Централка (Виташевский) — ДО

Централка.

(Изъ воспоминаній.)

I.

Поѣздъ, который трогался вечеромъ 2 августа 1878 г. изъ Одессы на Харьковъ, былъ необычный поѣздъ. Въ числѣ пассажировъ находились 4 интеллигентныхъ молодыхъ человѣка во всемъ, до нитки, казенномъ арестантскомъ одѣяніи и съ кандалами на ногахъ. Спутниками ихъ были 8 жандармовъ подъ командой жандармскаго офицера. Для всѣхъ этихъ лицъ былъ отведенъ, конечно, отдѣльный вагонъ-салонъ — арестантскій.

Во время пути между этими пассажирами шла оживленная бесѣда. Вспоминали подробности вооруженнаго сопротивленія, оказаннаго жандармамъ въ Одессѣ около полугода тому назадъ, недавняго суда, демонстраціи послѣ объявленія приговора. Два-три человѣка изъ жандармовъ, какъ оказалось, были въ числѣ тѣхъ, что брали «фортъ-Шаброль» на Садовой, а «старшій» даже присутствовалъ утромъ того-же дня (т. е. 2 августа) при казни Ковагьскаго.

Картина была бы не полна, если бы я не прибавилъ, что на другой день, ко времени обѣда, при остановкѣ поѣзда на одной изъ большихъ станцій, въ вагонъ вошелъ лакей станціоннаго буфета, во фракѣ и бѣлыхъ перчаткахъ, и принесъ для четырехъ молодыхъ каторжниковъ прекрасно сервированный обѣдъ....

Едва-ли нужно говорить, что рѣчь идетъ объ осужденныхъ въ каторжныя работы по процессу Ковальскаго. Здѣсь были: Свитычъ, Студзинскій, Кленовъ и я.

М. Ф. Фроленко, въ началѣ своихъ воспоминаній объ Алексѣевскомъ равелинѣ, дышащихъ такою неподдѣльною простотою и правдивостью, между прочимъ пишетъ: «о приговорѣ, о тѣхъ ужасахъ, что ожидаютъ насъ впереди, какъ-то не думалось: не было яснаго представленія въ головахъ».

Если это справедливо относительно осужденныхъ въ 1882 году, такъ много видавшихъ на своемъ революціонномъ вѣку, то оно еще болѣе можетъ быть примѣнено къ намъ, людямъ съ небольшимъ революціоннымъ прошлымъ, осужденнымъ за года до того, какъ вынесенъ былъ приговоръ по процессу 20-ти.

Въ наше время каторжныя тюрьмы только еще начали наполняться. О централкѣ до насъ доходили смутныя и неопредѣленныя слухи, о Петропавловкѣ было извѣстно развѣ то, что это — мѣсто предварительнаго заключенія для особо важныхъ преступниковъ, а изъ осужденныхъ тамъ томится одинъ Нечаевъ; о «каторгѣ» въ Сибири едва-ли что и слыхали, и вообще отправки на настоящую каторгу были въ то время явленіемъ крайне рѣдкимъ (послѣдними, сосланными туда до нашего осужденія каторжанами, были, кажется, нечаевцы — Успенскій и др.).

Въ частности, въ централкѣ тогда содержалось всего нѣсколько человѣкъ (долгушинцы, по процессу 50-ти и по мелкимъ процессамъ), и лишь почти одновременно съ нами четырьмя присланы были пять которжанъ по «Большому процессу» (Рогачевъ, Войноральскій, Сажинъ, Коваликъ и Мышкинъ). Такимъ образомъ число всѣхъ, перебывавшихъ въ централкахъ было доведено до 32 человѣкъ, изъ которыхъ 4 къ тому времени умерли (Дьлковъ, Гамовъ, Малиновскій и Елецкій). Тогда же послали впервые и въ Новоборисоглѣбскую тюрьму, а именно — по Большому процессу, четырехъ (Мышкина привезли къ намъ, въ Новобѣлгородскую)....

Путь нашъ лежалъ черезъ Харьковъ. Отсюда на почтовыхъ насъ должны были доставить черезъ Чугуевъ въ Новобѣлгородъ. Но во избѣжаніе излишней огласки, а можетъ быть, и изъ опасенія инцидентовъ вродѣ того, который имѣлъ мѣсто, незадолго передъ тѣмъ, при перевозкѣ изъ Харькова въ Новоборисоглѣбскъ Войноральскаго, насъ высадили не въ самомъ Харьковѣ, а гдѣ-то поближе.

На станціи встрѣтилъ насъ, очевидно, командированный изъ Харькова жандармскій офицеръ. Тройки были готовы, и мы были разсажены каждый на отдѣльный тарантасъ подъ конвоемъ 2 жандармовъ. Офицеры, т. е. конвоировавшій насъ изъ Одессы и присланный изъ Харькова, ѣхали въ одномъ тарантасѣ, замыкая поѣздъ.

Везли насъ хорошо. Тарантасы, лошади, сбруя, платье у ямщиковъ — все было форменное и доброкачественное. Я въ первый разъ ѣхалъ на настоящей русской тройкѣ, и все меня занимало и развлекало. Оставила во мнѣ впечатлѣніе и живописная мѣстность у Новобѣлгорада.

Въ централку мы пріѣхали что-то очень поздно. Принимали насъ въ «корпусѣ», т. е. главномъ зданіи. Обыскивали и отбирали лишнія вещи надзиратели. Помню, я спросилъ, можно ли оставить при себѣ кое-какія вещи (вѣроятно, очки и носовой платокъ) и табакъ. Надзиратель сказалъ, что о вещахъ онъ освѣдомится у смотрителя, а о табакѣ нечего и заикаться.

Вся эта процедура происходила довольно долго, и я не могу сказать, чтобы она, послѣ всего пережитаго, произвела на меня особенно удручающее впечатлѣніе.

Но былъ одинъ пунктъ, который заставилъ задуматься; надзиратели нѣсколько разъ, и, какъ мнѣ показалось, умышленно подчеркивая, обращались къ намъ на «ты»…

Въ послѣдній разъ мы пожали другъ другу руки, и насъ развели по камерамъ: меня — въ лѣвую «одиночку», Кленова Студзинскаго и Свитыча — въ правую.

Камеры оказались настоящими кельями-одиночками. Кровать и столъ прибиты къ стѣнамъ, табуретка прикрѣплена къ полу, а затѣмъ — никакой мебели. На кровати — тощій войлокъ, подушки нѣтъ. На столѣ — жестяная кружка. Окна — маленькія, гдѣ-то подъ потолкомъ.

Теперь ужъ все, все кончено. Впереди — годы, дни которыхъ похожи одинъ на другой, какъ двѣ капли воды. Началось настоящее «заточеніе»…

Я привезенъ въ централку въ августѣ (а именно: 4-го числа) 1873 г. Но съ іюля того же года режимъ былъ нѣсколько смягченъ (послѣ голодовки), и именно въ отношеніи обращенія тюремной администраціи съ заключенными, — т. е. въ томъ, къ чему заключенные всегда относятся съ особенно повышенною чувствительностью. На недолгое время и при мнѣ администрація повысила было тонъ. Это было при смотрителѣ Копнинѣ, котораго фонъ-Валь, занявшій губернаторское мѣсто послѣ убитаго Крапоткина, поставилъ на мѣсто недостаточно жестокаго Грацилевскаго. Но, во-первыхъ, этотъ періодъ былъ очень непродолжителенъ, а во-вторыхъ, и Копнинъ обращался съ нами, если не было вызова съ нашей стороны, чрезвычайно вѣжливо (говорилъ всегда «вы»), и лишь въ случаѣ упорства повышалъ тонъ до выкрикиванія: «Ты кто такой? — каторжникъ, и долженъ безпрекословно исполнять то, что приказываютъ».

Итакъ, мнѣ придется описывать сравнительно недолгій періодъ жизни централки (2 года 1 мѣсяцъ и 9 дней) и притомъ періодъ болѣе мягкаго режима…

II.

Новобѣлгородская центральная для ссыльно-каторжныхъ тюрьма была сооружена для уголовныхъ преступниковъ, и только спустя нѣкоторое время додумались до мысли устроить тамъ центральное мѣсто заключенія и для государственныхъ преступниковъ, присужденныхъ къ каторжнымъ работамъ. Впослѣдствіи, когда число такихъ политическихъ стало быстро увеличиваться, стали изыскивать новыя мѣста заключенія. Мы, судившіеся по процессу Ковальскаго, — послѣдніе, перевезенные въ централки. Послѣ того начали содержать — временно въ Петропавловкѣ съ послѣдующимъ переводомъ на Кару (по процессу 16-ти), а затѣмъ — въ Алексѣевскомъ равелинѣ и, наконецъ, въ Шлиссельбургѣ. Одновременно съ этимъ увеличилось и населеніе Кары: въ мое время (1882—1883 гг.) тамъ, считая и женскую тюрьму, было болѣе ста человѣкъ. Насъ, централистовъ, также перевезли (въ 1880—1881 гг.) туда. Кару скоро упразднили, и изъ нея перевезли оставшихся, за выходомъ на поселеніе и переводомъ въ Шлиссельбургъ, въ Акатуй.

Самое зданіе Новобѣлгородской тюрьмы было «приспособленное»: оно было передѣлано подъ тюрьму изъ какого-то склада военныхъ припасовъ или чего-то въ этомъ родѣ.

Ограда была очень обширная. Между передней стѣной и тюремными зданіями располагался довольно большой садъ. Растительность въ этомъ саду не достигала большого развитія; за нимъ присматривалъ садовникъ изъ уголовныхъ каторжанъ. Въ этомъ саду мы гуляли.

Въ центрѣ ограды расположенъ былъ «корпусъ» — обширное зданіе съ большими камерами, гдѣ содержались уголовные. Тамъ находилась и тюремная церковь. По обѣ стороны корпуса были расположены «одиночки», т. е. небольшіе корпуса съ камерами для одиночнаго заключенія. Построецы они были также не съ разсчетомъ на содержаніе здѣсь государственныхъ преступниковъ: одиночныя камеры имѣются при всякой, даже каторжной тюрьмѣ. Говорю: «даже каторжной», такъ какъ изолированіе уголовныхъ подслѣдственныхъ практикуется сравнительно часто. Въ каторжныхъ же тюрьмахъ (или отдѣленіяхъ тюремъ) изолируются или въ наказаніе за провинности противъ тюремной дисциплины, или же въ видахъ отягченія наказанія, отцеубійцы, такъ называемые «отцы», т. е. осужденные за изнасилованіе своихъ дочерей, профессіональные разбойники и т. п.

У лѣвой и правой стѣны, передъ одиночками, расположены были: съ одной стороны — больница, съ другой — кухня и мастерскія. За корпусомъ складывались бревна для дровъ, которыя распиливались и раскалывались въ полѣнья арестантами. Отсюда дрова развозились на обыкновенныхъ телѣгахъ арестантами, для чего впрягалось ихъ въ телѣгу по 4—6 человѣкъ. Воду изъ колодца, который былъ вырытъ тутъ же въ оградѣ, развозили также арестанты въ обыкновенныхъ 40-ведерныхъ бочкахъ. Въ глубинѣ ограды помѣщались: въ лѣвомъ углу — амбаръ, въ правомъ — баня и прачечная. Къ лѣвой стѣнѣ ограды, съ наружной стороны послѣдней, непосредственно примыкала квартира смотрителя (вѣроятно, — и эконома), такъ что окна ея выходили въ тюремную ограду, какъ разъ противъ мѣста, куда выводили на прогулку изъ лѣвой одиночки.

Во главѣ спасительнаго учрежденія стоялъ смотритель (сначала Грацилевскій, а затѣмъ Копнинъ). Ему подчинена была многочисленная команда надзирателей. Одинъ былъ старшимъ на всю тюрьму, нѣсколько — старшими по отдѣленіямъ (въ корпусѣ — человѣка 4 или 5, въ одиночныхъ — по одному), и цѣлая свора младшихъ. Старшіе были вооружены револьверами, младшіе — полицейскими шашками. Изъ офицерскихъ чиновъ у смотрителя помощника не было. Но въ офицерской полицейской формѣ, щеголялъ и экономъ, который завѣдывалъ только хозяйственною частью. При тюрьмѣ находились врачъ и священникъ.

Долженъ сказать, что я все время просидѣлъ въ одной лѣвой одиночкѣ, и на правую сторону тюремнаго двора ходилъ только, когда водили въ баню. И потому я за точность своего описанія топографіи правой части двора не ручаюсь. Не знаю я совершенно и расположенія камеръ правой одиночки.

Что касается лѣвой, то входъ въ нее былъ противъ корпуса. Сюда вели три или четыре ступеньки, такъ что полъ зданія былъ чуть ли не на аршинъ выше земли. Изъ входной двери вступали въ переднюю, а черезъ нее — въ корридоръ налѣво. Противъ передней находилась, по ту сторону корридора, комната для надзирателей. Подавшись влѣво по корридору, вы встрѣчаете рядъ расположенныхъ другъ противъ друга камеръ для заключенныхъ. Въ предпослѣднемъ помѣщеніи впослѣдствіи была устроена наша мастерская.

Камеры, обращенныя къ тюремной оградѣ, были чуть-чуть длиннѣе тѣхъ, которыя выходили окнами къ корпусу. Двери, ведущія въ камеры, были, конечно, и снаружи, и извнутри окованы желѣзомъ, въ нихъ были продѣланы форточки для сообщенія съ заключенными, а въ форточкахъ — «глазки», прикрывающіеся заслонками, для заглядыванія изъ коридора внутрь камеры. Надъ дверьми — окошечки, въ которыя ставились на ночь лампы керосиновыя. Полы въ камерахъ — деревянные. Изъ мебели, какъ я уже упоминалъ выше, находились лишь кровать, табуретка и столъ. Кровать представляла изъ себя деревянный ящикъ вершка въ два вышиною. Ящикъ этотъ на шарнирахъ могъ быть поднятъ къ стѣнѣ и тамъ укрѣпленъ. Подъ нимъ находились складныя ножки. Подстилкою служилъ только войлокъ. Въ изголовьи — наклонно поставленная дощечка. Табуретъ былъ прибитъ къ полу. Что касается стола, то онъ также былъ прикрѣпленъ къ стѣнѣ шарнирами и имѣлъ подгибающуюся ножку. Его можно было опустить и прикрѣпить въ такомъ положеніи къ стѣнѣ. Изъ посуды была только кружка для воды. Въ углу — печка, окрашенная въ черный цвѣтъ. Окно когда-то было обыкновенное. Но при передѣлкѣ зданія подъ тюрьму оно до верхнихъ стеколъ было заложено и при томъ такъ, что камень шелъ наклонно: внизу начинаясь шириною бывшаго подоконника, онъ къ стекламъ сходилъ на нѣтъ. Такимъ образомъ, взобраться къ стекламъ, чтобы заглянуть во дворъ, было чрезвычайно трудно. Да и свѣту окно давало не много, хотя можно было свободно читать и даже писать красками.

Три обстоятельства выгодно отличали наши камеры отъ того, что, судя по описаніямъ, было въ другихъ тюрьмахъ для политическихъ каторжанъ.

Это во-первыхъ населенность тюрьмы. Не было мертвящей тишины. По двору въ теченіе всего дня ходили взадъ и впередъ арестанты, — по одиночкѣ и группами (всегда съ конвоемъ; даже за садовникомъ, когда онъ работалъ въ саду, по пятамъ слѣдовалъ надзиратель). Провозились телѣги съ дровами, бочки съ водой, проносилась провизія изъ амбара, разносилась пища. За корпусомъ также весь день слышались удары топора и визгъ пилы. Наконецъ, на крыльцѣ больницы постоянно собирались легко больные, и тамъ шли неумолчные разговоры, что было слышно и въ нашей одиночкѣ. Обитатели правой, вѣроятно, слышали шумъ отъ работы въ мастерскихъ, въ кухнѣ и прачечной съ баней. Не лишнее отмѣтить, что до и послѣ обѣда и ужина арестанты хоромъ пѣли молитвы, и звуки этого пѣнія всегда ясно доносились до обѣихъ одиночекъ. Итакъ, тишина мертвенная, если и наступала, то только послѣ повѣрки.

Во-вторыхъ, не малое значеніе имѣло то обстоятельство, что одиночки не одиноко стояли въ какомъ-нибудь тѣсномъ дворикѣ, а расположены были въ обширномъ дворѣ рядомъ со многими другими зданіями. И потому, хотя въ окна заглядывать намъ приходилось и не часто (нѣкоторые умудрялись подвѣшивать себя на полотенцѣ за рѣшетку окна), но въ каждомъ жило сознаніе, что за окномъ не глухая стѣна. Даже въ тѣхъ камерахъ, которыя были обращены къ оградѣ, не чувствовалось гнетущей пустоты или давящей стѣны, такъ какъ ограда была на разстояніи нѣсколькихъ саженей отъ оконъ, очень не высока и изъ-за нея можно было кое что иногда видѣть изъ вольной жизни (напр. дымъ изъ трубы обывательскихъ домовъ, перелеты домашнихъ гусей и т. п.).

Наконецъ, третье обстоятельство указаннаго характера заключалось въ томъ, что камеры были расположены не на одной сторонѣ помѣщенія, а на обѣихъ. Такимъ образомъ, передъ дверьми своей камеры, каждый чувствовалъ не глухую и мрачную стѣну, а присутствіе товарища. Хотя съ этимъ товарищемъ никогда не видѣлся, но на психику каждаго это, несомнѣнно, имѣло свою долю вліянія.

III.

На прогулку насъ выводили два раза въ день на часа, и притомъ гуляли мы въ саду. Правда, для прогулокъ отведены были опредѣленныя аллеи, и, конечно, чрезвычайно надоѣдало изо-дня въ день мѣрить шагами одну и ту же узенькую полоску земли. Но въ смыслѣ пользованія воздухомъ (а отчасти и движеніемъ) прогулки, какъ мы ими пользовались, несомнѣнно, значительно поддерживали наше здоровье. Надо замѣтить, что, конечно, въ холодную погоду намъ выдавались полушубки, и, на сколько помню, изъ-за холода, кажется, никогда никто изъ насъ не отказывался отъ прогулки. Повидимому, вообще за этою стороною режима слѣдили хорошо.

Хуже обстояло дѣло съ одеждою. Нѣкоторое стараніе, повидимому, прилагали къ тому, чтобы намъ выдавалась нѣсколько лучшая одежда и бѣлье, чѣмъ уголовнымъ. Но все же оно было изъ рукъ вонъ плохо и «построено» изъ отвратительнаго и недоброкачественнаго матеріала. И мы часто ходили оборванцами. Но что особенно угнетало, — такъ это недостаточная простиранность бѣлья.

Нужно добавить, что разрѣшалось пользоваться собственными носовыми платками и очками.

Но изъ внѣшняго режима хуже всего была пища. Можно сказать, что она была, въ общемъ, отвратительна. Пищевой режимъ былъ такой: часовъ въ 10—11 обѣдъ, около 5—ужинъ. Хлѣбъ (2 фунта съ чѣмъ-то) приносили обыкновенно утромъ. Онъ былъ плохо выпеченъ, а кромѣ того къ нижней коркѣ обыкновенно приставало не мало золы или даже кирпича. Но голодъ былъ такъ чувствителенъ, что я, напримѣръ, консуммировалъ обыкновенно всю корку съ посторонними ингредіентами въ разсчетѣ, что такимъ образомъ ни одинъ атомъ питательнаго вещества не пропадетъ, а что лишнее, то желудокъ выведетъ наружу и безъ спеціальныхъ моихъ заботъ объ этомъ. При этомъ все-таки приходилось съ утра распредѣлять паекъ на порціи: «это, молъ, сейчасъ съѣмъ, а вотъ это — въ обѣдъ, это — къ ужину, а это вечеромъ». Но когда голодъ давалъ себя знать, то начиналось обманываніе самого себя: нѣтъ-нѣтъ, — да и урвешь что-нибудь изъ слѣдующей порціи, увѣряя себя, что зато послѣ не захочется уже ѣсть. Конечно, «послѣ» такъ же хотѣлось ѣсть, какъ и «до»…

Мяса полагалось на человѣка 42 золотника. Экономъ, понятно, неукоснительно заботился о томъ, чтобы мясо не было первосортнымъ. И если при этихъ условіяхъ отбросить кости, то оставалось ничтожнѣйшее количество мяса въ супѣ; да и какой это, въ самомъ дѣлѣ, «супъ»? На засыпку шла крупа, клался и картофель. Въ общемъ получался очень мало питательный брандахлыстъ.

На обѣдъ, кромѣ супа, полагалась еще и каша. Не говоря о томъ, что крупа была скверная, и каша приготовлялась скверно, въ ней обнаруживали мы такое количество крысиныхъ экскрементовъ, что многіе, несмотря на голодъ, вовсе отказывались ѣсть кашу. Другіе старались выбрать этотъ непріятный ингредіентъ; но, въ сущности, это была безплодная работа: на выбранную крупинку оставалось десять невыбранныхъ. И приходилось относиться къ дѣлу столь-же философски, какъ и къ припеченному къ хлѣбной коркѣ кирпичу…

На ужинъ выдавали жидкую кашицу или что-нибудь въ этомъ родѣ, — во всякомъ случаѣ какую нибудь дрянь.

Съ удовольствіемъ пили мы квасъ. Его приготовляли на остатки отъ «хлѣбнаго довольствія». Квасъ выдавали безъ ограниченія всѣмъ желающимъ; но нерѣдко приходилось выслушивать отказъ, такъ какъ, молъ, весь квасъ вышелъ. Обыкновенно же запивали ѣду водой. Воду подавали въ камеры черезъ форточку надзиратели; надо было постучать въ дверь и передать надзирателю кружку.

Табакъ никому и никогда не разрѣшался.

Чай выдавали только тѣмъ, кто былъ на больничномъ положеніи.

Въ больницу никого изъ насъ не переводили. Даже умирающіе умирали въ камерахъ. Но на больничное положеніе переводили сравнительно легко. Это означало, прежде всего, для пищевого режима, то, что вмѣсто 2 съ чѣмъ-то фунтовъ чернаго хлѣба выдавали… 1 ф. бѣлой булки. Это, доложу вамъ, нѣчто убійственное! Конечно, въ общемъ больничный режимъ былъ питательнѣе обыкновеннаго; давали утромъ кружку чаю съ маленькимъ кусочкомъ сахару, болѣе слабымъ — стаканъ молока, мясо шло лучшаго качества, да и по количеству его было больше (приносили до раздачи обѣда, кусокъ — этакъ въ ф.), иногда назначалась курица или кисель. Но въ общемъ количество вводимой въ желудокъ пищи было чрезвычайно мало, и чувство голода не покидало насъ на больничномъ режимѣ, какъ и на обыкновенномъ.

Подаяніе, поступавшее съ воли «отъ доброхотныхъ дателей» на всю тюрьму, не могло, конечно, восполнять въ сколько нибудь значительной степени недостатки тюремнаго пищевого режима. Но, кромѣ этого, намъ передавали на всѣхъ государственныхъ то, что доставлялось родственниками (моею матерью, матерью Дмоховскаго и женою Долгушина, которыя имѣли свиданія). Кромѣ личныхъ средствъ, на это шли и собираемыя въ Харьковѣ въ нашу пользу деньги. Пока были свиданія, режимъ нашъ иногда въ теченіе болѣе или менѣе продолжительнаго времени значительно улучшался.

Надо упомянуть, что на Пасху, на Рождество и въ Новый годъ выдавалась улучшенная и дѣйствительно хорошая пища (обыкновенно похлебка съ большимъ количествомъ хорошей жирной свинины). Но всѣ эти мелкія и временныя нарушенія режима не оставили по себѣ сколько-нибудь замѣтнаго слѣда въ воспоминаніяхъ, и здѣсь преобладаетъ ощущеніе голоданья, систематическаго и непрерывнаго, въ теченіе всего времени, что провели мы въ централкѣ.

Я долженъ въ заключеніе прибавить, что, въ сущности, мы не были лишены и табаку. Помню, какъ былъ я удивленъ на другой же день по прибытіи въ централку, когда послѣ обѣда форточка тихо отворилась и вмѣстѣ съ кружкою воды, которой я не просилъ, надзиратель передалъ мнѣ горсть табаку-махорки ("крупка* или «корешки»). Оказалось, что этотъ надзиратель получалъ отъ нашихъ родныхъ, пріѣзжающихъ на свиданія, деньги на табакъ и въ вознагражденіе за доставку его намъ; онъ же передавалъ намъ и записки съ воли.

Но табакъ бывалъ у насъ не постоянно. Промежутки табачнаго голоданья были иногда продолжительны и въ поддержаніи здоровья (какъ, наприм., противоцынготное) куренье не играло сколько-нибудь замѣтной роли.

Замѣчу здѣсь, что иногда нѣсколько папиросъ оставлялъ и смотритель Грацилевскій Долгушину. Не знаю, дѣлалъ-ли онъ это для послѣдняго въ видѣ исключенія; возможно, что и такъ, хотя Долгушинъ ничѣмъ не заслуживалъ такого къ себѣ исключительнаго вниманія, кромѣ развѣ открытости своего характера и общительности. О Долгушинѣ я знаю это потому, что сидѣлъ рядомъ съ нимъ, и онъ, конечно, всегда дѣлился со мной папиросами, полученными отъ Грацилевскаго.

Помню, одинъ разъ я чуть съ ними не нарвался самымъ скандальнымъ образомъ. Только что я получилъ отъ Долгушина 2—3 папиросы, какъ меня позвали на свиданіе съ матерью. И если бы меня вздумали на обратномъ пути обыскать, то, конечно, подумали бы, что папиросы принесла мнѣ мать, если бы я не сказалъ, что они — смотрительскія и переданы мнѣ Долгушинымъ. Не знаю, какъ я выпутался бы изъ этого положенія; но, къ счастью, на этотъ разъ меня по возвращеніи въ тюрьму не обыскали.

Вотъ — все, что припоминаю о матеріальной сторонѣ нашего режима въ централкѣ.

IV.

Однимъ изъ важнѣйшихъ факторовъ поддержанія бодрости заключенныхъ является, безспорно, разрѣшеніе переписки. Мы въ централкѣ не были лишены права переписываться съ родными, и право это не было чѣмъ-либо ограничено, — за исключеніемъ, конечно, цензуры. Вся моя переписка съ родными сохранилась почти цѣликомъ, и въ ней находится, напримѣръ, мое письмо 16 марта 1880 г., писанное послѣ письма отъ 14 марта того же года, т. е. черезъ день.

Письма шли не особенно долго, принимая въ соображеніе, что цензуровались они не смотрителями, а въ Харьковскомъ губернскомъ правленіи. Такъ, письмо изъ Одессы отъ 24 августа 1880 г. было много получено 12 сентября, письмо отъ 1 августа того-же года — 15 августа, отъ 16 марта — 28 марта, — словомъ, письма изъ Одессы доходили приблизительно черезъ 2 недѣли.

И нельзя сказать, чтобы мы были черезчуръ стѣснены цензурой. А характеръ переписки, которую намъ разрѣшалось вести въ централкѣ, былъ довольно благопріятенъ для состоянія нашего духа. Изъ писемъ сестры узнавалъ я, а черезъ меня и вся централка, что такія-то лица арестованы, сосланы административно или осуждены на каторгу, поселены тамъ-то, узнавали о такомъ выдающемся фактѣ, какъ кража денегъ изъ казначейства; словомъ, получали свѣдѣнія, характеризующія революціонное движеніе и политику правительства по отношенію къ государственнымъ преступникамъ.

Я долженъ добавить къ этому, что за выборомъ лицъ, съ которыми разрѣшалось намъ переписываться, слѣдили не слишкомъ строго. Передано было мое письмо къ моей подругѣ юности, — и изъ этого письма ясно было видно, что она — вовсе и не родственница моя. Обмѣнивался я письмами также съ не родственникомъ, хотя и близкимъ человѣкомъ, воспитанникомъ моего дѣда, и никто меня не спрашивалъ, Въ какомъ родствѣ нахожусь я съ этимъ «Петрусемъ», фамиліи котораго я въ письмахъ никогда и не называлъ.

Кромѣ писемъ, передавались намъ и посылки, или, по крайней мѣрѣ, то изъ нихъ, что вообще разрѣшалось намъ имѣть въ камерахъ. Такъ, не говоря о книгахъ, я постоянно получалъ письменныя и рисовальныя принадлежности, краски, лакъ и кисти для живописи, очки, платки и т. п. Съ другой стороны, двѣ картины масляными красками, написанныя мною въ тюрьмѣ, были пересланы, по моей просьбѣ, моимъ роднымъ.

Свободно пропускались и стихотворенія, написанныя въ тюрьмѣ. Конечно, стихотворенія должны были быть цензурными, но важно это для выясненія того, что переписка наша не носила казеннаго характера. Такъ, мое стихотвореніе, посвященное матери, и другое, чисто личнаго характера, я переслалъ на волю; но поэму, посвященную Ковальскому, и стихи, гдѣ я рисовалъ картину предстоящей гибели государственнаго строя (честнѣе: самодержавія) при сохраненіи, впрочемъ, укладовъ народной жизни, я, конечно, и не пытался сообщить въ письмахъ.

Перехожу къ другому фактору, который поддерживаетъ заключенныхъ, въ особенности въ одиночкахъ, — къ чтенію и письменнымъ занятіямъ.

Намъ разрѣшалось не только читать, но и вести какія угодно письменныя занятія. Къ сожалѣнію, наша библіотека была довольно убога. Само собою разумѣется, книги разрѣшалось имѣть далеко не всѣ; но и при этомъ условіи подборъ книгъ могъ бы быть болѣе разнообразнымъ, и по количеству ихъ могло бы быть значительно больше. Тѣмъ не менѣе, кажется, по всѣмъ отраслямъ знанія у насъ были кое-какія сочиненія: по математикѣ (учебники низшей и высшей математики, теорія перспективы), по зоологіи, геологіи, ботаникѣ (все — университетскіе курсы), по исторіи (Шлоссеръ и др.), по древнѣйшей исторіи права (Мэнъ, Ковалевскій), по антропологіи (Топинаръ), по языкамъ (серія учебниковъ нѣмецкаго, англійскаго, французскаго), по политической экономіи (Марксъ, — зайцемъ: подъ обложкой «Сельско-хозяйственнаго дѣла» Ермолова), по правовѣдѣнію («Сборники Государственныхъ Знаній», университетскія лекціи), — наконецъ, по беллетристикѣ и драмѣ (Шекспиръ, Островскій, Л. Толстой, Гоголь, Диккенсъ, второстепенные авторы въ оригиналахъ и переводахъ). Однимъ словомъ, можно было заниматься, если и не систематически, то серьезно.

И дѣйствительно, многіе изъ насъ занимались весьма серьезно (малообразованные и неуспѣвшіе окончить своего образованія), другіе имѣли возможность читать «запоемъ». Насколько то и другое оказывалось продуктивнымъ, это зависѣло не отъ постановки этого дѣла по инструкціи, а во-первыхъ, отъ недостаточно строгаго подбора книгъ и недостаточнаго ихъ количества, а во-вторыхъ, отъ общихъ условій пребыванія въ одиночномъ заключеніи.

Для письменныхъ занятій намъ выдавались перенумерованныя тетради. Новая выдавалась по предъявленіи прежде исписанной. Выдавали желающимъ и по двѣ тетради. Чернила и перья отпускались въ нужномъ количествѣ. Благодаря всему этому, можно было не только читать книги, но и штудировать ихъ. Можно было составлять конспекты, заниматься переводами, записывать мысли и выводы, даже писать сочиненія. Само собою, ютъ нецензурнаго мы воздерживались. И я разсматриваю наши занятія съ точки зрѣнія вліянія, которое они могли оказывать на поддержаніе нашихъ умственныхъ и душевныхъ силъ, какъ необходимая гимнастика.

Когда я выразилъ желаніе заниматься рисованіемъ и живописью, то мнѣ это было разрѣшено. Я получилъ въ камеру перочинный ножикъ, карандаши и ватманскую бумагу a discretion, краски, кисти, холстъ на рамахъ, которыя для меня приготовляли въ мастерской уголовные, и приготовленный тамъ же мольбертъ.

Мнѣ остается сказать, что ни газетъ, ни журналовъ мы не имѣли, но духовные журналы намъ передавали. Между прочимъ, изъ какого-то такого журнала мы, наприм., узнали всѣ подробности о покушеніи Соловьева. Разрѣшенъ былъ и «Русскій Календарь», и изъ лѣтописи событій, помѣщаемыхъ въ этомъ календарѣ, мы узнали о всѣхъ выдающихся проявленіяхъ общественной, а въ частности революціонной дѣятельности въ Россіи и за границей.

Надо при всемъ этомъ имѣть въ виду, что фактически при мнѣ никогда кровати на день не подымались, столы не опускались, и табуреты были освобождены отъ прикрѣпленія къ полу. Е ели и были временныя исключенія, то я ихъ не могу припомнить. У меня, наприм., табуретку отбили отъ пола, какъ только я сталъ заниматься живописью, по первой же моей просьбѣ объ этомъ, и съ тѣхъ поръ табуретку уже не приколачивали ни разу.

Лампу также, какъ общее правило, разрѣшалось держать вечеромъ въ камерѣ часовъ до 10 или 11, не помню точно.

Третій факторъ въ ряду тѣхъ, которые поддерживали въ насъ, до извѣстной степени бодрость духа, это — свиданія.

Конечно, далеко не всѣ изъ товарищей имѣли свиданія. Нопо крайней мѣрѣ Долгушинъ съ женою, а я и Дмоховскій — съ матерями имѣли систематическія свиданія разъ въ двѣ недѣли. Весьма вѣроятно, что право на свиданіе, даже при невозможности реалнаировать это право, не оставалось безъ нѣкотораго бодрящаго вліянія на всѣхъ заключенныхъ. Долженъ, впрочемъ, замѣтить, что при мнѣ свиданія были прерваны на долгое время убійствомъ Крапоткина (можетъ быть, такіе перерывы случалисъ и раньше, я этого не знаю). И послѣ этого моимъ родителямъ. было разрѣшено повидаться со мною всего два раза въ продолженіе немногихъ дней, — въ періодъ «диктатуры сердца», незадолго до вывоза насъ изъ централки.

Свиданія происходили при довольно сносной обстановкѣ. Насъ уводили въ квартиру смотрителя и мы видѣлись съ родными въ залѣ смотрительскихъ апартаментовъ. Обыкновенно, я съ матерью сидѣлъ на креслахъ у преддиваннаго стола, а противъ насъ располагался въ креслѣ смотритель. Держался онъ при этомъ всегда вполнѣ корректно. Одинъ разъ онъ несомнѣнно замѣтилъ, чтомать мнѣ что-то передала, но и тутъ онъ не сдѣлалъ поэтому поводу никакихъ «зависящихъ распоряженій», т. е. не приказалъ, меня обыскать болѣе тщательно (въ сущности онъ могъ бы приказать найти, и надзиратели, конечно, нашли бы). И дѣло ограничилось тѣмъ, что на слѣдующее свиданіе насъ съ матерью не отдѣлялъ отъ него столъ и передать что-либо было уже невозможно. Свиданіе продолжалось часа или часъ, — теперь не помню.

Такъ было при смотрителѣ Грацилевскомъ. Инымъ способомъ обставлялъ свиданія смѣнившій Грацилевскаго Копнинъ.

Первое свиданіе при этомъ послѣднемъ происходило гдѣ товъ передней, и онъ не приготовилъ для меня даже и стула, такъ что я все время стоялъ около отца, который, по болѣзни, принужденъ былъ сидѣть. Слѣдующія два происходили уже не въ. передней, и для меня былъ стулъ; но все же не въ гостинной и не на мягкой мебели. Но зато Копнинъ значительную часть времени свиданія оставлялъ насъ однихъ, уходя въ сосѣднюю комнату, въ свой кабинетъ.

Я упомянулъ, что мать кое-что мнѣ передала на свиданіи. Этобыло явленіе обычное. Мы получали на свиданіяхъ записки и деньги. Кромѣ того переписка съ родственниками, жившими у тюрьмы, у насъ велась и черезъ того надзирателя, который доставлялъ намъ табакъ. Такимъ образомъ, кромѣ переписки черезъ начальство, мы временами не были лишены возможности сообщаться съ волею и тайно. Этому обстоятельству, между прочимъ, обязаны своимъ появленіемъ въ свѣтъ и «Заживо-погребенные».

V.

Все, до сихъ поръ изложенное, само собою должно привести читателя къ предположенію, что не обходилось дѣло и безъ сношеній между товарищами.

Здѣсь прежде всего нужно упомянуть о традиціонномъ перестукиваніи. При Грацилевскомъ оно въ мое время никогда не преслѣдовалось. Копнинъ сдѣлалъ было попытку вывести его, и, если не ошибаюсь, Здановичъ за отказъ прекратитъ перестукиваніе и за разговоръ объ этомъ съ Копнинымъ въ повышенномъ тонѣ просидѣлъ чуть-ли не 6 дней въ карцерѣ. Но при недостаточномъ надзорѣ (у насъ былъ одинъ надзиратель, при томъ почти совершенно глухой) достигнуть исполненія своего требованія Копнину оказалось не подъ силу.

Перестукиваться могли только сосѣди. Для сообщеній между товарищами, сидящими далеко другъ отъ друга а также между обѣими одиночками служила переписка. Бумагу для нея мы вырывали изъ книгъ. Чтобы предотвратить это (конечно, о перепискѣ начальство знало), Грацилевскій приказалъ нашему старшему, Черняку, исполосовать чистые листы книгъ чернильными полосами. Понятно, это не достигало своей цѣли. Я до сихъ поръ не могу безъ смѣха вспомнить комическую фигуру пожилого, въ очкахъ, Черняка, своими закорузлыми руками проводящаго толстенныя линіи испорченнымъ перомъ по бѣлымъ листамъ бумаги, встрѣчающимся въ книгахъ.

Записки клали въ условленное мѣсто въ клозетѣ или задѣлывали въ корешки книгъ.

Кромѣ обыкновенныхъ чернилъ, мы пользовались въ экстренныхъ случаяхъ для переписки и «химическими», — молокомъ. Если исписанную молокомъ бумажку слегка протереть пепломъ сожженной бумаги, то написанное проступаетъ.

Въ 1880 году, помню, по иниціативѣ Мышкина у насъ завязалась переписка дискуссіоннаго характера. Мышкину хотѣлось выяснить программы возникшихъ послѣ него партій. Мнѣ пришлось выяснять нео-якобинизмъ. Припоминаю, что для Мышкина было странно слышать о захватѣ власти. Въ памяти моей сохранилась одна фраза изъ его письма приблизительно такого содержанія: «Я понимаю власть „милостію божіею“ и „волею народа“, но что такое власть, которая будетъ находится въ рукахъ якобинцевъ? — Власть „по захвату“ — это какъ-то странно!» — За точность выраженія не ручаюсь, но за смыслъ — безусловно.

При режимѣ и условіяхъ, которые окружали насъ въ централкѣ, немыслимо было провести систему одиночнаго заключенія въ абсолютномъ видѣ.

Случалось, что по недосмотру надзирателя двое изъ насъ встрѣчались на корридорѣ или на просулкѣ. Удавалось пожать товарищу руку и обмѣняться двумя — тремя словами. Надзиратели при этомъ торопили встрѣтившихся разойтись. Но послѣдствій подобные случаи ни для кого никакчхъ не имѣли.

Гораздо важнѣе были сношенія черезъ печь. Попарно камеры имѣли общую печь, отдушина которой, — прямой цилиндръ, — выходила и въ одну, и въ другую камеру. Каждый изъ сосѣдей становился на табуретку и черезъ отдушину сосѣди вели нескончаемую устную бесѣду. Для передачи черезъ отдушину записокъ и т. п. служили длинныя тонкія палочки (не могу припомнить, откуда мы ихъ добывали). Этимъ путемъ мнѣ передавалъ раза 2—3 Долгушинъ часть папиросъ, которыя ему оставлялъ смотритель Грацилевскій.

Изрѣдка выпускали насъ на работу. Но это была одна пародія на работу и на общеніе. Мы пилили (и кололи? — не припомню) дрова. Партнеромъ для насъ выбирали всегда очень плохо говорящаго порусски уголовнаго, въ каковыхъ не было недостатка, благодаря наличности среди арестантовъ большого контингента башкиръ и татаръ. Признаюсь, меня не очень привлекала эта работа. Конечно, истощенный организмъ съ совершенно одряблыми мускулами не могъ надлежащимъ образомъ функціонировать; я, по крайней мѣрѣ, очень быстро уставалъ. Съ другой стороны, разговоры съ еле владѣющимъ русскою рѣчью субъектомъ, да еще въ присутствіи надзирателя, были, можно сказать, «коротки».

Здѣсь же упомяну о бесѣдахъ съ докторами, священникомъ и смотрителемъ.

Докторовъ даже за мое время у насъ перемѣнилось нѣсколько. Первый, старикъ, повидимому, былъ не особенно свѣдущъ въ медицинѣ, и при взглядѣ на него мнѣ всегда припоминалась классическая фраза Сквозника-Дмухановскаго: «простой народъ, если суждено умереть, такъ и безъ лѣкарствъ умретъ». Но онъ былъ очень обходителенъ и словоохотливъ. Нерѣдко онъ подходилъ къ намъ на прогулкѣ и долго велъ разговоры на разныя темы, частью — политическія. При этомъ, конечно, онъ высказывалъ неуклонно свое глубокое сожалѣніе по поводу того, что такіе «славные» молодые люди являются жертвами своихъ увлеченій и своего легкомыслія. Онъ серьезно полагалъ, что не будь «агитаторовъ», не было бы и революціи. Затѣмъ, былъ у насъ молоденькій студентикъ, по случаю войны съ Турціей взятый чуть-ли не съ 3 курса университета и временно оставленный въ батальонѣ для исполненія обязанностей врача. Онъ держался съ нами по-пріятельски, немедленно же всѣхъ поголовно перевелъ на больничное положеніе и далъ намъ значительное улучшеніе пищи. Само собою, съ нимъ было интереснѣе вести разговоры, хотя они политическаго характера не носили; бесѣдовалъ онъ съ нами лишь въ камерахъ, во время визитаціи, а посѣщалъ онъ чуть ли не ежедневно каждаго изъ насъ. Познанія его въ медицинѣ были чисто студенческія, и мы въ немъ цѣнили едва ли не исключительно человѣка, искренно расположеннаго къ намъ. Ходили смутные слухи, что его и смѣстили за слишкомъ большое вниманіе къ намъ. Его мѣсто занялъ настоящій военный врачъ, нерусскаго типа (какъ кажется, еврей). Онъ на меня производилъ впечатлѣніе знающаго и работающаго врача, въ то же время очень дорожащаго своимъ положеніемъ (котораго онъ, можетъ быть, достигъ путемъ упорнаго труда), и потому чрезвычайно осмотрительнаго и осторожнаго. Фактъ тотъ, что онъ никогда ни о чемъ съ нами не говорилъ, кромѣ того, что касалось исполненія имъ его обязанностей. У меня было даже съ нимъ маленькое столкновеніе. Какъ-то онъ не явился ко мнѣ послѣ двукратнаго приглашенія, а я, между тѣмъ, страшно страдалъ отъ зубной боли и хотѣлъ экстрагировать больной зубъ. Я принужденъ былъ обратиться къ смотрителю, и врачъ явился черезъ */2 часа, въ необычное время. Остановившись, по обыкновенію, почти у самой двери, онъ выслушалъ меня, заглянулъ въ ротъ и процѣдилъ: «будетъ удаленъ». На другой день онъ съ поразительной ловкостью извлекъ у меня больной зубъ. Я отношу этотъ случай не на счетъ небрежности этого субъекта, а на счетъ его трусости: ему доложили, что зубъ болитъ, а онъ счелъ эту болѣзнь не заслуживающею того, чтобы рисковать лишнимъ посѣщеніемъ камеры «политическаго». Послѣднимъ врачемъ былъ человѣкъ «такъ-себѣ», — ни рыба, ни мясо; я помню его только потому, что онъ обходилъ камеры со смотрителемъ, когда послѣдній объявлялъ намъ о переводѣ изъ централки въ Сибирь.