Поэзия и правда человечности в творчестве Вл. Г. Короленко (Глинка) — ДО

Изъ мира литературныхъ исканій Сборникъ статей

С.-Петербургъ

Изданіе Е. Д. Жуковскаго

Поэзія и правда человѣчности въ творчествѣ Вл. Г. Короленко.

Среди представителей современнаго русскаго художественнаго творчества, — творчества далеко не столь скуднаго и безцвѣтнаго, какъ оно можетъ показаться, если прислушиваться къ постояннымъ жалобамъ критики на безпременье и оскудѣніе въ литературѣ, — есть писатель большой и оригинальный, достойный занять видное мѣсто не только среди текущей литературы, но и въ славномъ пантеонѣ классиковъ русскаго слова. Онъ давно уже пріобрѣлъ въ критикѣ и у читателя всеобщее вниманіе и уваженіе. Книги его постоянно требуютъ новыхъ и новыхъ изданій, онѣ читаются съ любовнымъ вниманіемъ и трепетнымъ восхищеніемъ, ими не только эстетически наслаждаются, но и нравственно вдохновляются. Къ самому автору относятся съ теплой симпатіей и благодарной преданностью… Успѣхъ этого художника большой, прочный и несомнѣнно заслуженный; несмотря на это онъ отличается чрезвычайной скромностью. На литературной дѣятельности этого писателя лежитъ печать благородной сдержанности. Въ изданіи своихъ произведеній онъ доводитъ эту сдержанность до излишней скромности и даже скупости. Значительная часть написаннаго имъ все еще остается на страницахъ старыхъ журналовъ. До сихъ поръ мы не имѣемъ собранія сочиненій этого художника. Несмотря на это читатель знаетъ его и онъ знаетъ своего читателя.

Я говорю о Владимірѣ Галактіоновичѣ Короленко.

Въ нынѣшнемъ году истекаетъ 50 лѣтъ со дня его рожденія (15-го іюля). Родной городъ Житоміръ собирается, какъ сообщаютъ «Русскія Вѣдомости» (№ 34) со словъ газеты «Волынь», «торжественно отпраздновать эту годовщину». Домовладѣльцемъ г. Житоміра, г-номъ Бернацкимъ подано черезъ городского голову въ житомірскую думу соотвѣтствующее заявленіе. Пятидѣсятилѣтіе дня рожденія любимаго современнаго русскаго писателя есть, конечно, не только мѣстное событіе, но общій праздникъ русской литературы.

I.

В. Г. Короленко родился 15-го іюля 1853 г. въ Житомірѣ. Отецъ его былъ дворяниномъ Полтавской губерніи, происходилъ изъ стараго казацкаго рода. Прадѣдъ Владиміра Галактіоновича былъ еще настоящій запорожецъ, казацкій старшина. Мать Короленка была дочерью польскаго шляхтича-посессора. Отецъ его служилъ чиновникомъ по разнымъ должностямъ въ Житомірѣ, Дубнѣ и Ровнѣ. Какъ сообщаетъ С. А. Венгеровъ, въ главныхъ чертахъ сынъ обрисовалъ его въ полуавтобіографической повѣсти «Въ дурномъ обществѣ». "Первоначальное образованіе, по даннымъ г. Скабичевскаго, г. Короленко получилъ въ пансіонѣ В. Рыхленскаго въ свое время лучшемъ заведеніи этого рода въ Житомірѣ. Затѣмъ, поступивъ во второй классъ житомірской гимназіи, мальчикъ пробылъ въ ней два года. Въ это время отецъ, переведенный сначала въ г. Дубно на мѣсто уѣзднаго судьи, перешелъ на службу въ уѣздный городъ Ровно, куда за нимъ переѣхала изъ Житоміра вся семья. В. Г. Короленко съ братьями поступилъ здѣсь въ третій классъ реальной гимназіи, въ которой въ 1870 г. и окончилъ курсъ съ серебряной медалью. Этотъ небольшой городокъ, нынѣ оживившійся послѣ проведенія желѣзной дороги, съ полной точностью, по словамъ Короленко, описанъ имъ въ разсказѣ «Въ дурномъ обществѣ».

«Въ 1868 г. (31-го іюня) умеръ отецъ Короленка. Это былъ чиновникъ строгой и рѣдкой по тому времени честности. Получивъ скудное воспитаніе и проходя службу въ низшихъ ступеняхъ среди дореформенныхъ канцелярскихъ порядковъ и общаго взяточничества, онъ никогда не позволялъ себѣ принимать даже того, что по тому времени называлось „благодарностью“, т. е. приношеній уже послѣ состоявшагося рѣшенія дѣла. А такъ какъ въ тѣ годы это было недоступно пониманію средняго обывателя, отецъ же Короленка былъ чрезвычайно вспыльчивъ, то сынъ помнитъ много случаевъ, когда онъ прогонялъ изъ своей квартиры „благодарныхъ людей“ палкой, съ которою никогда не разставался (онъ былъ хромъ, вслѣдствіе односторонняго паралича). Понятно поэтому, что семья (вдова и пятеро дѣтей) остались послѣ его смерти безъ всякихъ средствъ, съ одною пенсіей. В. Г. Короленко былъ въ то время въ пятомъ классѣ. Частью казенному пособію, выданному во вниманіе къ выдающейся честности отца, но еще болѣе истинному героизму, съ которымъ мать отстаивала будущее семьи среди нищеты и лишеній, обязанъ былъ Короленко тѣмъ, что могъ окончить курсъ и въ 1871 году поступить въ технологическій институтъ. Здѣсь почти три года прошли въ напрасныхъ попыткахъ соединить ученіе съ необходимостью зарабатывать хлѣбъ. Пособіе съ окончаніемъ гимназическаго курса прекратилось, и В. Г. Короленко теперь рѣшительно не можетъ дать отчета, какъ удалось ему прожить первый годъ въ Петербургѣ и не погибнуть прямо отъ голода. Безпорядочное, неорганизованное, но душевное и искренное товарищество, связывавшее студенческую голытьбу въ тѣ годы, одно является въ качествѣ необходимаго объясненія. Какъ бы то ни было, но даже 18-ти копѣечный обѣдъ въ тогдашнихъ дешевыхъ кухмистерскихъ Великой Княгини Елены Павловны для Короленка и его сожителей былъ въ то время такою роскошью, которую они позволяли себѣ не болѣе 6—7 разъ во весь этотъ годъ. Понятно, что объ экзаменахъ и систематическомъ ученіи не могло быть и рѣчи. Въ слѣдующемъ году Короленко нашелъ работу, сначала раскрашиваніе ботаническихъ атласовъ, потомъ корректуру. Видя однако, что все это ни къ чему не ведетъ, В. Г. Короленко уѣхалъ въ 1874 г. съ десяткомъ заработанныхъ рублей въ Москву и поступилъ въ Петровскую академію. Выдержавъ экзаменъ на второй курсъ и получивъ стипендію, онъ считалъ себя окончательно устроившимся. Но благополучіе это продолжалось не долго: въ 1876 г. Короленко былъ исключенъ съ третьяго курса и высланъ съ двумя товарищами изъ Москвы въ Вологодскую губернію, но съ дороги былъ возвращенъ въ Кронштадтъ, гдѣ въ это время жила семья его». Жизнь студентовъ Петровской академіи и самая мѣстность, очень живописная и красивая, впослѣдствіи была воспроизведена Короленкомъ въ двухъ повѣстяхъ: «Прохоръ и студенты» («Русская Мысль») 1888 г. № 1 и 2) и «Съ двухъ сторонъ» (разсказъ о двухъ настроеніяхъ) («Рус. Мысль» 1888 г. №№ 11 и 12). Оба произведенія эти, изъ которыхъ первое осталось незаконченнымъ, не вошли въ отдѣльныя изданія «Очерковъ и разсказовъ». «Годъ спустя послѣ исключенія изъ академіи онъ переселился съ семьей въ Петербургъ, гдѣ съ братьями опять, занялся корректурой. Къ 1879 г. относятся первыя его литературныя попытки. Съ того же 1879 г. начинаются, странствія Короленка по отдаленнымъ восточнымъ мѣстамъ: сначала онъ попалъ въ Глазовъ Вятской губерніи, затѣмъ въ глухія дебри Глазовскаго уѣзда; оттуда въ Томскъ, изъ Томска въ Пермь; оттуда въ 1881 г. въ Якутскую область», гдѣ онъ пробылъ три года. Съ 1884 года онъ поселился въ Нижнемъ-Новгородѣ, гдѣ провелъ около десяти лѣтъ; затѣмъ переѣхалъ въ Петербургъ и, наконецъ, съ 1900 года основался въ Полтавѣ.

Еще изъ Перми В. Г. Короленко послалъ литературный очеркъ въ журналъ «Слово», гдѣ онъ былъ напечатанъ въ польской книжкѣ 1879 г., подъ названіемъ «Эпизоды изъ жизни искателя». Этотъ первый разсказъ, подписанный иниціалами, такъ и остался на страницахъ «Слова»; авторъ не включилъ его, какъ, впрочемъ, и многіе другіе свои разсказы, ни въ одно изъ отдѣльныхъ изданій «Очерковъ и разсказовъ». Извѣстнымъ же въ литературѣ имя Короленко становится только съ 1885 г., когда онъ, вернувшись изъ Якутской области, печатаетъ въ № 3 «Русской Мысли» «Сонъ Макара». «Успѣхъ „Сна Макара“ былъ огромный», сообщаетъ Венгеровъ. Общій приговоръ по прочтеніи этого произведенія былъ, — какъ сообщаетъ А. М. Скабичевскій, — тотъ, что послѣ «Подлиповцевъ» Рѣшетникова ничего не появлялось въ этомъ родѣ въ литературѣ нашей до такой степени сильнаго и поразительнаго". Вслѣдъ за «Сномъ Макара» появился разсказъ «Въ дурномъ обществѣ» (въ № 10) «Русской Мысли» за тотъ же 1885 г.). Далѣе, въ 1886 г., въ № 1 «Русской Мысли», — «Лѣсъ шумитъ» и потомъ безпрерывно, изъ года въ годъ, цѣлый рядъ произведеній, которыя печатались въ разныхъ журналахъ (по преимуществу въ «Русской Мысли» и въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ»), а за послѣднее время почти исключительно въ «Русскомъ Богатствѣ».

Къ прежнимъ впечатлѣніямъ, вынесеннымъ изъ разъѣздовъ по Сибири и восточнымъ окраинамъ Россіи прибавились новыя — изъ жизни верховьевъ Волги. Подъ этими впечатлѣніями написаны: «Рѣка играетъ», «За иконой», «На солнечномъ затменіи», а затѣмъ «Павловскіе очерки» и «Въ голодный годъ». Въ результатѣ поѣздки въ Америку явился разсказъ «Безъ языка», нынѣ вышедшій отдѣльнымъ изданіемъ, и нѣсколько очерковъ, еще не вошедшихъ въ сборники.

Первое отдѣльное изданіе «Очерковъ и разсказовъ» В. Г. Короленко относится къ 1887 году. Теперь они выходятъ въ новыхъ и новыхъ изданіяхъ, многіе изъ нихъ давно уже переведены на нѣмецкій, французскій, англійскій, итальянскій, шведскій и нѣкоторые славянскіе языки. Во французскомъ журналѣ «Revue illustrée» появился въ переводѣ разсказъ В. Г. Короленко «Une étrange fille» («Чудная») съ иллюстраціями русскихъ художниковъ Н. Н. Каразина, Ел. Бемъ и А. П. Шнейдеръ. Той же художницѣ, г-жѣ Ел. М. Бемъ, принадлежитъ иллюстрація «Сна Макара», на большомъ листѣ in fR, въ изданіи Сытина. Кромѣ чисто беллетристическихъ произведеній отмѣтимъ воспоминанія В. Г. Короленко о Гл. И. Успенскомъ и о Чернышевскомъ. Публицистическія статьи (кромѣ «Голоднаго года») до сихъ поръ не выходили отдѣльнымъ изданіемъ.

II.

О впечатлѣніяхъ, которыя питали дѣтство и самую раннюю юность В. Г. Короленко, намъ извѣстно слишкомъ мало. Кое-что о томъ, чѣмъ жила душа Короленко-ребенка, говорятъ, конечно, всѣ очерки и разсказы изъ дѣтской жизни; впечатлѣнія собственнаго дѣтства, несомнѣнно, отразились здѣсь. Мы узнаемъ также, что впечатлѣнія природы родины В. Г. Короленко оставили прочные, неизгладимые слѣды въ душѣ писателя. Поэзія казацкихъ преданій и музыкальность украйнскихъ пѣсенъ, особенностъ происхожденія отъ отца-украйнца и матери-польки и, наконецъ, свособразная бытовая обстановка, все это, конечно, сыграло свою роль въ духовномъ развитіи писателя и, несомнѣнно, отразилось на характерѣ его творческой работы, но усчитать болѣе или менѣе точно вліяніе всѣхъ этихъ факторовъ мы не имѣемъ никакой возможности.

Гораздо болѣе опредѣленными представляются намъ идейныя вліянія, среди которыхъ протекла юность Короленко и подъ вліяніемъ которыхъ сложились и опредѣлились начальные элементы, положенные въ основаніе его творческой работы. В. Г. Короленко становится юношей въ знаменательный моментъ русской жизни, на сгибѣ двухъ замѣчательныхъ десятилѣтнихъ граней развитія нашего общественнаго самосознанія. То было время смѣны двухъ славныхъ міросозерцаній, переломъ настроеній русскаго общества. То было время подъема все еще прибывающихъ волнъ общественнаго оживленія, всколыхнувшихся отъ мощнаго толчка гигантскаго историческаго событія. Это была неумолимая логика фактовъ и настроеній, этими фактами вызванныхъ. Яркіе и блестящіе боевые лозунги 60 гг. стали тогда замѣтно терять свою нѣкогда неоспоримую власть и обаяніе надъ умомъ, а на ихъ мѣсто все увѣреннѣе и опредѣленнѣе становились новые идеалы, органически выросшіе изъ прежнихъ, но все же существеннымъ образомъ осложняющіе ихъ и ослабляющіе ихъ безусловность и всемогущество.

Между 60-ми и 70-ми годами не пролегаетъ шумнаго и бурливаго водораздѣла, какъ это случалось раньше и позже въ смѣнѣ десятилѣтій русской литературы и жизни; новое не вставало въ непримиримое противорѣчіе со старымъ; два общественныхъ движенія 60-ыхъ и 70-ыхъ гг. не враждовали между собой, не сталкивались лбами. Скорѣе одно изъ нихъ являлось только дополненіемъ и поправкой другого… Здѣсь борьба поколѣній вела насъ впередъ такъ же, какъ ранѣе въ конфликтѣ людей 40-ыхъ гг. съ новыми людьми 60-ыхъ гг., такъ же, какъ впослѣдствіи въ разногласіяхъ семидесятниковъ съ людьми 90-ыхъ годовъ, въ конфликтѣ нынѣшнихъ «марксистовъ» съ «идеалистами»… Но вела прямо и неуклонно; борьба не принимала тогда столь рѣзкихъ, обостренныхъ формъ; изъ-за разногласій представители обоихъ теченій не теряли общей почвы, на которой всѣ они являлись, несомнѣнно, союзниками, какъ это часто случалось до и послѣ… Новое органически выростало изъ стараго, не разрывало съ нимъ, держалось его завѣтовъ и традицій, обогащая ихъ своимъ опытомъ и мыслью. Поэтому-то такъ часто и въ извѣстномъ смыслѣ съ полнымъ основаніемъ многіе писатели, друзья или враги — все равно, ставятъ 60-ые и 70-ые годы въ нашемъ общественномъ развитіи за одну общую скобку. Эта общая скобка, тѣсная близость ихъ не стираетъ существенныхъ различій, не затушевываетъ и перелома, который, какъ мы увидимъ дальше, отразился и въ творчествѣ Короленка.

Идейныя увлеченія интеллигенціи 60-ыхъ гг. пред-ъставляютъ собой очень интересную, психологически сложную амальгаму сознательнаго матеріализма и безсознательнаго идеализма. Вотъ какъ говоритъ объ этомъ времени писатель, лично юностью своей пережившій эту эпоху: «Кто хочетъ понять характеръ и значеніе шестидесятыхъ годовъ, долженъ прежде всего остановиться на… необыкновенно счастливомъ и чрезвычайно рѣдкомъ въ исторіи сочетаніи идеальнаго съ реальнымъ, головокружительно-возвышеннаго съ трезво-практическимъ». За это Н. В. Шелгуновъ назвалъ реалистовъ 60-ыхъ гг. «идеалистами земли».

Въ общихъ чертахъ, характеръ нашего умственнаго движенія, примѣрно съ пятидесятыхъ годовъ, — писалъ въ 77 году въ «Письмахъ о правдѣ и неправдѣ» Н. К. Михайловскій, — можетъ быть сведенъ къ двумъ пунктамъ. Подъ наитіемъ своихъ домашнихъ дѣлъ и иностранныхъ вліяній мы желали, во-первыхъ, знать неподкрашенную правду о существующемъ, о мірѣ, какъ онъ есть, со включеніемъ ближайшихъ къ намъ, окружающихъ насъ вплотную явленій. Поэтому мы благоволили къ разнымъ философскимъ системамъ, носившимъ названія матеріализма, реализма, позитивизма. Собственно въ философскія системы мы никогда особенно пристально не вглядывались и довольно неразборчиво валили ихъ въ кучу, лишь бы онѣ обѣщали намъ правду. Къ нимъ мы питали больше платоническія чувства. Но направленіе все-таки очень сильно сказалось въ частныхъ областяхъ, въ пристрастіи къ естественнымъ наукамъ, въ особенныхъ пріемахъ въ беллетристикѣ и въ другихъ искусствахъ, въ критикѣ, въ обличительной литературѣ. Въ то же время насъ занимала и другая половина правды — вопросы о томъ, каковъ міръ долженъ быть, міръ человѣческой жизни, разумѣется". Но вторая половина правды, правда-справедливость, въ 60-е годы, въ разгаръ увлеченія писаревскимъ реализмомъ, болѣе молчаливо предполагалась, суровый и стыдливый реализмъ упорно оставлялъ эту правду въ тѣни, выдвигая прежде всего правду-истину, смѣло и безстрашно обнажающую дѣйствительность. На мѣсто матеріализма 60-хъ годовъ движеніе 70-хъ годовъ выдвигаетъ систему двуединой правды, продолжающей «безбоязненно смотрѣть въ глаза дѣйствительности и ея отраженію — правдѣ-истинѣ, правдѣ объективной» и въ то же врема стремящейся опредѣленно и сознательно «охранять и правду-справедливость, правду субъективную». Исходнымъ пунктомъ для возведенія этого зданія послужила ранняя, тогда только еще просыпающаяся критика позитивизма. На мѣсто прежняго мыслящаго реализма и апологіи непосредственнаго чувства, на мѣсто протеста шестидесятниковъ, особенно Писарева, противъ идеализма явилась сознательная апологія точки зрѣнія идеала. Односторонности и излишества, вытекающія изъ спѣшной «ликвидаціи старой системы», изъ борьбы противъ лже-идеализма «отцовъ» стали практически ненужными, и потому естественно сгладились. Вѣра во всемогущество разума, господство односторонняго раціонализма смѣнились апологіей всесторонне развивающейся личности, съ разумомъ, чувствомъ и волей. Дѣйствительность стала не только объектомъ естественно-научнаго изученія, но и «соціологическаго» познанія, предметомъ субъективной нравственной оцѣнки. Гордая честь естествоиспытателя, знающаго только свой ученый кабинетъ, да развѣ еще научную популяризацію, осложнилась работой противоположнаго моральнаго элемента — совѣстливымъ народничествомъ. Просвѣщенный эгоизмъ, самосовершенствующійся въ гармоніи своей личной пользы съ интересомъ всего человѣчества, встрѣтился съ альтруистической моралью, съ проповѣдью долга и самопожертвованія; естественныхъ наукъ и самообразованія оказалось недостаточно, проснулась совѣсть, потянуло къ массамъ, внизъ, въ подвалы, на фабрики, въ деревню — къ народу, къ мужику, рабочему человѣку; въ интересахъ людей труда воплощались интересы человѣческой личности вообще. «Вотъ замѣчательный и, смѣю сказать, историческій фактъ, — говоритъ Григорій Темкинъ, герой повѣсти Н. К. Михайловскаго „Въ перемежку“, — въ то время, какъ Писаревъ и другіе изыскивали программу чистой, святой жизни, уединенной отъ всякой общественной скверны, а мы, чуть ли не большинство тогдашней молодежи, старались проводить эту программу въ жизнь, въ это самое время, всѣ эти Помяловскіе, Рѣшетниковы, Щаповы, Нибуши и проч. знать не хотѣли никакихъ эпитимій и знакомились съ бѣлой горячкой. Они были полны ненависти и были правы въ своей ненависти… Ихъ не могло мучить сознаніе личной отвѣтственности за свое общественное положеніе, ихъ могла мучить только злоба на искалѣченную жизнь. Но они были все-таки близки намъ, именно своею ненавистью, и изъ этой близости возникли чрезвычайно странныя столкновенія. Прежде всего они насъ спасли отъ окончательнаго погруженія въ писаревщину. Мы готовы были совершенно закупориться въ тѣсную раковину собственной чистоты, примирившись съ тѣмъ фактомъ, что въ нижнемъ этажѣ того самаго зданія, гдѣ мы себѣ устроили уютное гнѣздышко, живетъ непроглядное невѣжество, безысходная нищета. Но разночинцы выходили именно отсюда, изъ этого страшнаго подвала и вносили съ собой живую струю». Пришелъ разночинецъ, поднявшись откуда-то со дна русской жизни, и встревоженная, разбуженная совѣсть напряженно заработала по всей линіи интеллигенціи 70 гг.; на первое мѣсто выдвигается уже не моральная проблема личности, а вопросъ общественнаго дѣла; соціальныя противорѣчія требуютъ разрѣшенія; убѣжденно и трепетно проповѣдуется ученіе о долгѣ передъ народомъ; критически мыслящая интеллигенція горячо, словомъ и дѣломъ, призывается къ активной расплатѣ за «все растущую цѣну прогресса», къ погашенію вѣкового долга народу… Осложняются какъ психологическіе и моральные мотивы интеллигентскихъ увлеченій, такъ и практическая программа движеній, осложняются теоретическія основы міросозерцанія. Многія простыя и ясныя матеріалистическія формулы теряютъ свое недавно почти волшебное обаяніе, уже не такъ просто «психическіе процессы сводятся къ физіологическимъ», «обществознаніе къ естествознанію», «нравственное начало къ эгоизму».

Среди этихъ броженій въ эпоху смѣны интеллигентcкиxъ увлеченій на рубежѣ двухъ славныхъ десятилѣтій русской общественной жизни протекла юность В. Г. Короленко. Въ 1870 году онъ оканчиваетъ гимназію. На борьбу настроеній двухъ десятилѣтій въ творчествѣ В. Г. Королевко указываетъ печатающійся въ 1888 г. въ «Русской Мысли» разсказъ «Съ двухъ сторонъ», въ подзаголовкѣ названный «Разсказъ о двухъ настроеніяхъ». Правда, общественный переломъ отразился здѣсь чуть замѣтными, слабыми тонами. Герой, студентъ Петровской академіи, Гавриловъ «взялъ у Бокля истину о мясѣ и картофелѣ и принялъ ее со всѣмъ жаромъ прозелита». «Другой мой любимый писатель, — разсказываетъ онъ, — былъ Фогтъ. Его портретъ висѣлъ у меня въ студенческой квартиркѣ, а на портретѣ была надпись: „Gegen Dummheit kämpften Götter selbst vergebens“. Точность и трезвость научной мысли производили на меня такое же впечатлѣніе, какое производитъ красота на ея поклонника. Я благоговѣлъ передъ этимъ разрушителемъ метафизическихъ предразсудковъ, а его девизъ ставилъ его въ моихъ глазахъ на пьедесталъ полубога, титана. Боги напрасно боролись противъ глупости, но великій человѣкъ борется не напрасно. Бѣдный великій человѣкъ! Я не зналъ, что уже въ то время его самого уличили въ метафизикѣ, которую онъ такъ ненавидѣлъ, и что глупость доказала дѣйствительно свою силу, закравшись даже въ его собственныя произведенія»… «Мысль есть выдѣленіе мозга, какъ жолчь — печени». Это казалось мнѣ и новымъ и оригинальнымъ. Я видѣлъ въ этомъ безстрашно провозглашенную истину и съ ревностью прозелита готовъ былъ довести ее до логическихъ предѣловъ. Да, какъ жолчь печени, какъ всѣ другія выдѣленія… И тѣмъ не менѣе, едва ли передъ чѣмъ-либо я преклонялся такъ, какъ передъ мыслью". Мы видимъ здѣсь характерное, особенно характерное для юношей-прозелитовъ, амальгамированіе «идеальнаго съ реальнымъ», смѣшныхъ курьезовъ съ возвышеннымъ благородствомъ… Но вотъ въ молодомъ матеріалистѣ, поклонникѣ Бокля и Фогта, происходитъ переворотъ, онъ наталкивается на раздавленный поѣздомъ трупъ пріятеля. И страшная картина, особенно разбросанныя по желѣзнодорожному полотну «бѣлые кусочки мозга», праизводятъ на него неотразимое впечатлѣніе. Прежнее міросозерцаніе, простое и ясное, трещитъ по всѣмъ швамъ, юноша переживаетъ страшный и мрачный переломъ, что принесетъ съ собой онъ — объ этомъ оборванный разсказъ не говоритъ еще съ сколько-нибудь достаточной ясностью. Но все же Гавриловъ высказываетъ увѣренность, что онъ «испытывалъ тогда въ очень остромъ видѣ самое общее и наиболѣе распространенное настроеніе нашего времени». Въ разсказѣ бѣгло рисуются студенческія сходки, поминается фамилія широко извѣстнаго въ то время критика-публициста Зайцева, читается статья, въ которой говорится «о неоплатномъ долгѣ интеллигенціи передъ народомъ» и пр., и пр.

Несмотря на возраженія нѣкоторыхъ критиковъ, нельзя не признать, что самый кризисъ настроеній героя удался художнику… Кризисъ прежняго міросозерцанія, душевной безмятежности пробуждаетъ молодого героя къ новымъ исканіямъ, тяжесть переживаемаго имъ переходнаго настроенія не разъ останавливаетъ его на мысли о самоубійствѣ, съ этой мыслью часто бродитъ онъ около платформы, заглядывая подъ колеса вагоновъ.

«Я приносилъ туда, — говоритъ онъ, — и уносилъ оттуда омраченную душу, умъ, угнетенный сознаніемъ безсмыслія жизни (зачѣмъ же искать смысла въ частностяхъ, когда цѣлое лишено всякаго смысла?), и застывшее въ холодномъ и тупомъ отчаяніи сердце. А кругомъ злилась зимняя вьюга, лежали холодные снѣга, телеграфные столбы стонали точно отъ внутренняго озноба, а съ откоса, на другой сторонѣ дороги, глядѣлъ на меня грустный огонекъ сторожевой будки. Тамъ, въ темнотѣ, среди спертаго воздуха жила цѣлая семья сторожа, и красный огонекъ глядѣлъ въ темноту такъ сиротливо и жалко, какъ жалки были эти существованія. Дѣти были золотушны и несчастны; мать — изможденная, сердитая и тоже несчастная. Она рожала и хоронила, и въ этомъ была ея жизнь. А отецъ, съ которымъ я много разъ говорилъ прежде, былъ, можетъ быть, несчастнѣе всѣхъ, потому что вся семья ждала чего-то отъ него, а самъ онъ не видѣлъ надежды ниоткуда… Онъ выносилъ это положеніе потому, что простымъ сердцемъ вѣрилъ въ высшую волю и полагалъ, что кому-то, для чего-то это нужно. У меня отъ его разсказовъ и отъ зрѣлища этой безпросвѣтной жизни сжималось сердце, но и я тогда могъ выносить это зрѣлище, потому что у меня были тоже надежды: я думалъ, что мы скоро найдемъ пути для того, чтобы сдѣлать жизнь для всѣхъ свѣтлой и радостной. Какъ, когда, какимъ образомъ? — это другое дѣло, но смыслъ жизни былъ въ этой цѣли… Теперь же для меня не было ни этого и никакого смысла, и видъ безцѣльныхъ и ничѣмъ не вознаградимыхъ страданій этой сторожевой будки былъ бы поистинѣ невыносимъ для меня, если бы я не заключился въ какую-то скорлупу холоднаго безчувствія къ себѣ и другимъ» («Русская Мысль», 1888 г. № 12, стр, 242).

Настроеніе Гаврилова, какъ и другихъ героевъ В. Г. Короленка, какъ и настроеніе самого художника лучше всего назвать «правдоискательствомъ». Этимъ словомъ раскаявшійся эмигрантъ Келсіевъ характеризовалъ общественное броженіе того времени. «Правдоискателями» были шестидесятники въ своихъ увлеченіяхъ матеріалистическими формулами, которыя одухотворялись ими и возводились на степень религіи, правдоискательство лежало въ основѣ проповѣди Писарева, правдоискательство же привело къ кризису настроенія въ самомъ концѣ 60-хъ годовъ и къ новымъ увлеченіямъ семидесятниковъ.

В. Г. Короленко съ первыхъ шаговъ своей литературной дѣятельности, съ перваго произведенія, «Эпизоды изъ жизни искателя», является передъ нами увлеченнымъ, неугомоннымъ правдоискателемъ. Страстно искомый смыслъ жизни не выливается у него въ какое-нибудь одно, несомнѣнное, разъ навсегда законченное рѣшеніе. Онъ постоянно ищетъ его съ своей задумчивой грустной улыбкой; вотъ, вотъ, кажется, уже нашелъ, обладаетъ имъ, но потомъ снова теряетъ и снова ищетъ. Смыслъ этотъ для В. Г. Короленко нѣчто огромное, неуловимое, необъятное, но обаятельное, прекрасное и завлекательное, то, о чемъ нельзя не думать, чего живому человѣку нельзя не искать. Въ томъ же разсказѣ, «Съ двухъ сторонъ», разсказчикъ съ грустной ироніей говоритъ о смыслѣ жизни. «Иногда мнѣ казалось, что я нашелъ его, потомъ терялъ опять, падалъ и подымался. И еще долго не одинъ я, всѣ мы будемъ искать его… Но я почувствовалъ только, что смыслъ этотъ есть, и никогда уже не терялъ этого проблеска вѣры». И вотъ Королевко ищетъ его, думаетъ о немъ и, какъ умѣетъ, раскрываетъ повсюду въ своихъ произведеніяхъ.

Глубоко искреній «правдоискатель», В. Г. Короленко ищетъ самъ, наблюдаетъ и изображаетъ «искателей» всевозможныхъ типовъ и направленій. Его литературная дѣятельность открывается небольшимъ разсказомъ: «Эпизоды изъ жизни искателя». Здѣсь юный герой, студентъ, встаетъ передъ читателемъ съ своими неопредѣленными, неразрѣшившимся исканіями, онъ обрѣтаетъ «то, чего совсѣмъ не искалъ», но за нимъ идутъ много другихъ… Въ дальнѣйшихъ произведеніяхъ В. Г. Короленка встрѣчаются весьма различные виды взыскующихъ. Здѣсь и шумно волнующаяся интеллигентная молодежь («Съ двухъ сторонъ» и «Прохоръ и студенты») и сосредоточенные носители народной мудрости, выразители стихійнаго влеченія мысли народа къ правдѣ и свѣту, сектанты и раскольники («Убивецъ», «Яшка» «Въ послѣдственномъ отдѣленіи», «Камышинскій мѣщанинъ», «Рѣка играетъ», «Надъ лиманомъ»), или просто безпокойные люди, какъ сапожникъ Андрей Ивановичъ и Микеша («За иконой», «На затменіи» «Государевы ямщики»), мятущіяся души, какъ бродяга Пановъ («На пути»), или «Соколинецъ»; образы наивно пытливыхъ «искателей» -дѣтей («Ночью», «Въ дурномъ обществѣ», «Парадоксъ») и окутанные загадочно поэтической дымкой прихотливаго вымысла прекрасные силуэты сказокъ («Сказанія о Флорѣ», «Необходимость» и др.). Поиски неудовлетворенной души — излюбленная тема В. Г. Короленка, постоянный предметъ думъ и поэтическихъ вдохновеній; грустная задумчивость — его господствующее настроеніе.

Вопросы вѣры, жизни, Бога и правды занимаютъ въ произведеніяхъ Короленка самое видное мѣсто. Здѣсь, главнымъ образомъ, сосредоточивается вниманіе художника. Жизнь широко захвачена авторомъ; неисчерпаемо разнообразная и могучая, течетъ она безостановочнымъ шумнымъ потокомъ, развертывая въ своемъ неустанномъ шествіи очаровательно красивыя, говорящія выразительнымъ языкомъ, полныя красокъ и какого то таинственнаго, неразгаданнаго еще, но обаятельнаго и зовущаго смысла, картины природы, а среди этой одухотворенной природы выдѣляя людей, съ грустной задумчивостью всматривающихся въ темную загадку жизни, въ глубину своей совѣсти, ищущихъ смысла этой жизни, пекущихся о вѣрѣ истинной, о правдѣ Божіей, о Богѣ праведномъ. И среди красивой Украйны съ ея мягкими нѣжными красками и тихими ласкающими звуками, и въ живописныхъ окрестностяхъ шумной Москвы, и въ далекой Сибири, среди непривѣтливо суровыхъ береговъ Лены, среди якутовъ въ глухой тайгѣ, среди лѣсовъ и медвѣдей, и въ блестящемъ, подавляющемъ своей огромностью гигантѣ Нью-Іоркѣ, на берегахъ свободной страны человѣкъ является неудовлетвореннымъ искателемъ, неустанно Бога ищетъ, тревожится изъ-за вѣры, хочетъ жить по правдѣ. Вездѣ вопросы религіи и морали волнуютъ его прежде всего. Среди богатой галлереи взыскующихъ вѣры Короленка есть всевозможныя градаціи «искателей», есть обрѣтшіе предметъ своихъ исканій и вставшіе на вѣрѣ своей, какъ на камнѣ, есть безнадежно разочарованные, нигилисты въ самомъ точномъ смыслѣ этого слова, но всего болѣе просто «искателей». Остановимся на нѣкоторыхъ наиболѣе яркихъ изъ нихъ.

III.

Жизнь въ далекой Сибири, гдѣ художникъ провелъ долгіе годы, дала ему обильный матеріалъ для его наблюденій надъ всякаго рода искателями. Большинство изъ нихъ, какъ и самъ писатель, пришли сюда «изъ-за вѣры», ихъ привело смѣлое стремленіе къ своей собственной правдѣ, подвижническая готовность независимо и свободпо исповѣдывать своего собственнаго Бога ил", по крайней мѣрѣ, за свой страхъ и рискъ искать его, они отстаивали право быть самими собой, право вѣровать, молиться и жить по своему. На ряду съ этими пришельцами авторъ рисуетъ также не мало искателей изъ туземцевъ.

Въ глубинахъ народнаго сознанія идетъ неустанная своеобразная работа. Несмотря на принижающее дѣйствіе холода, голода и нищеты, подъ тяжелымъ давленіемъ деспотизма и навязчивой культуры съ ея карикатурными преломленіями въ чуждой ей средѣ, за порогомъ медленно растущаго зданія образованности и грамотности, помимо работы интеллигенціи, стучащей молоточкомъ своей просвѣщенной гуманности гдѣ-то на отшибѣ, далеко отъ темныхъ закоулковъ народнаго сознанія, неуклонно совершается глухая подпочвенная работа народной мысли. Сдавленная въ своемъ ростѣ, несвободная и лишенная свѣта, мысль эта боязливо и недовѣрчиво прячется въ старинныхъ преданіяхъ и гшсаніяхъ расколькичества, въ пытливомъ суемудріи сектантскихъ ученій, невольно уважая въ нихъ самостоятельность и непринужденность, а порою и геройское мученичество. Неудовлетворенную, наскучавшуюся въ своихъ религіозныхъ исканіяхъ душу увлекаетъ здѣсь ореолъ мученичества за правду гонимой вѣры.

Ниоткуда не видя спасенія, затосковавшій искатель изъ народа идетъ порою искать вѣры въ острогъ. Таковъ «Убивецъ», который надумалъ въ арестанты поступить. Вотъ какъ разсказываетъ онъ свою исторію:

«Крѣпко меня люди обидѣли, — начальники. А тутъ и Богъ вдобавокъ убилъ; жена молодая да сынишко въ одинъ день померли. Родителей не было, остался одинъ-одинешенекъ на свѣтѣ: ни у меня родителей, ни у меня друга. Попъ и тотъ послѣднее имѣнье за похороны прибралъ. И сталъ я тогда задумываться. Думалъ, думалъ и, наконецъ, того, пошатился въ вѣрѣ. Въ старой-то пошатился, а новой-то еще не обрѣлъ. Конечно, дѣло мое темное. Грамотѣ обученъ плохо, разуму своему также не вовсе довѣряю… И взяла меня отъ этихъ мыслей тоска, то-есть такая тоска страшенная, что, кажется, радъ бы на бѣломъ свѣтѣ не жить… Бросилъ я избу свою, какое было еще хозяйствишко все кинулъ… Взялъ про запасъ полушубокъ, да порты, да сапогъ пару, вырѣзалъ въ тайгѣ посошокъ и пошелъ. Въ одномъ мѣстѣ поживу, за хлѣбъ поработаю — поле вспашу хозяину, а въ другое къ жатвѣ поспѣю. Гдѣ день проживу, гдѣ недѣлю, а гдѣ и мѣсяцъ; и все смотрю, какъ люди живутъ, какъ Богу молятся, какъ вѣруютъ… Праведныхъ людей искалъ» («Очерки» кн. I, 270—271).

Но исканія эти ни къ чему не привели: Затосковалъ онъ еще больше и тутъ же «надумалъ въ арестанты поступить добровольно». Назвался бродягой, посадили. «Въ родѣ крестъ на себя наложилъ», говоритъ. Но и тюрьма не успокоила скорбную душу «Убивца». «Довольно я узналъ, каковъ это есть монастырь». «На скверное слово, на отчаянность самый скорый народъ, а чтобы о душѣ подумать, о Богѣ тамъ — это за большую рѣдкость, и даже еще смѣются». Объявилъ свое имя, сталъ проситься изъ тюрьмы. Но тутъ его очаровалъ вновь приведенный арестантъ «покаянникъ Безрукій, оказавшійся впослѣдствіи ужаснымъ злодѣемъ»… Принявъ этого человѣка за святого, «Убивецъ» подчинился его авторитету. Выйдя съ его помощью изъ тюрьмы, онъ попалъ въ разбойничью шайку. Защищая проѣзжую барыню, онъ убиваетъ покушающагося на нее Безрукаго, за что и получаетъ свое прозвище «Убивецъ», столь страшное для разбойниковъ. Такъ и не нашелъ своей правды «Убивецъ», пока его не убилъ какой-то бродяга за то, что онъ его не хотѣлъ убивать.

Вотъ Пановъ, бродяга отъ рожденія, сынъ бродяги, по прозванію Безпріютный, всю жизнь проводитъ въ пути отъ этапа къ этапу, среди арестантовъ и каторжниковъ. Но могучая и страстная натура бродяги не легко мирится съ этой жизнью, порою съ страшною стихійною силой просыпается въ немъ тоска о чемъ-то другомъ, неиспытанномъ и недоступномъ, что обошло его въ жизни, о какой-то другой жизни… Онъ носилъ въ себѣ какую-то невысказанную, но глубокую тайну и это всѣмъ импонировало въ увѣренной фигурѣ бродяги.

И вотъ этотъ-то бродяга, прочитавъ однажды въ книгѣ идущаго съ нимъ въ одной партіи ссыльнаго интеллигента фразу, подчеркнутую синимъ карандашемъ: «Нашъ вѣкъ жадно ищетъ вѣры», сказалъ «это вѣрно!» — -«Что вѣрно?» — спросилъ интеллигентъ. «Справедливо здѣсь написано насчетъ вѣры». Онъ проситъ эту книгу и читаетъ ее по вечерамъ со свѣчей, ложась спать на нарахъ. Въ философской книгѣ Пановъ не нашелъ настоящаго отвѣта на неясные запросы своей тоскующей души. Пробуя залить душевную бурю водкой, пьяный и дерзкій онъ вызывающе кричитъ интеллигенту, давшему ему злополучную книгу:

«Ва-а-просы… Я, братъ и, самъ спрашивать-то мастеръ: Нѣтъ, ты мнѣ скажи, долженъ я отвѣчать или нѣтъ… ежели моя линія такая. А то ва-а-просы. На цыгарки я твою книгу искурилъ».

Въ очеркѣ «Въ подслѣдственномъ отдѣленіи» рисуется цѣлый рядъ гонимыхъ за вѣру. Особенно характерна фигура такъ называемаго сумасшедшаго Якова. Это уже не «искатель» только, но самоотверженный, героически смѣлый борецъ за свою правду. Онъ обрѣлъ свою правду и стоитъ за нее, какъ на камнѣ. Запертый въ одиночномъ заключеніи, онъ исповѣдуетъ свое служеніе «праву-закону» неукоснительнымъ стукомъ, всякій разъ, какъ вблизи его камеры показываются «слуги антихристовы», «беззаконники», т.-е. кто-нибудь изъ тюремныхъ начальниковъ. «Званія своего, фамиліи, напримѣръ, не открываетъ, — разсказываетъ о немъ одинъ арестантъ въ разговорѣ съ авторомъ. — Сказываютъ такъ, что за непризнаніе властей былъ онъ сосланъ»…

«А зачѣмъ онъ стучитъ?» — «И опять же какъ сказать… Собственно для обличенія».

Авторъ склоненъ къ мнѣнію, «что Яшка былъ вовсе не сумасыіедшій, а подвижникъ». «Да, — говоритъ онъ, — если въ нашъ вѣкъ есть еще подвижники строго послѣдовательные, всѣмъ существомъ своимъ отдавшіеся идеѣ (какова бы она ни была), неумолимые къ себѣ, „не вкушающіе идоложертвеннаго мяса“ и отвергшіеся всецѣло отъ грѣшнаго міра, то рекомендую вамъ: такой именно подвижникъ находится за крѣпкою дверью одной изъ одиночныхъ камеръ подслѣдственнаго отдѣленія». Таковъ былъ Яшка. Его ученіе борьбы «государственнаго начала», за которое онъ самоотверженно стоялъ, противъ «земскаго», справедливо представляется автору «какою-то странной смѣсью миѳологіи и реализма». Но въ этомъ путанномъ и несуразномъ ученіи было крѣпкое и здоровое зерно непреклоннаго, ни передъ чѣмъ не сгибающагося идеализма. Изъ-подъ страннаго покрова его свособразнаго суемудрія, подъ «ужасно мрачной миѳологіей», вычитанной имъ изъ какого-то «Сборника», яркимъ свѣтомъ свѣтитъ искреннее уваженіе къ правамъ личности. Яковъ по своему защищаетъ автономію личности, у него есть свособразный «категорическій императивъ». «Онъ прикидывалъ, — говоритъ разсказчикъ, — все къ нѣкоторымъ, незыблемымъ въ его представленіи правамъ личности и браковалъ все, что не подходило подъ эту мѣрку». Онъ отдается своему нравственному служенію независимо отъ тѣхъ реальныхъ послѣдствій, къ которымъ можетъ повести это служеніе и даже, пожалуй, вопреки имъ. «Стучу, вотъ, слава-те, Господи, Царица Небесная… поддерживаетъ меня Богъ-отъ!»

Послѣдствіемъ стука Якова было то, что этотъ стукъ предупреждалъ арестантовъ общей камеры о приближеніи начальства, но для него это было только случайнымъ результатомъ его стоявія «за Бога, за великаго государя». Настоящій же смыслъ своего стучанья онъ полагалъ не въ этомъ, оно вытекало изъ требованій категорическаго морільнаго принципа служить праву-закону.

Устойчивости положительной вѣры Яшки въ «Бога», «великаго государя», его неуклонному служенію «праву-закону» соотвѣтствуетъ устойчивость отрицанья камышинскаго мѣщанина. Это сплошной отрицатель, религіозный нигилистъ. Какъ Яковъ отстаиваетъ право личности на свободное самоопредѣленіе своимъ неугомоннымъ стучаньемъ, такъ и камышинскій мѣщанинъ отстаиваетъ свое право быть самимъ собой, отстаиваетъ своимъ свободнымъ отрицаніемъ.

« — Вѣры какой? — спрашиваетъ арестанта писарь.

— Никакой.

— Какъ никакой? Въ Бога вѣруешь?

— Гдѣ Онъ, какой Богъ? Ты что ли его видѣлъ?..

— Какъ ты смѣешь такъ отвѣчать? — набросился смотритель. — Я тебя, сукина сына, сгною!.. Мерзавецъ ты этакой!

Мѣщанинъ изъ Камышина слегка пожалъ плечами.

— Что жъ? — сказалъ онъ. — Было бы за что гноить-то. Я прямо товорю… За что и сужденъ.