Глеб Иванович Успенский (Глинка) — ДО

Волжскій.

Два очерка объ Успенскомъ и Достоевскомъ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія М. М. Стасюлевича, Bac. Остр., 5 лин., 28.

1902

Предисловіе къ изданію «двухъ очерковъ».

«Два очерка» объ Успенскомъ и Достоевскомъ, предлагаемые въ настоящее время вниманію читателя, не представляютъ собой чего-нибудь цѣльнаго, внутренне-связаннаго. Здѣсь въ одной книгѣ объединены двѣ статьи, написанныя въ разное время. Оба очерка не даютъ и не имѣютъ цѣлью дать исчерпывающую характеристику тѣхъ писателей, которымъ они посвящены.

Въ очеркѣ, посвященномъ Успенскому, я поставилъ своей задачей выяснить сущность идеала художника, основы его «правды», для чего прежде всего потребовалось опредѣлить положеніе Успенскаго въ тяжбѣ между «интеллигенціей» и «народомъ». Отправнымъ пунктомъ своей работы я взялъ точку зрѣнія на Успенскаго Н. К. Михайловскаго.

Обращаясь къ изученію Успенскаго, прежде всего поражаешься количественной скудностью литературы о немъ. До сихъ поръ мы не имѣемъ его біографіи. Трудно указать другого, столь же крупнаго художника, о которомъ было бы такъ мало написано. Едва выступившій въ литературѣ М. Горькій успѣлъ сдѣлаться какимъ-то общимъ мѣстомъ критики, за нѣсколько послѣднихъ лѣтъ онъ вызвалъ такое подавляющее обиліе всевозможныхъ статей, которыя, вѣроятно, во много разъ превосходятъ количество написаннаго самимъ художникомъ. Объ Успенскомъ же, литературная дѣятельность котораго вполнѣ закончена, написано всего только нѣсколько статей и замѣтокъ. Идейное наслѣдство Успенскаго не только не исчерпано, но и не оцѣнено еще. Правда, его крупное дарованіе пользуется въ нашей литературѣ всеобщимъ уваженіемъ, оно общепризнано, но при всемъ этомъ Успенскаго поразительно мало читаютъ, и еще менѣе серьезно изучаютъ. Прямо можно сказать, что его гораздо болѣе уважаютъ, чѣмъ читаютъ и изучаютъ. Н. К. Михайловскій съ полнымъ основаніемъ подозрѣваетъ, что, «быть можетъ, Успенскаго мало знали и понимали даже въ пору его величайшей популярности». Не будемъ здѣсь говорить, почему это такъ, почему теперь Успенскаго молчаливо и довольно холодно уважаютъ, а по поводу М. Горькаго копья ломаютъ и шумятъ почти такъ же, какъ шумѣли по поводу пресловутаго Дрейфуса. Во всякомъ случаѣ, сколько-нибудь исчерпывающая работа объ Успенскомъ и основательная біографія его теперь была бы дѣломъ нелишнимъ. Къ несчастію, читатель не найдетъ здѣсь ни того, ни другого. Если настоящій очеркъ хотя бы и не съ достаточной полнотой напомнитъ объ Успенскомъ и привлечетъ къ дальнѣйшему изученію его чье-либо серьезное вниманіе — задача моя будетъ выполнена.

Помимо другихъ элементовъ творческой работы Успенскаго, представлялось бы, между прочимъ, заманчивымъ разсмотрѣть такъ называемый «экономическій матеріализмъ» Успенскаго, о которомъ говоритъ въ своей статьѣ г. Богучарскій и неизвѣстный авторъ замѣтки въ «Галлереѣ писателей», изданной Скирмунтомъ, текстъ которой редактировалъ г. Игнатовъ. Но и этого не пришлось здѣсь разсмотрѣть.

Очеркъ «Кто виноватъ?» имѣетъ цѣлью выяснить философскія воззрѣнія Ѳ. М. Достоевскаго, его ученіе объ отвѣтственности, покаяніи и свободѣ. Здѣсь моя задача еще уже. Я не только не имѣю въ виду исчерпать богатое литературное наслѣдіе Достоевскаго, но сознательно не касаюсь всей пестроты его многогранняго творчества. Литературное богатство, оставленное Достоевскимъ, необозримо, изучать его можно съ разнообразныхъ точекъ зрѣнія, откуда ни зайди — всюду открываются удивительныя перспективы. И критическая литература, посвященная разбору произведеній Достоевскаго, далеко разраслась и въ глубь и въ ширь. Какъ показываетъ литература послѣднихъ дней, вниманіе къ Достоевскому не ослабѣваетъ; за самое недавнее время о немъ написаны два большихъ трактата… Несмотря на это, для изученія Достоевскаго остается еще почти необъятный просторъ.

Моя же задача разсмотрѣть Достоевскаго подъ строго опредѣленнымъ угломъ зрѣнія. Не касаясь разбора отдѣльныхъ типовъ и произведеній, не оцѣнивая художественныхъ достоинствъ и историческаго значенія его творчества, оставляя совсѣмъ въ сторонѣ партійныя и политическія убѣжденія Достоевскаго, я пробую нащупать только одинъ нервъ его творческой работы, но, быть можетъ, наиболѣе жизненный и глубоко лежащій нервъ… Такимъ основнымъ первомъ является, какъ мнѣ кажется, поставленный въ заголовкѣ моего очерка о Достоевскомъ вопросъ «кто виноватъ?». Какъ мучился этимъ вопросомъ Достоевскій, какъ рѣшалъ и перерѣшалъ его, можно понять только вдумываясь въ произведенія и художественные образы, созданные писателемъ. Наиболѣе выношенный, законченный и зрѣлый отвѣтъ на вопросъ «кто виноватъ?» надо искать въ послѣднемъ романѣ Достоевскаго, въ «Братьяхъ Карамазовыхъ». Къ этому времени мучительно-терзавшій мысль художника, властно неотступный вопросъ о виновности назрѣваетъ въ полной мѣрѣ, достигая высшей точки своего развитія.

1901 г. Октябрь.

Глѣбъ Ивановичъ УСПЕНСКІЙ.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Введеніе

Глава первая. Интеллигенція расколотая на-двое

Глава вторая. Гармоническая интеллигенція

Глава третья. Гармонія народной правды

Глава четвертая. Правда Успенскаго

Глава пятая. Реализмъ изображенія народной жизни

Глава шестая. Работа совѣсти

Заключеніе

«Общій принципъ, къ которому могутъ быть сведены всѣ волненія Успенскаго, есть принципъ гармоніи, равновѣсія». Н. К. Михайловскій, Соч. V т.

«Сердца исполнены горькой желочи и въ узахъ неправды». Изъ Апостола Павла.

«И желаніе выпрямить, высвободить искалѣченнаго теперешняго человѣка для свѣтлаго будущаго, даже очертаній опредѣленныхъ неимѣющаго, радостно возникаетъ въ душѣ». Успенскій (Сочиненія, томъ I).

Жизнь растетъ и усложняется; гигантское сооруженіе, называемое европейской цивилизаціей, принимаетъ все болѣе и болѣе колоссальные, подавляющіе своей удивительной громадой размѣры. Цивилизованный человѣкъ, творецъ и обладатель пестраго, сложнаго, внушающаго восхищеніе и ужасъ чудовищнаго сооруженія, чаще и чаще останавливается какъ бы озадаченный огромностью своего творенія.

«Огромность все это!..» восклицаетъ одинъ изъ персонажей Успенскаго, утомленный и напуганный безтолковой сумятицей современности.

Не только слабая мысль этого ничтожнаго героя Успенскаго пугается громадины — цивилизаціи, теряется передъ ея огромностью; пугаются и теряются также передовые люди этой самой цивилизаціи, чаще и чаще въ трепетномъ смущеніи оглядываясь назадъ. Громче и громче среди всеобщаго ликованія о преуспѣяніи всякаго прогресса, среди хвалебныхъ гимновъ во здравіе цивилизаціи и преклоненія передъ ея благами и дарами слышатся недовольно протестующіе голоса критиковъ. То тамъ, то тутъ сказывается ужасная усталость, усталость отъ всего этого шума и гама, рождаемаго побѣдоноснымъ шествіемъ величественной колесницы европейской цивилизаціи. Усталость, нервная истерзанность и гнетущая, мучительная тоска — вотъ какой осадокъ порой образуетъ цивилизація въ душѣ человѣка. Такой ужасный отстой отягощаетъ душу не только слабаго, истерзаннаго, ничтожнаго героя Успенскаго, у котораго все отношеніе къ жизни выражается въ краткой формулѣ безпомощнаго удивленія: «огромность все это», точно такой же отстой осѣдаетъ въ душѣ передового человѣка. Та же потеря внутренняго равновѣсія, разладъ съ собой, тоска гнетущая, давящая и безсильный испугъ передъ жизнью ощущаются среди лучшихъ людей, среди тѣхъ, что стоятъ на вершинахъ цивилизаціи и, повидимому, должны бы преумножить собой хоръ поющихъ хвалебные гимны во здравіе ея. А между тѣмъ именно эти люди вершинъ цивилизаціи больше всего и томятся сложностью жизни, въ ихъ-то душѣ она и разожгла тотъ пылающій адскій костеръ, на огнѣ котораго они корчатся въ страшныхъ судорогахъ. Именно эти передовые люди поднимаютъ голосъ своей критики противъ цивилизаціи; протестъ, такимъ образомъ, раздается изъ передовыхъ рядовъ ея, изъ ея верхнихъ этажей и представляетъ собой серьезное, мрачное облако, появившееся на ярко освѣщенномъ горизонтѣ современной цивилизаціи.

Облако это очень видное, къ нему стоитъ присмотрѣться.

То, что главнымъ образомъ занимаетъ насъ здѣсь, разладъ интеллигентской души, какъ онъ изображенъ въ произведеніяхъ Успенскаго, есть только составляющая ничтожная часть, одинъ лишь этомъ мрачнаго облака, заволакивающаго ясное небо восторженнаго преклоненія передъ цивилизаціей. На этомъ пути Успенскій имѣетъ не мало предшественниковъ и преемниковъ, какъ въ русской литературѣ, такъ и въ европейской, но онъ среди нихъ не затеряется.

XIX вѣкъ съ его блестящимъ расцвѣтомъ всякихъ изобрѣтеній, открытій и усовершенствованій, съ его прогрессомъ науки, техники и промышленности былъ истиннымъ праздникомъ цивилизаціи, и притомъ крикливымъ и самодовольнымъ праздникомъ, но, съ другой стороны, именно XIX вѣкъ вызвалъ и наибольшій протестъ противъ нея. Еще не смолкли громовые раскаты критики Ж. Ж. Руссо, а XIX вѣкъ уже выставилъ своихъ геніальныхъ обличителей культуры. Какъ на Западѣ, такъ и въ Россіи XIX вѣкъ выдвинулъ цѣлый рядъ первоклассныхъ критиковъ цивилизаціи.

Въ произведеніяхъ Успенскаго мы находимъ своеобразную, глубокую и искреннюю критику цивилизаціи или уже, — какъ именно здѣсь я имѣю въ виду захватить это явленіе, — критику интеллигенціи, уясненіе ея значенія и отношенія къ народу. Критика интеллигенціи у Успенскаго заслуживаетъ теперь особаго вниманія среди современнаго обличенія, разоблаченія и отрицанія интеллигенціи у Горькаго, Чехова, недавно заново въ Толстовскомъ «Воскресеніи» и т. д., не говоря уже о Западѣ…

Отношеніе интеллигенціи къ народу, рѣшеніе Успенскимъ тяжбы между народомъ и интеллигенціей — вотъ непосредственный предметъ моей статьи. Необходимо прежде всего выяснить общую физіономію Успенскаго, какъ художника, понять то, что является центральнымъ фокусомъ лучей его творчества, составляетъ его художественное а priori. Художественное а priori есть у всякаго художника, но такое а priori не имѣетъ ничего общаго съ гносеологическимъ а priori, напротивъ, оно чисто психологическаго характера, совсѣмъ не имѣетъ свойства необходимости и общеобязательности, напротивъ — всецѣло индивидуально. Оно скрываетъ въ себѣ личную особенность творческой физіономіи того или другого художника, специфическія свойства его пера, таланта, словомъ — того, что у него есть… своего. Это а priori — творческій синтезъ художника, понять и истолковать его значитъ изучить художника, разгадать тайну его творчества, проникнуть въ душу его вдохновенія. Критика, отыскивающая такое художественно психологическое а priori, есть методологическая критика по преимуществу; она вскрываетъ самую психологію творчества, самый художественный аппаратъ. Поднимаясь надъ содержаніемъ произведенія, отвлекаясь отъ того или другого литературнаго матеріала, она схватываетъ самую форму, самый способъ переработки матеріала, это — не форма въ смыслѣ эстетическомъ, не способъ выраженія, не оболочка произведенія, но самое орудіе построенія произведенія, руководящая идея, самая сущность авторской души, именно его психологическое а priori. Часто богатство и разнообразіе матеріала, его оригинальность и новизна затемняютъ этотъ основной двигательный нервъ творчества, оставляютъ его въ глубинѣ произведенія и часто критики за историко-литературной, эстетической и всякими другими точками зрѣнія не въ состояніи прощупать этотъ основной нервъ, не можетъ вскрыть это а priori, и тогда нѣтъ настоящаго пониманія художника; то, что составляетъ тайну его творчества — осталось не раскрытымъ. Критика можетъ наговорить много мѣткаго и вѣрнаго, можетъ много понять и уяснить, сдѣлать массу отдѣльныхъ выводовъ и частныхъ характеристикъ, но… души-то въ этомъ нѣтъ, нѣтъ того, что одухотворяетъ, творитъ, образуетъ цѣлое изъ безформеннаго, сырого матеріала.

Все это какъ нельзя болѣе приложимо къ Успенскому. Можно очень добросовѣстно читать и даже изучать его сочиненія, но не усмотрѣть въ нихъ за этнографическимъ, политико-экономическимъ, бытовыхъ матеріаломъ того, что я называю психологическимъ а priori творческой работы художника, не увидать души творчества художника. Не видятъ, такимъ образомъ, изъ-за деревьевъ лѣса очень многіе критики. Не увидѣлъ лѣса за деревьями, а потому проектировалъ его, какъ ему сблагоразсудилось, изъ произвольно выхваченныхъ деревьевъ, между прочимъ, и г. Богучарскій. За «народничествомъ» Успенскаго, и при томъ «народничествомъ», наряженнымъ въ полемическій колпакъ, онъ самого-то Успенскаго и просмотрѣлъ. По той же причинѣ сдѣлалъ цѣлый рядъ крупныхъ промаховъ и г. Протопоповъ въ своихъ статьяхъ объ Успенскомъ. Иначе подошелъ къ Успенскому въ своей критикѣ Н. К. Михайловскій. Именно его пониманіе я долженъ буду взять за исходный пунктъ своей работы; въ виду этого необходимо дать хотя краткое резюме того, что Н. К. Михайловскій поставилъ во главѣ угла своей критики и что составляетъ, по нашему мнѣнію, настоящее психологическое а priori Успенскаго, какъ художника.

I.

«Общій принципъ, къ которому могутъ быть сведены всѣ волненія Успенскаго, есть принципъ гармоніи, равновѣсія». — Таковъ центральный фокусъ лучей его творчества, какъ онъ указанъ Н. К. Михайловскимъ въ статьѣ, открывающей собой двухтомное изданіе сочиненій Успенскаго. «Художникъ огромнаго дарованія, съ огромными задатками вполнѣ гармоническаго творчества, но разорванный частью внѣшними условіями, частью собственной впечатлительностью, страстнымъ вмѣшательствомъ въ дѣла сегодняшняго дня, — онъ жадно ищетъ глазами чего-нибудь неразорваннаго, не источеннаго болѣзненными противорѣчіями, чего-нибудь гармоническаго» (Соч. V т. 132 ст.). Какой именно гармоніи жадно ищетъ Успенскій среди раскалывающейся и разлетающейся въ пестрыхъ брызгахъ повседневности, выяснено талантливымъ критикомъ въ той же статьѣ и вновь съ особенной силой повторено и дополнено въ полемической статьѣ противъ г. Богучарскаго. Неудачная статья г. Богучарскаго оскорбила память дорогого писателя, оскорбила не зломъ, а просто неумѣлостью своихъ выводовъ, но Михайловскій слишкомъ высоко чтитъ память художника-друга, чтобы позволить бросить на него даже такую тѣнь просто неумѣлаго толкованія; и вотъ со всей горячностью и, если удобно будетъ такъ выразиться, разгоряченностью таланта онъ гнѣвно и страстно поднимаетъ свое перо въ защиту Успенскаго и вмѣстѣ даетъ прекрасное толкованіе основной идеи его произведеній… Это толкованіе и характеристика личности Успенскаго достойны памяти художника-страдальца, такъ можетъ писать даже и Н. К. Михайловскій только въ исключительныя минуты нервнаго подъема его критическаго таланта…

Для истинно глубокаго, правдиваго и неискаженнаго пониманія души творчества Успенскаго Н. К. Михайловскій выдвигаетъ здѣсь снова тотъ же, указанный имъ раньше, общій принципъ, придавъ ему только болѣе точную и соотвѣтствующую предмету спора формулировку: "Условное почтеніе ко всякой гармоніи и безусловное отвращеніе ко всякой «расколотости» (курсивъ Михайловскаго). Только запасшись пониманіемъ этого основного движущаго творческаго нерва Успенскаго, можно въ достаточной мѣрѣ уяснить себѣ истинный смыслъ его горячаго, но очень условнаго протеста противъ вмѣшательства въ «зоологическую», «лѣсную» правду народной жизни со стороны интеллигенціи и цивилизаціи, это во-первыхъ; во-вторыхъ, уяснить также ту живѣйшую, глубоко искреннюю радость, которую высказывалъ Успенскій при видѣ всякой гармоніи, какой бы отрицательной ни казалась она съ разныхъ другихъ точекъ зрѣнія. Исходя изъ вѣрно понятаго основного принципа, лежащаго въ глубинѣ художественныхъ настроеній Успенскаго, мы уже не удивимся, почему онъ, гуманный, просвѣщенный человѣкъ, въ минуты утомленія отъ безотраднаго зрѣлища «расколотыхъ на-двое» интеллигентныхъ дармоѣдовъ, восклицаетъ: — «Все это надоѣло мнѣ до такой степени, что я Богъ знаетъ что бы далъ въ эту минуту, если бы пришлось увидать что-нибудь настоящее, безъ прикрасы и безъ фиглярства: какого-нибудь стариннаго станового, вѣрнаго искреннему призванію своему бросаться и обдирать каналій, какого-нибудь подлиннаго шарлатана, полагающаго, что съ дураковъ слѣдуетъ хватать рубли за заговоръ отъ червей, словомъ, какое-нибудь подлинное невѣжество — лишь бы оно считало себя справедливымъ». «Изъ этого не слѣдуетъ, справедливо замѣчаетъ тотчасъ послѣ приведенныхъ словъ Н. К. Михайловскій, что старинный становой, подлинный шарлатанъ и подлинное невѣжество были для Успенскаго сами по себѣ привлекательны». Здѣсь необходимо помнить и еще одно условіе правильнаго пониманія Успенскаго, которое указано Н. К. Михайловскимъ: «Надо принимать въ соображеніе его логическіе и художественные пріемы, доводящіе извѣстныя стороны занимающихъ его явленій до ихъ крайнихъ предѣловъ». Надо помнить, что Успенскій «писатель въ высшей степени тонкій, улавливающій неуловимые для другихъ подробности и оттѣнки».

Именно эти особенности творческихъ пріемовъ художника даютъ ему возможность видѣть что-то «настоящее» въ подлинномъ шарлатанѣ или подлинномъ невѣжествѣ, и это «настоящее» тамъ, дѣйствительно, можно уловить, проникнувъ въ глубь исканій Успенскаго. Отдохновеніе Успенскаго на «старинномъ становомъ» способно озадачить, но оно же разъясняетъ, въ чемъ сущность того «настоящаго», которое ищетъ художникъ. Сущность эта въ согласіи человгька съ самимъ собой, во внутреннемъ равновѣсіи и гармоніи всего существа. «Страстная и безстрашная жажда правды, составляющая одну изъ основныхъ чертъ Успенскаго, пишетъ Н. К. Михайловскій, — оскорблялась тою „расколотостью между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ“ или вообще тѣмъ „несоотвѣтствіемъ между размышленіями и поступками“, которыя онъ наблюдалъ въ такъ называемомъ цивилизованномъ обществѣ. Онъ постоянно метался по всей Россіи и за границей съ цѣлью найти отдыхъ глазу отъ этихъ терзавшихъ его обнаженные нервы впечатлѣній двоедушія, двоевѣрія, лицемѣрія, сознательной и безсознательной лжи. Иногда онъ и находилъ этотъ жадно искомый отдыхъ и тогда не было, кажется, предѣловъ его радости». Къ этому превосходному выясненію того, что составляетъ «общую подкладку писаній Успенскаго», мнѣ кажется, слѣдуетъ внести еще небольшое дополненіе. Основное противорѣчіе, которое оскорбляло собой жаждущую гармоніи душу Успенскаго, формулированное имъ самимъ, какъ «расколотость на-двое между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ», не исчерпывается со всей глубиной и точностью однимъ только противорѣчіемъ мыслей и поступковъ, оно идетъ гораздо дальше и глубже во внутрь интеллигентской души, осложняясь и разрастаясь въ еще болѣе мучительное противорѣчіе мыслей и желаній, а не только мыслей и дѣйствій, т.-е. принимая такой видъ душевнаго разлада, который не выходитъ за предѣлы внутренняго міра. Лучше всего оно можетъ быть формулировано, какъ противорѣчіе идеи долга и воли, при чемъ идеей долга я называю именно «гуманство мыслей», тотъ высокій полетъ благородной мысли, который часто наталкивается на противорѣчіе не только уже выйдя въ сферу дѣйствій, воплотившись въ поступки, но даже еще въ мірѣ внутренняго сознанія вступаетъ въ разладъ съ непосредственнымъ чувствомъ, съ склонностью, короче съ волей, не перешедшей еще въ дѣйствіе, въ активное стремленіе.

Итакъ, Успенскій жаждетъ не только гармоніи долга и поведенія, какъ это (въ своихъ терминахъ только) указываетъ Михайловскій, но еще точнѣе — долга, воли и поведенія (дѣла).

У многихъ художниковъ среди ихъ произведеній часто можно найти такія, которыя являются какъ бы синтезомъ всего ихъ творчества, въ которыхъ основныя идеи, вдохновляющія художника, выступаютъ съ особенно явственной выпуклостью и обобщенностью; обыкновенно это какая-нибудь сказка, аллегорія или притча, руководящій принципъ произведенія проявляется здѣсь въ чистомъ, изолированномъ, обобщенномъ видѣ. У Гаршина, напримѣръ, такимъ художественнымъ обобщеніемъ является прекрасная сказка «Attalia princeps», у Чехова — «Человѣкъ въ футлярѣ», у Горькаго — «Пѣсня о Соколѣ». Въ произведеніяхъ Успенскаго имѣется прекрасный синтезъ всѣхъ его въ большинствѣ случаевъ спѣшно-написанныхъ, аналитическихъ работъ. Широчайшимъ обобщеніемъ Успенскаго слѣдуетъ считать разсказъ: «Выпрямила», въ свое время многихъ удивившій неожиданностью содержанія; между тѣмъ удивляться было совершенно нечему. Яркій снопъ лучей, собранный въ этомъ произведеніи, отражается въ каждой мельчайшей частицѣ творчества Успенскаго, постоянно просвѣчиваетъ изъ-за всѣхъ его бѣглыхъ очерковъ, краткихъ замѣтокъ, спѣшныхъ набросковъ и картинокъ. Вездѣ читатель, уже знакомый съ общимъ смысломъ твореній Успенскаго, съумѣетъ отыскать хотя бы чуть мерцающее отраженіе центральнаго свѣта; вездѣ и въ маломъ, и въ большомъ, Успенскій является передъ чуткимъ читателемъ истиннымъ гуманистомъ, тоскующимъ по гармоніи полнаго человѣческаго существа, вездѣ онъ ищетъ усталымъ взоромъ цѣлостнаго человѣка, выпрямленнаго во весь свой истинно человѣческій ростъ. Такое совершенство даетъ чуять Венера Милосская, которую бѣдный, усталый, издерганный житейской безтолковщиной Тяпушкинъ видитъ въ Луврѣ; она, эта «каменная загадка» на мгновеніе выпрямила его смятую душу. Вотъ что открылъ Тяпушкинъ въ «каменной загадкѣ».

«Ему (творцу Венеры Милосской) нужно было и людямъ своего времени, и всѣмъ вѣкамъ, и всѣмъ народамъ, вѣковѣчно и нерушимо запечатлѣть въ сердцахъ и умахъ огромную красоту человѣческаго существа, ознакомить человѣка — мужчину, женщину, ребенка, старика — съ ощущеніемъ счастія быть человѣкомъ, показать всѣмъ намъ и обрадовать насъ видимой для всѣхъ насъ возможностью быть прекрасными — вотъ какая огромная цѣль владѣла его душой и руководила рукой.

Онъ бралъ то, что для него было нужно, и въ мужской красотѣ, и въ женской, не думая о полѣ, а пожалуй даже и о возрастѣ, и ловя во всемъ этомъ только человѣческое. Изъ этого многообразнаго матеріала онъ создалъ-то истинное въ человѣкѣ, что составляетъ смыслъ всей его работы, то, чего сейчасъ, сію минуту нѣтъ ни въ комъ, ни въ чемъ и нигдѣ, но что есть въ то же время въ каждомъ человѣческомъ существѣ, въ настоящее время похожемъ на скомканную перчатку, а не на распрямленную.

И мысль о томъ, когда, какимъ образомъ человѣческое существо будетъ распрямлено до тѣхъ предѣловъ, которые сулитъ каменная загадка, не разрѣшая вопроса, тѣмъ не менѣе, рисуетъ въ вашемъ воображеніи безконечныя перспективы человѣческаго совершенствованія, человѣческой будущности и зарождаетъ въ сердцѣ живую скорбь о несовершенствѣ теперешняго человѣка.

Художникъ создалъ вамъ образчикъ такого человѣческаго существа, которое вы, считающій себя человѣкомъ, и живя въ теперешнемъ обществѣ, рѣшительно не можете себѣ представить способнымъ принять малѣйшее участіе въ томъ порядкѣ жизни, до котораго вы дожили. Ваше воображеніе отказывается представить себѣ это человѣческое существо въ какомъ бы то ни было изъ теперешнихъ человѣческихъ положеній, не нарушая его красоты. Но такъ какъ нарушить эту красоту, скомкать ее, искалѣчить ее въ теперешній человѣческій типъ — дѣло немыслимое, невозможное, то мысль ваша, печалясь о безконечной „юдоли“ настоящаго, не можетъ не уноситься мечтою въ какое-то безконечно свѣтлое будущее. И желаніе выпрямить, высвободить искалѣченнаго теперешняго человѣка для этого свѣтлаго будущаго, даже и очертаній уже опредѣленныхъ не имѣющаго, радостно возникаетъ въ душѣ» (I, 1139). Эта длиннѣйшая цитата навѣрное не утомила читателя. Здѣсь предъ нимъ подлинный нравственный идеалъ гуманиста — Успенскаго. Теперь слѣдуетъ оглянуться на внутренній міръ несчастнаго Тяпушкина, котораго на мгновеніе выпрямила Венера Милосская и который, затѣмъ, всю свою жизнь тоскуетъ по вдохновившему его «совершенству, которое даетъ чуять каменная загадка въ Луврѣ». Скомканная, смятая душа Тяпушкина отражаетъ въ себѣ всю сложность интеллигентскаго разлада съ самимъ собой; каменная же загадка въ Луврѣ и рядъ впечатлѣній Тяпушкина, подготовившихъ въ его душѣ проникновеніе въ тайну этой загадки, указываютъ выходъ изъ этого мучительнаго разлада.

Жизнь Тяпушкина, этого «ничтожнаго земскаго существа», какъ онъ себя называетъ, т.-е. сельскаго учителя, проходитъ теперь «въ утомительной школьной работѣ, въ массѣ ничтожныхъ, хотя и ежедневныхъ, волненій и терзаній, наносимыхъ на него народною жизнью». Въ прошломъ же она представляла собой «рядъ непривѣтливѣйшихъ впечатлѣній, тяжелыхъ сердечныхъ ощущеній, безпрестанныхъ терзаній, безъ просвѣта, безъ малѣйшей тѣни тепла, холодная, истомленная». Словомъ — жизнь большинства интеллигентовъ Успенскаго: тяжелая, труженическая, а не трудовая, когда дѣлаешь дѣло, а внутри что-то неустанно саднитъ и гложетъ, упорно мѣшая вздохнуть за дѣломъ полной грудью, отдаться ему цѣликомъ, безъ ненужныхъ сомнѣній и самоистязаній. «Я какъ-то инстинктивно, нутромъ, если хотите, разсказываетъ одинъ изъ интеллигентовъ Успенскаго, нѣкій Балашевскій баринъ, сталъ чувствовать съ первыхъ же шаговъ моей общественной дѣятельности, что есть въ ней какая-то трещина, дребезжитъ что-то… Кажется, вотъ сдѣлаешь все, что возможно, отдашь свое жалованье, если мало опредѣленной суммы, ну, напримѣръ, хоть на школу — нѣтъ, дребезжитъ! Чуешь, что дѣло, которое ты дѣлаешь, уже въ себѣ самомъ носитъ трещину, какъ старый горшокъ»… (232—33 ст. II т.). Треснуло что-то внутри интеллигентской души, дребезжитъ она, и нельзя, некуда уйти отъ этого вѣчно грызущаго, мучительнаго разлада съ самимъ собой. Отъ самого себя не убѣжишь, и вотъ ядовитый червь дальше и дальше растачиваетъ душу ужаснѣйшими противорѣчіями. Раздвоенность, издерганность, расколотость, разъѣденность и какая-то вывихнутость всюду сопутствуютъ усталута душу интеллигентовъ Успенскаго, несмотря на различіе ихъ положеній и состояній, независимо отъ размѣровъ и характера ихъ дѣлъ. Дребезжитъ что-то, саднитъ, гложетъ, а въ заключеніе не отвѣчающее сдѣланному дѣлу утомленіе, тягота какая-то, апатія, тоска, и оскомина, убійственная оскомина. Нѣтъ здѣсь хотя бы гомеопатической дозы необходимаго нравственнаго удовлетворенія, довольства собой, своимъ дѣломъ, нѣтъ, хотя бы тѣни той нравственной сытости, безъ которой немыслима здоровая жизнь и дѣятельность; тотъ же изнуряющій адъ души, тѣ же надтреснутость и внутреннее дребезжаніе, та же разъѣденность ядовитой молью собственныхъ противорѣчій истомили, измучили, искалѣчили, прямо-таки сгноили интеллигента въ «Тише воды, ниже травы». Тѣ же мотивы, только усиливаемые противоположеніемъ ихъ гармоничности народной правды, слышатся и въ «Разговорахъ съ пріятелями» и въ цѣлой серіи очерковъ «Крестьяне и крестьянскій трудъ». Вездѣ «расколотый на-двое» интеллигентъ Успенскаго носитъ всѣ вышеуказанныя черты. Длинный рядъ образовъ, картинъ, портретовъ, которые рисуетъ Успенскій въ разныхъ мѣстахъ своихъ произведеній, раскрываетъ передъ читателемъ страшную трагедію интеллигентской души, изуродованной, опустошенной, разслабленной и тоскующей своей внутренней противорѣчивостью и внѣшней ненужностью или, говоря теперь моднымъ словцомъ, «никчемностью».

Въ «Наблюденіяхъ одного лѣнтяя» рисуется «хожденіе въ народъ». Два интеллигента, расколотыхъ и вывихнутыхъ, самъ разсказчикъ-«лѣнтяй» и его другъ дѣтства Павлуша Хлѣбниковъ, наскучивъ утомительнымъ бездѣльемъ, отправляются въ «народъ». Это «хожденіе» начинается и кончается самымъ курьезнымъ образомъ, да и продолжается очень недолго: скоро соскучились… Павлуша, одинъ изъ типичнѣйшихъ интеллигентовъ толпы, такой толпы, которая въ годины безвременья, какъ незанятый сосудъ, пустуетъ въ отсутствіи какого-нибудь содержанія или же наполняется первымъ попавшимся, въ годины же подъема общественнаго настроенія и оживленія общественной жизни оказывается также наполненнымъ общимъ «новымъ» содержаніемъ, соотвѣтствующимъ духу времени, ничего не прибавляя къ нему качественно, но en masse значительно увеличивая его количественно; словомъ, Павлуша Хлѣбниковъ — жертва общественнаго шаблона, онъ, по наблюденіямъ лѣнтяя, на его глазахъ «столь же мило и легко дѣлался либераломъ, какъ прежде дѣлался ябедникомъ (тоже очень мило), или исполнялъ волю начальства, повелѣвающаго выдрать товарища за ухо» (I, 446). И вотъ этотъ самый Павлуша, «мило и легко» проникнувшись «новыми идеями» и возложивъ на себя почетную миссію «идти въ народъ», отправляется съ своимъ другомъ дѣтства «Лѣнтяемъ» въ идейную загородную прогулку… «Мы намѣрены были пройтись „недалеко“, пишетъ Лѣнтяй, ибо даже и при началѣ путешествія (нельзя утаить) чувствовали тайно, что тамъ, въ народѣ, намъ пожалуй-что дѣлать нечего». И дѣйствительно, «хожденіе» представляло собой «краткое, но весьма тягостное путешествіе». Получилась въ результатѣ опять-таки убійственная оскомина и тоска…

Въ разсказѣ "Умерла за «направленіе» передъ нами культурный общественный дѣятель, человѣкъ «недюжинный, настойчивый, энергическій и основательный». «Словомъ, поясняетъ разсказчикъ, это былъ такой человѣкъ, который если уже взялся за дѣло, такъ сдѣлаетъ его въ самомъ лучшемъ видѣ, раскопаетъ вопросъ до корня, да и изъ корня-то еще норовитъ что-нибудь извлечь». И вотъ, этотъ основательный человѣкъ, рѣшивъ дѣйствовать сверху, не идетъ въ народъ, какъ Павлуша Хлѣбниковъ и другіе, а изобрѣтаетъ гуманнѣйшій проектъ и всѣ свои недюжинныя силы, основательныя помышленія и самыя энергическія дѣла посвящаетъ его осуществленію. Послѣ долгаго и труднаго пути всякихъ усилій, уловокъ и борьбы основательный человѣкъ достигаетъ, повидимому, нѣкоторыхъ результатовъ, хотя частичнаго проведенія въ жизнь своихъ благихъ намѣреній… Но конкретнымъ, живымъ слѣдствіемъ осуществленія его проекта является какая-то дикая, жестокая ненужность: мученіе несчастной старухи и ея преждевременная смерть, «безъ покаянія и причастія». Благодаря ревнителямъ проведенія проекта въ жизни, благодаря будочнику Мымрецову, съ непремѣнной готовностью явившимся «тащить и непущать», старуха, дѣйствительно, умираетъ «за направленіе», единственно только вслѣдствіе «гуманства мыслей». "Подумалъ ли мой пріятель, разсуждаетъ разсказчикъ, работавшій надъ своимъ сочиненіемъ, добивавшійся реферата въ Думѣ и т. д., что изъ всего этого въ концѣ концовъ не выйдетъ ничего другого, кромѣ дворника, которому ничего не будетъ извѣстно ни объ этихъ трудахъ, ни о рефератѣ, кромѣ того, что за это «отвѣтитъ» онъ, дворникъ, которому уже надоѣло, до смерти надоѣло «отвѣчать?» — "вставай, собирайся! — вопіялъ онъ надъ старухой: — небось, я отвѣчать-то буду за тебя! " И вотъ умирающую старуху «тащатъ» въ больницу, гдѣ она «безъ покаянія и причастія» умираетъ «за направленіе».

Еще болѣе вопіющее противорѣчіе между «гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ» находимъ въ очеркѣ «Прогулка». Образованный, «слѣдящій», либеральный акцизный чиновникъ раскрываетъ безпатентную продажу питій, продѣлываетъ онъ эту травлю на «прогулкѣ», продѣлываетъ шутя, весело. Но не до шутокъ и веселья тѣмъ деревенскимъ обывателямъ, которые «попали въ протоколъ». Солдатъ, ловко заманенный гуманнымъ чиновникомъ только въ роли свидѣтеля, съ ужасомъ восклицаетъ: «Всадили вы меня, ваше благородіе, въ ха-арошее бучило!.. извините»… Свидѣтель-солдатъ чувствуетъ нравственное омерзѣніе и какую-то внутреннюю фальшь въ продѣлкѣ либеральнаго «вашего благородія». Но еще болѣе пораженъ случайный спутникъ чиновника, молодой человѣкъ, Риторъ. Онъ никакъ не можетъ понять это загадочное совмѣщеніе гуманности, образованія, послѣднихъ книжекъ передового журнала и тутъ же рядомъ омерзительной операціи травли мужика, безпатентно торгующаго виномъ, — операціи, отъ которой нравственно содрогается пьяный солдатъ.

Либеральный акцизный чиновникъ въ очеркѣ «Прогулка», культурный дѣятель въ разсказѣ "Умерла «за направленіе», разсказчикъ и Павлуша Хлѣбниковъ въ «Наблюденіяхъ одного лѣнтяя» и цѣлый рядъ подобныхъ же образовъ Успенскаго (сюда же относятся «Малые ребята», особенно «Больная Совѣсть», «Спустя рукава» и т. д.) въ самомъ грубомъ смыслѣ расколоты на-двое между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ. Высокіе помыслы подходятъ къ ихъ нелѣпымъ, а то и омерзительнымъ дѣламъ, если позволено будетъ такъ выразиться, — какъ къ коровѣ сѣдло. Здѣсь оголенное, вопіющее противорѣчіе долга и дѣла рѣзко бьетъ по нервамъ, бьетъ, главнымъ образомъ, посторонняго зрителя, именно у него вызываетъ мучительную боль или нравственную брезгливость, сами-же носители противорѣчій подчасъ пребываютъ въ невозмутимомъ спокойствіи, напримѣръ, тотъ же интеллигентъ акцизнаго вѣдомства. Это, такъ сказать, внѣшнерасколотые интеллигенты. У другихъ же интеллигентовъ Успенскаго, какъ упомянутый выше Балашевскій баринъ, авторъ дневника «Тише воды, ниже травы» (сюда же относится «Не воскресъ», разсказчикъ «Трехъ писемъ» и т. д.) и вообще у всѣхъ тѣхъ, собирательнымъ лицомъ которыхъ является Тяпушкинъ («Выпрямила» и «Волей-неволей»), мы наблюдаемъ несравненно болѣе глубокое и сложное душевное противорѣчіе, уже не между долгомъ и дѣломъ только, а между долгомъ и волей, и при томъ такое, которое обнаруживается не постороннимъ, во-внѣ находящимся глазомъ, а, напротивъ, мучительно осязается самими носителями противорѣчія. Ихъ гнететъ внутренній разладъ между высотой помысловъ и низостью влеченій. Вьтсота мыслей, величіе долга, призывающаго на служеніе ему, словомъ, «гуманство мыслей» у нихъ то и дѣло приходитъ въ столкновеніе съ непосредственнымъ побужденіемъ, живымъ влеченіемъ; въ ихъ душѣ нѣтъ единства, нѣтъ и слабой тѣни той гармоніи человѣческаго существа, которая во всемъ совершенствѣ воплощается въ Венерѣ Милосской. При подъемѣ высокихъ думъ и возвышенныхъ настроеній они то и дѣло ощущаютъ какое-то смутное дребезжаніе внутри себя, ядовитый червь сомнѣній, не переставая, ворочается у нихъ въ душѣ. Ихъ благіе порывы и высокіе идеалы никакъ не могутъ слиться съ ихъ природой воедино, проявиться просто, свободно и смѣло, не нарушая равновѣсія внутренняго міра. Недостаетъ имъ той стихійной непосредственности благихъ желаній, при которой высокая идея долга, служенія дѣлу, принесенія пользы ближнему, словомъ, великая «печаль о не своемъ горѣ» вошла бы въ плоть и кровь ихъ духовнаго естества, сдѣлалась бы ихъ природой, сливаясь съ волей въ гармоническомъ сочетаніи, а не вступала бы въ изнуряющій разладъ съ непосредственностью чувства, не обращала бы волю и долгъ въ два враждующіе лагеря. Это — группа внутренне-расколотыхъ интеллигентовъ. Для иллюстраціи приведу слѣдующее признаніе Тяпушкина, прекрасно характеризующее тончайшую паутину противорѣчій, которой окутанъ интеллигентъ благодаря ежечаснымъ столкновеніямъ разсудочности долга съ непосредственностью воли. «Если бы „они“ какимъ-то не человѣческимъ, а „особеннымъ“ образомъ сказали мнѣ „пропади за насъ“, я бы немедленно исполнилъ эту просьбу, какъ величайшее счастье и какъ такое дѣло, которое именно мнѣ только и возможно сдѣлать, какъ дѣло, къ которому я приведенъ всѣми условіями и вліяніемъ моей жизни. Но попавъ въ деревню, и видя это колоссальное „мы“, размѣненное на фигуры мужиковъ, бабъ, ребятъ, я не только не получалъ возбуждающаго къ жертвѣ стимула, а напротивъ, простывалъ, и простывалъ до холоднѣйшей тоски. Эти песчинки многозначительныхъ цифръ, какъ люди, требующіе отъ меня человѣческаго вниманія къ ихъ человѣческимъ нуждамъ и человѣческимъ мелочамъ ихъ жизни, неотразимо меня утомляли, отталкивали даже… Грязь мучила, въ нуждѣ мелькала и оскорбляла глупость… Больная нога мужика, загнившая отъ ушиба, возбуждала отвращеніе. Личное участіе, личная жалость были мнѣ незнакомы, чужды; въ моемъ сердцѣ не было запаса человѣческаго чувства, человѣческаго состраданія, которое я могъ бы раздавать всѣмъ этимъ песчинкамъ, милліоны которыхъ, въ видѣ цифры, занимающей одну десятую часть вершка на печатной строкѣ, напротивъ, меня потрясали» (II, 499—500). Но эти обѣ группы интеллигентовъ Успенскаго, какъ внѣшне-расколотыхъ, такъ и внутренне-расколотыхъ, имѣютъ между собой то общее, что «печаль о не своемъ горѣ» у нихъ, у всѣхъ, хотя бы только въ принципѣ возводится въ долгъ, заповѣдь «не о хлѣбѣ единомъ», для нихъ незыблемая, хотя бы и разсудочная только истина. Ихъ всѣхъ сближаетъ «гуманство мыслей» и отличаетъ отъ другихъ людей привилегированнаго общества не-интеллигентовъ. Къ послѣднимъ слѣдуетъ отнести всѣхъ дармоѣдствующихъ въ открытую, они не причастны даже и въ мысляхъ заповѣди «не о хлѣбѣ единомъ», напротивъ, скорѣе представляютъ собою именно живое олицетвореніе вопля о хлѣбѣ единомъ. Изъ присущей интеллигентамъ половинчатости противорѣчиваго служенія то Богу, то Мамонѣ они взяли на свою долю только служеніе Мамонѣ; отрѣшившись, такимъ образомъ, отъ «расколотости между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ», они убѣжденно ограничились однимъ дармоѣдствомъ. Таковы «Буржуи», купецъ Таракановъ, вообще всѣ пришельцы «купоннаго строя жизни», здѣсь можно ихъ совсѣмъ обойти, такъ какъ они оказываются внѣ нашей задачи.

Но и обѣ группы расколотыхъ интеллигентовъ выступаютъ у Успенскаго съ явно поставленнымъ отрицательнымъ знакомъ. Всѣ они съ изъяномъ внутренней трещины, которая безжалостно раскалываетъ ихъ душевное равновѣсіе, обращая ихъ самихъ въ нуль, въ жалкое ничтожество, ненужное, какъ говорятъ, не себѣ, не людямъ. Надъ ихъ общественнымъ значеніемъ художникъ опредѣленно и рѣзко ставитъ отрицательный знакъ. Къ тому же большинство изъ нихъ сами себя поѣдаютъ, гибнутъ отъ внутренняго разложенія, истлѣвая на огнѣ собственныхъ противорѣчій; такова судьба и Тяпушкина, этого лучшаго и наиболѣе симпатичнаго представителя группы внутренне-расколотыхъ. Узоръ истлѣвающихъ душу Тяпушкина противорѣчій отличается особенной утонченностью и тщательностью отдѣлки деталей. Онъ гаснетъ, а, вѣроятно, и совсѣмъ погаснетъ въ своей «холодной, по всѣмъ угламъ промерзшей избенкѣ», съ мучительной тоской созерцая въ прекрасномъ далекѣ свѣтлое отраженіе того совершенства, которое даетъ чуять Венера Милосская"; простынетъ Тяпушкинъ до холодной тоски, можетъ быть, даже не осуществивъ предполагаемой въ минуту подъема душевнаго настроенія «аваціи» волостному старшинѣ Полуптичкину.

Итакъ, рѣзко отрицательный приговоръ Успенскаго надъ интеллигенціей, повидимому, несомнѣненъ. Онъ покажется еще болѣе несомнѣннымъ, если мы сопоставимъ его съ народной правдой, которая создается таинственными чарами «власти земли» и передъ которой съ особенной убѣдительностью обнаруживается все ничтожество, дряблость и хилость интеллигентскаго существованія, вся по разительная безпомощность его выбиться изъ разслабляющаго душу ада душевныхъ противорѣчій. Неизбѣжный «матъ» интеллигенціи становится тогда, повидимому, просто логическимъ выводомъ изъ превозносимаго совершенства народной правды. Но это только — «повидимому». Между тѣмъ, такое «повидимому» ввело въ заблужденіе одного изъ почтенныхъ критиковъ Успенскаго г. М. Протопопова. Почтенный критикъ, отправнымъ пунктомъ работъ котораго является убѣжденная апологія интеллигенціи противъ всякихъ посягательствъ на нее, усмотрѣлъ въ произведеніяхъ Успенскаго безусловное отрицаніе интеллигенціи, полное умаленіе или даже уничтоженіе ея передъ правдой народа, освященной, узаконенной и увѣковѣченной вѣковой «властью земли».