ городѣ, въ уѣздномъ — идутъ разговоры, проекты, доказательства, пренія; слышны разныя, безспорно умныя слова: «развитіе», «улучшеніе», а въ Слѣпомъ-Литвинѣ, во имя этихъ прекрасныхъ проектовъ и словъ, происходитъ только раскладка. Изъ такихъ словъ, какъ: «образованіе», «развитіе», «улучшеніе», въ Слѣпомъ-Литвинѣ, невѣдомо какимъ образомъ, образуются совершенно другія и всегда грустныя слова: «по гривеннику», «по двугривенному», «по полтинѣ»…

И, хотя всякое велѣніе, всякое начинаніе, переходя въ народную среду, выражается прежде всего «въ простомъ требованіи денегъ», но психологической почвой для возращенія этого явленія служитъ все то же безсиліе и напуганность личности въ «замордованномъ русскомъ человѣкѣ», какъ мѣтко называетъ въ другомъ мѣстѣ одинъ изъ героевъ Успенскаго эту постоянную подчиненность русскаго человѣка чужой волѣ. Своя воля, сознательность, личный контроль собственной отвѣтственности совершенно отсутствуютъ въ укладѣ жизни деревенскаго обывателя. «Жизнь его съ самаго дѣтства переполнена угрожающими случайностями: переѣдетъ лошадь, потому что „вино попалось дюже хорошо“; съѣстъ свинья, потому что родильница лежитъ въ обморокѣ, а домашніе такъ крѣпко спятъ, что ничего не слышатъ, „хоть въ барабанъ колоти“; задохнется отъ угара»… и т. д. Вдругъ, «невѣдомо откуда, изъ-подъ совершенно опредѣленнаго факта конской повинности», вылѣзаетъ «на глаза цѣпляющійся за него фактъ неопредѣленной, темной глубины самаго дна деревенской жизни»…. У старосты на пріемѣ бракуютъ лошадь, потому что у нея натерта холка. Лошадь куплена у Петра синильщика три года тому назадъ. Теперь этотъ Петръ проситъ Кузьмича поставить у него на задворкахъ хатенку, ему бы поправиться. Кузьмичъ согласенъ «дать человѣку упокой», задворки ему ни къ чему, мѣста не украдетъ и деньги даетъ; но староста таинственно бормочетъ Кузьмичу и холкѣ, ему «бытто думается», что синильщикъ «человѣкъ-то онъ… не того… что-то бытто нечистоватъ»! И хорошее, мірское, человѣчески-понятное дѣло разлаживается по винѣ какъ-то вдругъ вынырнувшей изъ «неопредѣленной темной глубины самаго дна деревенской жизни» — холки. И Петръ синильщикъ терпитъ и озлобляется изъ-за лошадиной холки, невѣдомо какъ натертой, проданною имъ старостѣ, лошадью. Сболтнулъ человѣкъ, и глупое слово, попавъ въ таинственный круговоротъ деревенской нескладицы, родитъ для всѣхъ неожиданные, никому ненужные результаты. Слѣпое, невѣдомо откуда и для чего идущее внушеніе правитъ этимъ міромъ, какъ безглазое, безликое чудовище. «Никто не знаетъ — зачѣмъ, въ чемъ дѣло, но всякій безпрекословно идетъ потому, что привыкъ идти, когда ему скажутъ: „иди“, привыкъ платить, когда скажутъ: „плати“, и совершенно отвыкъ отъ „разговоровъ“ на тему — куда? зачѣмъ? и почему? такъ какъ идея большого или маленькаго явленія, совершающагося въ общей жизни государства, никогда не доходила до деревни. Сюда являются только какія-то дребезги, если можно такъ выразиться, этой идеи, не дающія о ней никакого понятія: деревня никогда не знаетъ даже о причинахъ, вліяющихъ прямо на ея экономическое положеніе, на ея карманъ».

То же и въ общественной жизни города, здѣсь также безконтрольно властвуетъ «всесокрушающій русскій случай».

Рисуя въ цѣломъ рядѣ очерковъ «Новыя времена, новыя заботы» и въ другихъ, менѣе цѣльныхъ произведеніяхъ общую картину городской жизни «переходнаго времени», Успенскій стремится отмѣтить въ ней, «какъ внезапность, случайность явленій нашей досадной жизни, такъ и вліяніе этой случайности, пришлости явленій на состояніе мыслей и расположеніе духа мѣстнаго бюджетнаго потребителя».

«Физіономія современнаго губернскаго города какъ снаружи, такъ и внутри, это — нѣчто такое, что сразу, съ одного дня, разслабляетъ нервную систему и сразу, съ одного дня, дѣлаетъ жизнь какой-то досадною путаницею. Путаница явленій, поражающая вашъ глазъ, наравнѣ съ путаницею явленій, поражіющей вашъ умъ, лишаетъ физіономію современнаго города всякаго образа и подобія, образуя, вмѣсто какой бы то ни было физіономіи, нѣчто неуклюжее, разношерстное, какую-то кучу, свалку явленій, не имѣющихъ другъ съ другомъ никакой связи и, несмотря на это, дѣлающихъ безплодныя усилія ужиться вмѣстѣ»….

Городскую жизнь Успенскій наблюдаетъ какъ разъ въ тотъ моментъ, когда въ спокойное русло стараго уклада дореформенной жизни города вдругъ, неожиданно и безсвязно, врываются вѣстники новой жизни, пришельцы совсѣмъ иного міра. Своеобразная гармонія стариннаго образа жизни нежданно-негадано нарушена, и нарушена безвозвратно. Эта смѣна стараго новымъ несетъ съ собой невообразимую «путаницу явленій», еще болѣе дезорганизующую обывательскую личность,

«Прежняя старинная грязь и лужи, прежніе гнилые заборы съ нищими на углу, поющими „подайте Христа ради!“, а надъ головой нищей, на томъ же углу, „Парижская жизнь“, оперетка, изуродованные куплеты которой заглушаются буханьемъ въ колоколъ у Никитья: гдѣ завтра престолъ… Вдругъ, нежданно-негадано, налетитъ по желѣзной дорогѣ Рубинштейнъ, Давыдовъ… Вдругъ забѣжитъ волкъ и перекусаетъ возвращающихся съ концерта меломановъ… Лохмотья, до послѣдней степени разстроенные нервы, волкъ, Рубинштейнъ, вѣнская карета и первобытная мостовая, мигрень и тикъ рядомъ съ простымъ угаромъ, все это проходитъ одно за другимъ, желая представить изъ себя нѣчто общее, нѣчто переплетенное въ одну книгу подъ однимъ общимъ заглавіемъ „Губернскій городъ такой-то“, и нисколько не достигаетъ чего-нибудь подобнаго, а только поражаетъ, заставляя на каждомъ шагу спрашивать себя: зачѣмъ и откуда взялась вѣнская карета въ этой лужѣ? Почему не просто соленый огурецъ, а какой-то соленый конкомбръ? Зачѣмъ Рубинштейнъ? Зачѣмъ волкъ? Зачѣмъ „Парижская жизнь“?.. Зачѣмъ желѣзная дорога»?...

И вся эта безсвязная груда впечатлѣній тяжелой и неловкой массой наваливается на душу городского обывателя, гнететъ его сознаніе, комкаетъ и обезсиливаетъ. И здѣсь неожиданности и нелѣпости, нагромождаясь другъ на друга, причудливо переплетаясь между собой, образуютъ въ общей свалкѣ общественныхъ отношеній города что-то безформенное, несуразное, чуждое личности и угрожающее ей, какое-то уродливое чудовище, внушающее отвращеніе и скуку. «Крайняя разнородность, полная разорванность явленій, которыхъ невольно должна касаться ваша мысль въ продолженіи хотя одного дня, къ вечеру этого дня истомляетъ васъ, разслабляетъ. Приходится неожиданно думать о неожиданныхъ вещахъ и неожиданно прекращать случайно начатую мысль, ради чего-нибудь также неожиданнаго, а въ результатѣ — нуль, скука, досадная зѣвота»….

II.

Теперь мы переходимъ къ самому сложному проявленію обезличивающей тенденціи общественнаго процесса въ переходномъ періодѣ русской жизни — къ своеобразному заболѣванію и омертвѣнію интеллигентной души подъ вліяніемъ неудержимаго напора «новыхъ временъ, новыхъ заботъ». Эта тема въ произведеніяхъ Успенскаго разработана съ особенной тщательностью и тонкостью анализа. Успенскій столько же великій художникъ народной жизни, сколько писатель интеллигенціи, геніальный знатокъ и изумительный тонкій аналитикъ интеллигентской души. Онъ — самый любимый, самый дорогой писатель истиннаго русскаго интеллигента потому, что научилъ его понимать народную жизнь, съ любовнымъ вниманіемъ и затаенной надеждой «смотрѣть на мужика» («смотрите* на мужика… — передаетъ его трепетную, волнующую рѣчь В. Г. Короленко. — Все-таки надо смотрѣть на мужика»). Но не меньшая и, думается мнѣ, безсмертная заслуга Глѣба Ивановича, — заслуга эта будетъ жить, пока жива русская интеллигенція, — въ томъ, что онъ научилъ русскаго интеллигентнаго человѣка понимать самого себя; онъ вскрылъ передъ нимъ всю сложность тонкихъ и запутанныхъ узоровъ собственной его интеллигентской души, обнажилъ ея глубочайшія извилины, открылъ ея тайники и закоулки. И сдѣлалъ это любя, нѣжно и бережно касаясь наболѣвшихъ язвъ внутренняго міра интеллигента, не пряча ихъ, но и не обманывая себя, не допуская никакихъ сдѣлокъ съ совѣстью, никакихъ насъ возвышающихъ обмановъ. Онъ много любилъ русскаго интеллигентнаго человѣка, много болѣлъ его болью, много печалился его печалью, и слишкомъ серьезно понималъ его задачи, чтобы не хотѣть и здѣсь «выяснить дѣло его въ самой строгой безпристрастности и, если угодно, безстрашіи». Для русской интеллигенціи Успенскій былъ свой, близкій человѣкъ, быть можетъ, самый близкій и самый родной ея страждущему сердцу писатель, наиболѣе чутко отзывающійся на тончайшія, интимнѣйшія, неуловимыя движенія ея души; онъ умѣлъ правдивой суровостью своего анализа прикасаться къ ея ранамъ и вывихамъ, потому что дѣло интеллигенціи было его собственнымъ, роднымъ ему, прямо личнымъ его дѣломъ.

Нѣтъ, я лгать не хочу — не случайно тебя

Я суровымъ упрекомъ моимъ оскорбилъ;

Я обдумалъ его, — но обдумалъ любя,

А любя глубоко, — глубоко и язвилъ.

Этими словами прекраснаго лирическаго отрывка Надсоновскаго стихотворенія можно формулировать трепетно-любовное, нѣжно-заботливое отношеніе Г. И. Успенскаго къ русской интеллигенціи; ни къ одному изъ современныхъ разоблачителей и отрицателей интеллигенціи слова эти не подошли бы въ такой мѣрѣ, какъ къ Успенскому, потому что ихъ критика интеллигенціи выходитъ не изъ тѣхъ уже основаній, какъ у Успенскаго, этого самаго законченнаго художника-интеллигента, въ специфическомъ, облагороженномъ такими людьми, какъ онъ, значеніи этого слова.

Досадная путаница и безтолковая свалка явленій, произведенная повсюду въ по-реформенномъ періодѣ русской жизни внезапностью переворота и неуступчивой живучестью старыхъ крѣпостническихъ пережитковъ, «хочешь-не-хочешь» отразилась и на психологіи интеллигента разныхъ типовъ и оттѣнковъ. Въ очеркѣ «Неплательщики», изъ серіи «Новыя времена, новыя заботы», Успенскій подробно разсматриваетъ своеобразныя отложенія, которыя образовались во внутреннемъ мірѣ «провинціальнаго интеллигентнаго неплательщика» подъ дружнымъ натискомъ надвигающихся новыхъ идей и новыхъ отношеній, «волей-неволей» увлекающихъ на своемъ пути обломки дореформенныхъ формацій.

«Безъ всякихъ преувеличеній можно сказать, что состояніе духа лучшаго экземпляра современнаго провинціальнаго интеллигентнаго неплательщика поистинѣ ужасное»! Внимательно анализируя это «состояніе духа» на основаніи богатѣйшаго матеріала своихъ наблюденій, собранныхъ въ «памятной книжкѣ», художникъ находитъ, что "корень и источникъ положенія, опредѣляемаго въ концѣ концовъ словомъ «ужасный», все-таки — та же «случайность». Въ мірѣ внутренней, душевной жизни интеллигента «случай все помялъ, все испугалъ, на все прикрикнулъ и прикрикнулъ основательно. Ослабленный и испуганный внутри себя, интеллигентный неплательщикъ стоитъ у разслабленнаго дѣла, знаетъ это, видитъ, какъ это пусто и пошло, каждую минуту чувствуетъ, если не всю пошлость положенія, то уже всю его холодную пустоту, и стоитъ потому, что „по крайней мѣрѣ“ — вѣрный кусокъ хлѣба!.. Жить въ постоянной атмосферѣ „не настоящаго“, „не заправскаго“, дышать постоянно воздухомъ „неискренности“ — и все потому, что только при такихъ условіяхъ неплательщику дается возможность жить — это чистое мученіе!..» Гдѣ же та сила, которая заставляетъ этого интеллигентнаго неплательщика вращаться вокругъ и около пустого мѣста? «Кто и что превратило его въ интеллигентный гвоздь, который вбиваетъ на извѣстное мѣсто посторонняя рука и который оказывается способнымъ держать все, что эта посторонняя рука на него ни повѣситъ? О, глядя на этотъ гвоздь, глядя на то, какъ, интеллигентно ворча что-то, онъ все-таки продолжаетъ крѣпко сидѣть тамъ, гдѣ его вбили, негодованіе, боль, скорбь, гнѣвъ и слезы задушили бы, замучили бы сразу человѣка, рожденнаго внѣ случайностей нашей жизни, но мы, рожденные тутъ, въ самомъ центрѣ пустого мѣста, не умѣемъ ни плакать, ни негодовать столь глубоко, тѣмъ болѣе, что у насъ есть ключъ къ этому явленію. Этотъ ключъ — все тотъ же случай». И эта мука мученическая интеллигентской неправды несравненно хуже, тоже незавиднаго, положенія деревенскаго плательщика, хуже невзрачнаго крестьянскаго житья. «Распоясовскій обыватель, — пишетъ Успенскій, — рѣшительно не можетъ, да и не долженъ завидовать интеллигентному неплательщику; дѣла, за которыя этотъ неплательщикъ получаетъ готовыя денежки, — въ сущности не дѣла, а какія-то рубища, которымъ надобно придавать благоприличный видъ, какая-то толкотня около и вокругъ почти пустыхъ мѣстъ съ обязательствомъ придавать имъ видъ воздѣланныхъ полей; на мой взглядъ, куда не сладка такимъ путемъ достающаяся копѣйка!.. Тратить всю жизнь невзаправду, уставать отъ хлопотъ вокругъ пустого мѣста — да этакой муки не вознаградить никакими деньгами…». Вся жизнь интеллигентнаго неплательщика сдавлена въ тискахъ «вѣрнаго куска хлѣба», вся его личность заѣзжена чужимъ дѣломъ, съ самой личностью никакой живой связи не имѣющимъ; «то, что съ нимъ случилось, отняло у него охоту цѣнить свою мысль, свои симпатіи, отучило его даже слушаться своей натуры, того, что безъ его вѣдома прирождено ему»… «Въ атмосферѣ „ненастоящаго“, „незаправскаго“ нѣтъ минуты веселья, нѣтъ здоровья, нѣтъ дѣла, нѣтъ сознанія простого покоя… Всякаго что-то точитъ, вертитъ въ душѣ, особливо когда этотъ всякій остался одинъ самъ съ собой и улучилъ минутку, когда можетъ если не лгать прямо, то хоть не вывихивать себя, что почти составляетъ всеобщую привычку…» «Точитъ» и «вертитъ» въ душѣ интеллигентнаго человѣка потому, что рядомъ со всяческой скверной, свившей себѣ прочное гнѣздо въ его внутреннемъ мірѣ, рядомъ съ мерзостью запустѣнія, вопреки всяческому «дармоѣдству» и «дармобытію», въ душѣ его обнаруживается неугасимая жажда «сущей правды», и вотъ эта-то жажда «сущей правды» и не позволяетъ интеллигентному человѣку успокоиться около «пустого мѣста», на гармоніи свинскаго состоянія; душевное равновѣсіе его безвозвратно потеряно, его вѣчно что-то гложетъ, точитъ, мутитъ… Отсюда всевозможныя язвы, нарывы, червоточины и нагноенія въ его внутреннемъ мірѣ. Не вмѣщая въ себя «сущей правды», интеллигентъ, тѣмъ не менѣе, не можетъ и отказаться отъ нея, разъ навсегда успокоившись на неправдѣ своего существованія, отсюда заболѣванія «сущею правдой».

«На Руси факты заболѣванія сердца „сущею правдою“, — говоритъ Успенскій въ очеркѣ „Хочешь-нехочешь“ — составляютъ почти всеобщее явленіе: захватываютъ почти сплошь весь неплательщичій міръ, да и къ плательщикамъ иной разъ перебираются. Но при такомъ сплошномъ заболѣваніи движеніе во имя сущей правды въ общемъ не имѣетъ у насъ той чистоты, ясности, естественности, какую имѣютъ факты подобнаго заболѣванія на Западѣ, — а постоянно или, по крайней мѣрѣ, очень и очень часто заключаетъ въ себѣ подмѣсь совершенно неидущихъ къ сущности движенія осложненій, подмѣсь иной разъ просто скверную или просто смѣшную. Такія червоточины въ движеніяхъ отечественной мысли происходятъ, разумѣется, все отъ того же „случая“. Этотъ всемогущій случай не только властвуетъ надъ отечественнымъ карманомъ, но распоряжается и совѣстью».

Откуда же берется эта страшная подавляющая сила случая въ человѣческой жизни, что даетъ этому слѣпому случаю такую громадную, безконтрольную, всесокрушающую власть въ людскихъ отношеніяхъ, что дѣлаетъ общественную жизнь людей стихійнымъ и безличнымъ процессомъ, не зависящимъ отъ личнаго сознанія и личной воли, полнымъ самыхъ нелѣпыхъ неожиданностей и раздирающихъ душу противорѣчій?

Психологическая основа всѣхъ этихъ ужасовъ, основа безграничной власти случая въ русской жизни, во всѣхъ проявленіяхъ, — незрѣлость, безсиліе личности у русскаго человѣка. Въ русскомъ человѣкѣ, въ точномъ смыслѣ слова, даже еще нѣтъ личности, она стерта, подавлена, дезорганизована, она во власти чужой воли, постороннихъ, часто безличныхъ внушеній, невѣдомо откуда идущихъ приказовъ и требованій. Самостоятельность, сознательность рѣшеній за свой собственный страхъ и рискъ ею утрачены, способность отвѣчать за себя, способность уважать себя въ ней до послѣдней степени ослаблена, она не умѣетъ быть сама собой. Стремленіе жить по своей собственной волѣ, повинуясь личнымъ своимъ желаніямъ и рѣшеніямъ, здѣсь безсмысленно изнасиловано. Человѣкъ обезличенъ, заѣзженъ, замордованъ. Своя личность ему въ тягость, онъ ощущаетъ ее какъ постороннее бремя, какъ больное мѣсто, о которомъ приходится постоянно думать, которое постоянно стѣсняетъ, непріятно напоминая о себѣ, мучительно угнетаетъ и давитъ.

Тяготясь своей личностью, какъ больнымъ мѣстомъ, русскій человѣкъ всюду стремится освободиться отъ нея, отказаться отъ личной отвѣтственности, отъ своей воли и собственнаго рѣшенія. Хочется ему не чувствовать себя, какъ больному хочется не чувствовать своего больного мѣста, хочется отдаться чему-то внѣшнему, лежащему внѣ собственнаго сознанія и личной воли, опереться на постороннія плечи, чтобы самому за себя не отвѣчать, отъ себя не зависѣть. Слабое развитіе личности постоянно вынуждаетъ русскаго человѣка силиться выйти изъ своихъ естественныхъ границъ, прямымъ слѣдствіемъ чего бываютъ или ненормальныя вздутія и припухлости разболѣвшейся чести, или язвы, раны и впадины болѣзненно-ущемленной совѣсти.

Въ обоихъ случаяхъ заболѣванія личности образуются на почвѣ слабости и безсилія ея справиться съ могучимъ напоромъ усложняющихся требованій жизни. Въ иныхъ случаяхъ незрѣлая личность, стремясь отвѣтить на непосильные запросы этой жизни сверхъестественными чрезмѣрными усиліями, не выдерживаетъ напряженія, надрывается и падаетъ въ объятія могучаго потока невѣдомо куда и по чьей волѣ несущихся волнъ, отдаваясь во власть безконтрольно хозяйничающаго случая, безличныхъ общественныхъ стихій, безудержно разгулявшихся съ вторженіемъ въ русскую жизнь «новыхъ временъ, новыхъ заботъ».

Основную причину этого смятенія потерянной личности, этого ея испуга самой себя, Успенскій усматриваетъ въ крѣпостномъ правѣ. Грандіозныя броженія, вызванныя въ русской жизни этимъ историческимъ событіемъ, образовали собой ту специфическую канву хронически переходнаго времени, на которой всемогущій безглазый случай въ стихійной работѣ своей ткетъ причудливые, безмысленно-уродливые узоры людскихъ отношеній, слагающихся въ итогѣ въ цѣлую картину безтолковой сумятицы жизни. Всюду въ этой картинѣ бросаются въ глаза «всевозможныя искалѣченія человѣческаго существа», всевозможныя заболѣванія личности, «болѣзни русскаго сердца». «Въ настоящей „болѣзни русскаго сердца“ — болѣзни, составляющей самую видную черту нашего времени, — главную существенную роль играетъ, разумѣется, отмѣна крѣпостного права, т. е. отмѣна цѣлой крѣпостной философской системы». «Существенная черта этого новаго времени, — говоритъ въ другомъ мѣстѣ Успенскій, — необходимость жить своимъ умомъ, самому отвѣчать за самого себя, необходимость, осѣнившая сразу сотни тысячъ народу, благодаря крѣпостному праву со всѣми его многочисленнѣйшими развѣтвленіями, въ видѣ всевозможныхъ родовъ дармоѣдства и дармобытія, не имѣвшихъ ни возможности, ни силъ, ни умѣнья распознать въ себѣ образъ и подобіе Божіе». Въ одномъ изъ самыхъ сильныхъ разсказовъ Успенскаго «Голодная смерть» нѣкій фельетонистъ утверждаетъ, что «холопство, вбитое въ русскаго человѣка, — главная причина и корень ненормальныхъ, безобразныхъ явленій современной дѣйствительности». Это мнѣніе фельетониста Успенскій называетъ «несомнѣнно одностороннимъ». Несмотря на эту и другія оговорки, собственныя разсужденія художника представляются тончайшей разработкой этого слишкомъ обще и грубо формулированнаго положенія. Въ другихъ произведеніяхъ Успенскаго мы находимъ богатѣйшія художественныя иллюстраціи къ спѣшно высказаннымъ соображеніямъ этого фельетониста. «Русскій человѣкъ, — утверждаетъ фельетонистъ Успенскаго, — до такой степени лично уничтоженъ, что совершенно отвыкъ видѣть въ себѣ человѣка», отвыкъ цѣнить личность въ себѣ и другихъ. «Этотъ замордованный русскій человѣкъ цѣнитъ въ глубинѣ души только жестокость, несчастіе, палку; полагаетъ плотью и кровью своей, что нѣчто постороннее, жестокое, трудное и, главное, мало или даже почти непонятное есть его единственные и самые подлинные жизненные руководители, его судьба, предопредѣленіе». Этотъ замордованный русскій человѣкъ естественно долженъ былъ потеряться передъ требованіемъ «новыхъ временъ» — самому отвѣчать за себя, жить собственнымъ умомъ и собственной волей. Этой способности не оказалось у него. Отсюда потеря «русскимъ человѣкомъ почвы подъ ногами, потеря имъ сознанія законности и цѣли своего существованія, охватывающая его въ минуты, когда надъ нимъ не гремятъ громы небесные, когда его „не пужаютъ“ справа и слѣва». Эти свои разсужденія разсказчикъ снабжаетъ очень выразительными примѣрами вопіющихъ психологическихъ противорѣчій, образующихся на почвѣ душевнаго распада и замордованности личности. Въ произведеніяхъ Успенскаго имѣется богатѣйшій матеріалъ для изученія всевозможныхъ видовъ заболѣванія личности, начиная отъ самыхъ грубыхъ, примитивныхъ ея формъ, всѣмъ бросающимся въ глаза вродѣ замордованности, и кончая тончайшими и сложнѣйшими формами заболѣванія интеллигентской души. Усмотрѣть въ нихъ все ту же замордованность, то же угнетеніе личности, унаслѣдованное отъ крѣпостной формаціи и усложненное вліяніями переходнаго времени, можно было только при исключительныхъ данныхъ въ высшей степени чуткой болѣзненно-утонченной душевной организаціи Глѣба Ивановича Успенскаго. Ищущій гармоніи, тоскующій по крѣпкой, устойчивой правдѣ, по внутреннему покою, но вѣчно неуравновѣшенный, безпокойный талантъ Успенскаго какъ нельзя болѣе подходилъ къ этой темѣ, къ этой родной ему, но мучительной и больной драмѣ интеллигентской души въ ея высшихъ, усложненныхъ и облагороженныхъ глубочайшимъ страданіемъ и трепетнымъ исканіемъ правды проявленіяхъ. Успенскій былъ именно тѣмъ «большимъ художникомъ, съ большимъ сердцемъ», который требовался, по его мнѣнію, серьезностью задачи.