Кто виноват? (Глинка) — ДО

Волжскій.

Два очерка объ Успенскомъ и Достоевскомъ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія М. М. Стасюлевича, Bac. Остр., 5 лин., 28.

1902

КТО ВИНОВАТЪ?

(Ученіе объ отвѣтственности у Ѳ. М. Достоевскаго).

По поводу 80-лѣтней годовщины рожденія и 20-лѣтней смерти.

«…Знай, что воистину всякій предъ всѣми и за все виноватъ. Не знаю я какъ истолковать тебѣ это, но чувствую, что это такъ до мученія» | Изъ «Братьевъ Карамазовыхъ».

Погибли даромъ могучія силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноватъ? | То-то, кто виноватъ. | Достоевскій «Записки изъ мертваго дома».

Дѣйствительно — кто виноватъ? Вотъ тотъ огромной важноcти вопросъ, тотъ центральный узелъ творчества Достоевскаго, въ которомъ съ страшной силою срослись всѣ нити геніально-больной души его. Вопросъ этотъ съ тревожной, властной настойчивостью повсюду преслѣдуетъ сознаніе великаго писателя, виситъ надъ нимъ, какъ темная загадка жизни, терзая и мучая его своей таинственной глубиной.

На литературное поприще Достоевскій выступилъ въ славную эпоху 40-хъ гг.; онъ былъ однимъ изъ юныхъ, только-что загорѣвшихся свѣтилъ въ яркомъ созвѣздіи людей 40-хъ гг. То было время пышнаго расцвѣта умственной жизни въ кружкахъ Станкевича и Герцена, и совершенно безцвѣтнаго прозябанія русской общественности и политической жизни. Внѣ этого прекраснаго, благоухающаго букета жизни лучшихъ людей, за ея предѣлами тянулась огромная Русь, сѣрая, тусклая и жалкая. Блестящее созвѣздіе людей 40-хъ годовъ сіяло яркимъ свѣтомъ въ непроглядной мглѣ страшной по своей памяти Николаевской эпохи!

Непроницаемой ночи

Мракъ надъ страною висѣлъ…

Видѣлъ — имѣющій очи

И за отчизну болѣлъ.

Понятно, что при такихъ условіяхъ конфликтъ идеальныхъ стремленій лучшихъ людей того времени съ средой, съ общимъ строемъ жизни не могъ не сказаться съ поразительной остротой и силой. Разладъ высоко развитой личности и соціальнаго строя, антагонизмъ индивидуальности и общества проявился здѣсь съ такой ужасающей рѣзкостью, какой онъ едва ли достигалъ у насъ когда-либо до и послѣ этого зремени. Здѣсь нашелъ для себя изобилующую плодородіемъ ниву знаменитый типъ «лишняго русскаго человѣка». Наша изящная литература собрала на этой нивѣ пышную жатву. Начиная съ Пушкинскаго Онѣгина, типъ лишняго человѣка сдѣлался первой заботой и высшей гордостью русскаго художника. Этотъ типъ проходитъ красной нитью чрезъ всю исторію нашего художественнаго творчества, 40-мъ же годамъ онъ свойствененъ по преимуществу какъ въ литературѣ, такъ и въ жизни… Всѣ лучшіе люди этой эпохи были лишними людьми. Станкевичъ и Грановскій, Бѣлинскій и Герценъ — все это живые лишніе люди! соль земли, гордость времени, его знаменосцы, — но все же лишніе люди. Извѣстные своимъ яркимъ блескомъ, далеко неугасшимъ и понынѣ, кружки Станкевича и Герцена были истинными разсадниками лишнихъ людей… Родная нива гражданскаго безвременья, крѣпостного права и дореформенныхъ порядковъ взрощала ихъ въ изобиліи… И многіе изъ этихъ живыхъ лишнихъ людей до того прекрасны, до того отчетливо и ярко обрисовываются въ исторической перспективѣ минувшей эпохи, что теперь, полстолѣтія спустя, они кажутся какъ бы художественными типами, образами, геніально обрисовавными могучей кистью какого-нибудь великаго художника, а не живыми людьми, созданными самой жизнью. Историческая дѣйствительность здѣсь какъ бы сама создавала типы.

Въ самомъ дѣлѣ, живая, обаятельная личность, напримѣръ, Герцена до того типична, что она можетъ считаться гораздо болѣе великимъ художественнымъ обобщеніемъ, чѣмъ имъ самимъ созданный типъ Бельтова (въ «Кто виноватъ»). Не даромъ говорятъ, что природа — самый совершенной художникъ.

Въ созданіи лишняго человѣка, какъ типическаго обобщенія, историческая дѣйствительность въ 40-ые годы оказалась лучшимъ художникомъ, чѣмъ русская художественная литература.

Какъ бы то ни было, но 40-е годы въ литературѣ, и въ жизни выдвинули цѣлую плеяду лишнихъ людей. Это излишество для мрачной и скудной общественной жизни дореформеннаго времени такихъ людей, какъ Грановскій, Бѣлинскій и Герценъ, достаточно краснорѣчиво говоритъ объ истинномъ значеніи «лишнихъ людей» въ русской дѣйствительности. Исторія развитія нашего общественнаго самосознанія достаточно показала, что «лишніе» съ точки зрѣнія своего времени, они оказались далеко не лишними въ глазахъ грядущаго…

Трагедія разлада поднявшейся высоко въ небо индивидуальности лишняго человѣка 40-хъ годовъ, съ одной стороны, соціальнаго строя дореформенной Николаевской Руси — съ другой, выставила со всей силой страстно-томящій и мучительно-неотступный вопросъ: кто виноватъ? Герценъ въ своемъ знаменитомъ романѣ заявилъ о немъ во всеуслышаніе въ литературѣ, безмолвно же онъ царилъ въ то смрадное время повсюду, всегда готовый сорваться съ устъ; всякій, кто мучился трагедіей времени съ его недугами, волновался и этимъ вопросомъ.

Но вопросъ «кто виноватъ?» въ 40-ые годы только поставленъ, онъ былъ по-своему и рѣшенъ. Герценъ, Бѣлинскій и другіе, каждый по-своему, но почти единодушно отвѣчали на него: крѣпостное право — вотъ гдѣ рѣшеніе мучительнаго вопроса о виновности!

И Достоевскій, будучи тогда еще совсѣмъ моларымъ человѣкомъ, находясь одно время подъ сильнымъ вліяніемъ Бѣлинскаго, несомнѣнно волновался вопросомъ своего времени и отвѣтъ на него бралъ у руководящихъ временемъ умовъ. Со всей страстью юной души своей негодовалъ онъ на крѣпостное право, смотрѣлъ на него, какъ на коренное, величайшее зло, какъ на главнаго виновника бѣдствій Россіи, «Я помню, разсказываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ Милюковъ, какъ съ обычной своей энергіей Достоевскій читалъ стихотвореніе Пушкина „Уединеніе“. Какъ теперь слышу восторженный голосъ, съ какимъ онъ произнесъ заключительный куплетъ:

Увижу-ль, о, друзья, народъ неугнетенный

И рабство, падшее по манію царя,

И надъ отечествомъ свободы просвѣщенной

Взойдетъ ли, наконецъ, прекрасная заря?..»

«Когда однажды споръ сошелъ на вопросъ: «Ну, а если бы освободить крестьянъ оказалось невозможнымъ иначе, какъ черезъ возстаніе?» Достоевскій воскликнулъ: «Хотя бы черезъ возстаніе»… И затѣмъ на слѣдствіи Достоевскій, «сознаваясь въ участіи въ разговорахъ о возможности нѣкоторыхъ перемѣнъ и улучшеній, отозвался, что предполагалъ ожидать этого отъ правительства». Въ кружкѣ Петрашевцевъ на Достоевскаго. возлагались, какъ сообщаетъ одинъ изъ его біографовъ, не малыя надежды….

Первое произведеніе Достоевскаго «Бѣдные люди», надѣлавшее въ свое время необыкновенно много шуму, въ сущности не болѣе, какъ талантливый художественный варіантъ на тему «кто виноватъ?» — именно въ томъ освѣщеніи, которое давалось тогда этому вопросу. Это былъ именно отвѣтъ на запросы, которыми болѣли и мучились лучшіе лишніе люди того времени… Потому-то Григоровичъ и Некрасовъ цѣлую ночь просидѣли за «Бѣдными людьми» и явились рано утромъ къ автору, чтобы радостно привѣтствовать и обнять его… Бѣлинскій встрѣтилъ молодого художника съ рѣдкимъ для него безграничнымъ восторгомъ. Онъ, какъ основательно предполагаетъ г. Ев. Соловьевъ, «увидѣлъ въ „Бѣдныхъ людяхъ“ подтвержденіе своей любимой мысли, что ненормальныя общественныя условія коверкаютъ, ломаютъ, обезчеловѣчиваютъ человѣка, доводя его до такого ничтожества, что онъ теряетъ образъ и подобіе!..» (біогр. 39 стр. Изд. Павленк.).

По выходѣ въ свѣтъ «Бѣдныхъ людей» Бѣлинскій писалъ: «Честь и слава молодому поэту, муза котораго любитъ людей на чердакахъ и подвалахъ и говоритъ о нихъ обитателямъ раззолоченныхъ палатъ: „вѣдь это тоже люди, ваши братія!“» (Х т. 349).

Такъ началъ Достоевскій…

Позднѣе онъ глубже претворилъ великую проблему своего времени, развернулъ ее до необъятной шири и своеобразно переработалъ своимъ творческимъ геніемъ. Въ его творчествѣ, взятомъ въ цѣломъ, вопросъ этотъ выросъ и осложнился до удивительныхъ размѣровъ. Это уже не соціальный вопросъ дореформенной крѣпостной Россіи, какъ онъ понимался лучшими умами 40-хъ годовъ, это высшая философская проблема, до которой только можетъ вообще подняться человѣческій духъ…

Дѣло въ томъ, что Достоевскій, всосавъ съ свойственной ему страстной отзывчивостью самый жгучій вопросъ своей эпохи, проволочилъ его за собой на всемъ протяженіи своей долгой многострадальной жизни. Вопросъ «кто виноватъ?» стоялъ предъ его сознаніемъ, какъ страшная и темная загадка, онъ сопровождалъ многострадальнаго писателя на каторгу, мучилъ его въ «мертвомъ домѣ» и всюду, гдѣ «онъ измученный влачился по дорогѣ, бряцая звеньями страдальческихъ цѣпей…»

Впервые, такимъ образомъ, какъ это само собой понятно, вниманіе Достоевскаго къ униженнымъ и оскорбленнымъ приковывается подъ вліяніемъ общихъ симпатій и господствующихъ вѣяній литературы того времени. Сначала униженіе и оскорбленіе представляется ему только, какъ фактъ соціальный. Онъ болѣе разсудочно, чѣмъ по непосредственно переживаемымъ впечатлѣніямъ протестуетъ противъ крѣпостного права, какъ противъ величайшаго соціальнаго недуга. Позднѣе жизнь ставитъ чуткаго художника лицомъ къ лицу съ живымъ страданіемъ, которое всегда индивидуально. Онъ ближе всматривается въ ужасныя зрѣлища униженности и оскорбленности, глубже вдумывается въ нихъ, и по мѣрѣ собственныхъ жизненныхъ переживаній вниманіемъ Достоевскаго все болѣе и болѣе завладѣваютъ особые, частные виды страданія… Это уже не соціальный фактъ, а цѣлый рядъ фактовъ, своеобразныхъ, индивидуальныхъ мученій, страшныхъ именно въ ихъ исключительности и индивидуальности, томительно-неотвязчивыхъ по впечатлѣнію… Жизнь развертывается передъ геніемъ Достоевскаго со всей бездонной глубиной и необъятной ширью горизонта. И страданія, безконечныя страданія, страшныя и ужасныя всюду преслѣдуютъ его чуткую, отзывчивую душу. Великій художникъ съ мучительной жадностью всматривается въ это бушующее море человѣческой скорби, въ эту неисчерпаемую бездну людского горя, не переставая въ изступленномъ раздраженіи спрашивать себя: кто же виноватъ, кого винить, съ кого спрашивать?

И вотъ, уже рѣшеніе своего времени, рѣшеніе юности надъ нимъ становится невластно, онъ съ своимъ художественнымъ анализомъ такъ глубоко проникъ въ страдальческія раны и болѣзненные изгибы человѣческой души, что не въ состояніи удовлетвориться прежнимъ отвѣтомъ, не въ состояніи разсматривать униженіе и оскорбленіе только лишь сквозь призму крѣпостного права, какъ фактъ соціальной жизни…

Наконецъ, «порвалась цѣпь великая», пали вѣковыя цѣпи рабства крѣпостного права, «а вокругъ, какъ прежде, сумракъ безъ просвѣта.

И, какъ прежде, жизнь и душитъ, и томитъ!..»

Неотвязчивое зрѣлище униженности и оскорбленности съ прежнею силою мучаетъ изболѣвшую душу Достоевскаго, страданіе попрежнему неотступно приковываетъ къ себѣ его вниманіе и своимъ ужаснымъ видомъ снова и снова воспаляетъ неудовлетворенную жажду разгадать страшную загадку жизни — «кто виноватъ?». Съ этимъ вопросомъ, какъ я уже говорилъ выше, онъ писалъ своихъ «Бѣдныхъ людей», съ нимъ онъ прошелъ каторгу, съ нимъ же затѣмъ, послѣ долгаго перерыва вернулся снова къ литературѣ. И когда 60-е годы въ лицѣ своего вождя выдвинули еще болѣе жгучій и насущный вопросъ «что дѣлать?», Достоевскій рѣшалъ его уже совсѣмъ на свой ладъ, своеобразно преломляя сквозь призму своихъ собственныхъ страдальческихъ перевоплощеній. Общее рѣшеніе времени на этотъ разъ его не коснулось, — онъ уже имѣлъ свое. Жизнь и характеръ великаго писателя въ достаточной мѣрѣ опредѣляютъ своеобразность его отвѣта на оба вопроса: кто виноватъ и что дѣлать?

Ѳедоръ Михайловичъ, какъ характеризуетъ Достоевскаго одинъ изъ его біографовъ Ев. Соловьевъ, «весь нервы, весь напряженіе, весь муки и томленіе». И дѣйствительно, страстно-ищущая, неугомонная и бурная натура его, какъ бушующее море и страшный ураганъ, не знала спокойствія. На объективномъ, хотя бы и геніальномъ воспроизведеніи дѣйствительности, на созерцаніи факта онъ не могъ успокоиться. Всю свою жизнь Ѳедоръ Михайловичъ стремился подняться надъ скучнымъ бездушіемъ плоской дѣйствительности. Надъ гробомъ его русскій философъ Вл. Соловьевъ, теперь тоже уже сошедшій въ могилу, сказалъ. «Въ томъ-то и заслуга, въ томъ-то и все значеніе такихъ людей, какъ Достоевскій, что они не преклоняются передъ силой факта и не служатъ ей. Противъ этой грубой силы того, что существуетъ, у нихъ есть духовная сила вѣры въ истину и добро, въ то, что должно быть. Не искушаться видимымъ господствомъ зла и не отрекаться ради него отъ невидимаго добра есть подвигъ вѣры. Въ немъ вся сила человѣка… Жизнь творятъ люди вѣры. Это тѣ, которые называются мечтателями, утопистами, юродивыми, — они же пророки, истинно лучшіе люди и вожди человѣчества. Такого человѣка мы сегодня поминаемъ» (24—25).

И въ этомъ глубоко правъ русскій философъ, онъ съ своей идеалистической натурой былъ близокъ Достоевскому по духу. Вѣчно исполненный святого безпокойства о высшемъ смыслѣ жизни, вѣчно ищущій святынь, съ душой простертой къ Богу, Достоевскій всю жизнь свою провелъ въ этомъ тревожно вдохновенномъ порываніи въ міръ иной, лучшій и высшій. Крайній идеалистъ по натурѣ, глубоко-вѣрующій и религіозный человѣкъ, онъ смотрѣлъ на жизнь, какъ на страшную, неразрѣшимую тайну. Вдохновенная страстность Ѳедора Михайловича доходила до религіозной экзальтаціи, крайность проникновеннаго идеализма его граничила съ темнымъ мистицизмомъ. Часто слышали мы всѣ о немъ: «Достоевскій — больной человѣкъ!» Этимъ объясняютъ, оправдываютъ, а подчасъ и просто умаляютъ великаго писателя, всего чаще за недостаточнымъ пониманіемъ сокровищъ его богатѣйшей творческой работы. Да, Ѳедоръ Михайловичъ былъ дѣйствительно боленъ, боленъ не столько падучей и другими недугами, сколько своимъ огромнымъ геніемъ, своимъ необычайнымъ, особенно въ его время, идеализмомъ и, наконецъ, своимъ пламеннымъ исканіемъ Бога и возсоединенія съ нимъ. "Я неисправимый идеалистъ, « говоритъ онъ самъ про себя въ „Дневникѣ писателя“, „я ищу святынь, мое сердце ихъ жаждетъ, потому что я такъ созданъ, что не могу жить безъ святынь“. Сущность пройденной Ѳедоромъ Михайловичемъ дороги проф. Кирпичниковъ передаетъ въ слѣдующихъ выразительныхъ словахъ: „Онъ былъ религіозенъ въ дѣтствѣ и юности, прошелъ съ библіей каторгу и умеръ съ евангельскимъ текстомъ на устахъ“ (словарь Брокгауза).

Глубокій идеализмъ Достоевскаго обильно вылился въ его творчествѣ, но объ этомъ я поговорю, быть можетъ, когда-нибудь послѣ, здѣсь же остановился на общей характеристикѣ Ѳедора Михайловича лишь для того, чтобы хотя бѣгло отмѣтить ту основную особенность его натуры, которая наложила своеобразную печать на ту призму, въ которой онъ преломилъ два великихъ вопроса двухъ великихъ эпохъ: кто виноватъ и что дѣлать?

Во-первыхъ, какъ я уже отчасти говорилъ, — для Достоевскаго вопросъ „кто виноватъ?“ не ограничивался только лишь объясненіемъ униженія и оскорбленія, страданія и горя, какъ продуктовъ общественной жизни пореформенной Руси. Онъ не относился и не могъ относиться къ нимъ только, какъ къ явленіямъ общественнымъ; для этого Достоевскій черезчуръ далеко проникъ своимъ психологическимъ анализомъ въ самую глубь человѣческой души. Слишкомъ уже онъ былъ всегда захваченъ именно индивидуальнымъ характеромъ каждаго страданія, чтобы успокоиться на абстрактномъ созерцаніи его, какъ соціальнаго явленія. Надъ чуткой и впечатлительной душой художника властвовала жизнь во всей ея индивидуальной сложности, и, непосредственно отдаваясь ея „мучительски-мучительнымъ“ впечатлѣніямъ, онъ поневолѣ не могъ (не хотѣлъ или не умѣлъ — все равно) не разсматривать ее исключительно съ индивидуально-психологической точки зрѣнія. Затѣмъ, во-вторыхъ (что еще болѣе важно), вопросъ о виновности никогда не былъ для Достоевскаго только вопросомъ разума, жаждущаго объяснить и истолковать причины страданія людей. Вопросъ „кто виноватъ?“, какъ чисто объективный, теоретическій вопросъ причиннаго объясненія страданія, осложнялся у него практическимъ моментомъ, — моментомъ живой связи съ совѣстью и ея неумолкаемыми стонами. Проблема виновности срослась съ проблемой личной отвѣтственности и вотъ почему она получаетъ у Достоевскаго и его героевъ такую жгуче-страстную постановку. Этимъ же объясняется и та гигантская сложность рѣшенія этого вопроса Достоевскимъ. Здѣсь, можно сказать, — скрѣпляющій узелъ всего художественно-философскаго узора, сплетеннаго въ твореніяхъ великаго писателя.

Достоевскій съ одной стороны, какъ глубокій умъ, какъ своего рода психологъ-аналитикъ въ сферѣ художественнаго творчества, прекрасно показываетъ психологическую необходимость, прекрасно вскрываетъ причинную обусловленность изображаемаго имъ міра страданій, и здѣсь, оставаясь только на почвѣ того „эквилидовскаго ума“, о которомъ говоритъ Иванъ Карамазовъ въ бесѣдѣ съ Алешей, разсматриваетъ жизнь всецѣло подъ угломъ необходимости. Съ другой же стороны его нравственное сознаніе не перестаетъ подступать къ нему съ неотвязнымъ вопросомъ объ отвѣтственности, совѣсть его болитъ и требуетъ суда, возмездія и кары…

Какъ постараюсь я дальше показать, Достоевскій разсматривалъ вопросъ о виновности съ обѣихъ указанныхъ сторонъ.

Углубляясь своимъ „эквилидовскимъ умомъ“ въ нѣдра индивидуальной психологіи, влѣзая въ самую душу какъ жертвы, такъ и мучителя, Достоевскій постигалъ непреодолимое давленіе на мнимаго виновника безконечной психологической цѣпи причинно-обусловливающихъ звеньевъ, такъ сказать, вынуждающихъ виновника быть виновнымъ. Въ силу геніально-художественнаго проникновенія въ самую глубь психическихъ явленій психологъ-аналитикъ долженъ былъ послѣдовательно слагать „вину“ съ одного звена на другое, болѣе глубоко лежащее, съ этого еще дальше на третье и такъ далѣе въ безконечность до полнаго причиннаго оправданія всѣхъ и всегда. Лично-виновнаго съ этой точки зрѣнія не найти, потому что какъ разъ „личное“ -то тутъ и расплывается, сливаясь въ психологической обусловленности съ чѣмъ-то глубже лежащимъ и болѣе общимъ, такъ сказать, утопая во всеобщей необходимости. Такимъ образомъ получается, наоборотъ, отсутствіе виновности, именно какъ личной отвѣтственности: „О, по моему, по жалкому, земному эквилидовскому уму моему, говоритъ Иванъ Карамазовъ, — я знаю лишь то, что страданія есть, что виновныхъ нѣтъ, что все одно изъ другого выходитъ прямо и просто, что все течетъ и уравновѣшивается, но, — продолжаетъ онъ, — вѣдь это лишь эквилидовская дичь, вѣдь я знаю же это, вѣдь жить по ней я не могу согласиться. Что мнѣ въ томъ, что виновныхъ нѣтъ и что я это знаю — мнѣ надо возмездіе, иначе вѣдь я истреблю себя“.

Это выразительныя слова. Тутъ налицо оба момента, на которыхъ фиксируется творческая работа Достоевскаго, разрѣшая вопросъ о виновности. Оба момента — неотъемлемые элементы живого сознанія Достоевскаго, оба могуче и страстно работаютъ, ярко выливаясь въ вышеприведенныхъ словахъ Ивана Карамазова

Жажда личной отвѣтственности, ключемъ бьющая изъ приведенныхъ словъ Ивана Карамазова, безсильно упирается въ глухую стѣну эквилидовскаго ума, объявляя его дичью…

Иванъ Карамазовъ не находитъ исхода изъ противорѣчія, посмотримъ, гдѣ находитъ его Достоевскій.

Съ точки зрѣнія» «эквилидовскаго ума» Ивана, т.-е. съ точки зрѣнія психологическаго анализа Достоевскаго — «виновныхъ нѣтъ и онъ это знаетъ», знаетъ именно какъ объективный аналитикъ. Приходится, пожалуй, отъ поисковъ отказаться, а дѣло за ненахожденіемъ виновныхъ снять съ очереди. Такъ какъ понять все значитъ и простить все, то приходится, повидимому, остановиться на всепрощеніи; приходится войти въ положеніе грѣшника, проникнуться психологической необходимостью его грѣха и, «отпустивъ прегрѣшеніе», сказать: «иди и впредь не грѣши!»

И такъ, дѣйствительно, поступаетъ Достоевскій, поскольку стоитъ на почвѣ психологическаго анализа, — съ силой всепроникающаго пониманія онъ приходитъ къ всепрощенію, какъ бы устраняя совсѣмъ личную отвѣтственность. Такой именно смыслъ вложенъ имъ въ прекрасные образы неземной красоты, какими являются любимые типы Достоевскаго — князь Мышкинъ въ «Идіотѣ» и Алеша Карамазовъ въ «Братьяхъ Карамазовыхъ». Князь Мышкинъ и Алеша, это — высшее идеальное проявленіе апостольскаго смиренія и всепрощенія, это Божіе посланники, пришедые въ міръ Карамазовщины грѣшные спасти. Ихъ нравственное значеніе всецѣло опредѣляется словами Христа: «истинно, истинно говорю вамъ, если не будете, какъ дѣти, не внидете въ царствіе небесное». Ихъ девизъ и вмѣстѣ отвѣтъ на вопросъ «кто виноватъ?» — все понять, все простить, не карать, а миловать; Мышкинъ и Алеша — «чистые сердцемъ», они живой намекъ на жизнь иную, слабое мерцаніе отдаленнаго восхода Божественной зари… Старецъ Зосима еще ближе стоитъ къ Богу, не къ карающему Богу іудеевъ, а къ всепрощающему Христу. Этотъ Богъ, какъ всепрощающій разумъ, болѣе всего, кажется, гармонировалъ бы съ пониманіемъ жизни подъ угломъ психологической необходимости.

Но на принципѣ всепрощенія не успокоивается Достоевскій, жажда личной отвѣтственности не позволяетъ ему ограничиться формулой «все понять — все простить»… «Что мнѣ въ томъ, что виновныхъ нѣтъ, и я это знаю», говоритъ онъ устами Ивана. Изболѣвшая душа его слишкомъ оскорблена постояннымъ созерцаніемъ страданія униженныхъ и оскорбленныхъ, Его раздраженному чувству нужны возмездіе, кара, — нужно, непремѣнно нужно кого-нибудь лично завинить. Но кого?.. вотъ вопросъ. Сила психологическаго анализа и глубина проникновенія въ душу грѣшника мѣшаютъ найти лично-виновнаго. Унижающіе и оскорбляющіе, — если поглубже заглянуть въ ихъ душу, — сами оказываются униженными и оскорбленными, мучители — жертвой сложившихся условій жестокой жизни, изломавшей и исковеркавшей ихъ. Прекрасно понялъ это Н. К. Михайловскій. Въ посмертной статьѣ о Достоевскомъ вотъ что онъ пишетъ:

«Оглядываясь теперь на начало дѣятельности Достоевскаго, можно замѣтить, что и въ этомъ началѣ, при всемъ сочувствіи къ униженнымъ и оскорбленнымъ, онъ точно не находитъ унижающихъ и оскорбляющихъ. Это, можетъ быть, свидѣтельствуетъ объ очень тонкомъ пониманіи, о „проникновеніи“, какъ любилъ говорить покойникъ, въ самую суть жизни. Дѣйствительно, если общій порядокъ вещей родитъ и заставляетъ трепетать униженныхъ и оскорбленныхъ, такъ что же ужъ тутъ обрушиваться на какого-то глупаго большого чиновника, который даже совсѣмъ нечаянно оскорбилъ глупаго малаго чиновника? Можетъ быть, Достоевскій такъ и понималъ дѣло, рисуя намъ цѣлую портретную галлерею обиженнаго мелкаго люда. Но общій порядокъ вещей былъ для него неприкосновененъ по глубочайшимъ, можетъ быть, интимнѣйшимъ требованіямъ его ума и сердца, и потому онъ съ своей жаждой личной нравственной проповѣди остался, какъ ракъ на мели, если позволена будетъ въ настоящемъ случаѣ столь вульгарная поговорка. Куда ее было дѣвать, эту жажду морализировать, карать, поучать, будить совѣсть, прощать. Пока Достоевскій выбиралъ для своихъ повѣстей и романовъ темы изъ жизни мелкаго чиновника, лишь изрѣдка захватывая другія, болѣе или менѣе родственныя сферы, не могло особенно рѣзко обнаружиться противорѣчіе между уваженіемъ къ общему порядку вещей и признаніемъ его же главнымъ виновникомъ униженій и оскорбленій. Но съ теченіемъ времени, по мѣрѣ того какъ талантъ Достоевскаго росъ и опредѣлялся, по мѣрѣ того какъ его творческая сила охватывала и такъ называемые интеллигентные слои общества и народъ, — противорѣчіе должно было, такъ или иначе, разрѣшиться. Надо было, наконецъ, либо рѣшительно обвинить общій порядокъ, либо найти иныхъ виновныхъ личныхъ, съ которыми и поступить сообразно одному изъ трехъ вышеприведенныхъ рѣшеній. Достоевскій нашелъ виновныхъ…» (V т. 422 стр.).

Какъ поясняетъ дальше Михайловскій, находка эта состоитъ въ томъ, что виновность и отвѣтственность переносится у Достоевскаго на самую жертву, на самого измученнаго страдальца. «Кромѣ самихъ униженныхъ, значитъ, судить некого», говоритъ Михайловскій. Но выводъ этотъ надо выяснить точнѣе и показать, — что далѣе я и постараюсь сдѣлать, въ какомъ особенномъ смыслѣ нужно понимать этотъ выводъ, надо выяснить то своеобразное значеніе, которое придаетъ ему Достоевскій своей теоріей покаяннаго самообвиненія. Этого-то, къ несчастью, и не сдѣлалъ Н. К. Михайловскій. Ошибается онъ также въ своемъ объясненіи тѣхъ путей, которые привели Достоевскаго къ оправданію страданія. «Все влекло Достоевскаго, говоритъ онъ, къ апоѳозу страданія: и уваженіе къ общему порядку, и жажда личной проповѣди, и спеціальная жестокость таланта» (427 ст. V т.). Нѣтъ! Привело Достоевскаго къ этому «апоѳозу страданія» его покаянное настроеніе, изъ котораго необходимость «пострадать» вытекала, какъ неизбѣжное слѣдствіе.

Весьма важно не проглядѣть, какъ это сдѣлалъ въ своей во многихъ отношеніяхъ замѣчательной статьѣ Н. К. Михайловскій, что Достоевскимъ возводится въ культъ не всякое страданіе, далеко не всякое. Есть масса страданій, которыя въ глазахъ Достоевскаго не только не имѣютъ нравственной цѣны, но противъ которыхъ онъ самъ возставалъ со всею своею страстностью. Такія страданія лежатъ какъ бы внѣ созданнаго имъ культа страданія, и никакого отношенія къ упомянутому апоѳозу не имѣютъ. Разверните хотя бы «Дневникъ писателя» и вы на первомъ же шагу убѣдитесь въ этомъ! Особенно всюду и всегда возстаетъ онъ противъ страданій дѣтей — невозможно это не видѣть. Достаточно припомнить дѣло г. Кронеберга. Со всѣмъ пыломъ своего негодованія Достоевскій обрушивается здѣсь на адвоката г. Спасовича, защищавшаго истязателя-отца… Если такъ, то какія именно страданія Достоевскій возводилъ въ культъ, въ нравственный долгъ, въ своего рода задачу жизни?

Чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ, разсмотримъ подробнѣе теорію покаяннаго самообвиненія, вылившуюся во всемъ творчествѣ Достоевскаго, взятомъ въ цѣломъ; здѣсь и кроется рѣшеніе Достоевскимъ всю жизнь мучившихъ его недоумѣній: кто же виноватъ, съ кого спрашивать, кого завинить за всю огромность мірового страданія?

Достоевскій глубоко понялъ, что «эквилидовскимъ умомъ» не отыскать виновныхъ. Нѣтъ виновныхъ, не съ кого требовать расплаты и возмездія, остается все простить. Или могъ бы быть сдѣланъ другой выводъ, совершенно равносильный этому, собственно тотъ же самый, только вывернутый наизнанку. Вмѣсто всепрощенія провозгласить всеобвиненіе. На вопросъ «кто виноватъ?» вмѣсто отвѣта: «никто», дать отвѣтъ: «всѣ и всё». Все, т.-е. весь общій порядокъ въ цѣломъ и не только общій порядокъ, какъ соціальный строй, но весь огромный міръ — космосъ, все необъятное бытіе, словомъ — все. Детерминизмъ, какъ послѣдовательно проведенный принципъ необходимости всего сущаго, даетъ одинаковое право сдѣлать по желанію и тотъ и другой выводъ. Въ сущности, въ обоихъ случаяхъ одно и то же; не съ кого спрашивать, никто не виноватъ или всѣ виноваты, но нѣтъ личной отвѣтственности, нѣтъ возмездія — есть одна только эквилидовская дичь… «Вѣдь, когда всѣ огуломъ виноваты, значитъ порознь нѣтъ никого виновнаго», говоритъ онъ въ «Дневникѣ Писателя» (669 ст. V). Съ точки зрѣнія живого сознанія Достоевскаго, съ точки зрѣнія его изболѣвшей души все равно: и то, и другое — одинаково неуспокоительно… Онъ не смогъ бы помириться на всеобвиненіи, какъ не помирился на всепрощеніи; истерзанный и раздраженный непрестаннымъ созерцаніемъ проходящаго передъ его глазами страданія, онъ требуетъ кары, возмездія и расплаты. А все это приложимо только къ личному «я»; съ всеобщей міровой необходимости нелѣпо взыскивать; она нѣма, холодна и безучастна.

(Она) какъ вѣтеръ и волна

Безъ гнѣва и безъ страсти губитъ.

Душа въ ней тайною полна,

И сердце никого не любитъ…

И вотъ, дѣйствительно, уставъ искать лично виновнаго, недоумѣвая съ кого спрашивать за все то, что творится въ мірѣ, Достоевскій взваливаетъ, наконецъ, всю отвѣтственность за огромность мірового страданія на совѣсть самого страдальца (но замѣтьте), именно на того страдальца, который мучается страшнымъ вопросомъ «кто виноватъ?», на его собственное сознаніе, охваченное неутолимой мучительной жаждой отыскать лично виновнаго.

Это художественно развертывается въ томъ покаянномъ чувствѣ, которое дерзновенно отвергаетъ Иванъ Карамазовъ, учиняя свой «бунтъ».

«Ну, такъ представь же себѣ, говоритъ Иванъ, въ бесѣдѣ съ Алешей, что въ окончательномъ результатѣ я міра этого Божьяго не принимаю, и хоть знаю, что онъ существуетъ, но не допускаю его вовсе. Я не Бола не принимаю, пойми ты это, я міра имъ созданнаго, міра-то Божьяго не принимаю, и не могу согласиться принять!»

Достоевскій явно не сочувствуетъ этому; не даромъ Алеша, по общему признанію критики, носитель симпатій автора, называетъ это «бунтомъ». Это, по существу, такой же бунтъ, какой учиняетъ Раскольниковъ въ «Преступленіи и Наказаніи», осмѣлившись «преступить». Только «бунтъ» Ивана — чисто отвлеченнаго характера, пока его идеи не оплодотворяютъ сознанія Смердякова.

«Ты мнѣ объяснишь, для чего „міра не принимаешь?“ проситъ Алеша брата. И вотъ Иванъ излагаетъ брату философское обоснованіе своего „бунта“. Онъ говоритъ: „я хотѣлъ заговорить о страданіяхъ вообще, но лучше уже остановлюсь на страданіяхъ однихъ дѣтей. Это уменьшитъ размѣры моей аргументаціи разъ въ десять, но лучше уже на однихъ дѣтяхъ…“ И вотъ онъ рисуетъ передъ Алешей цѣлый рядъ дѣтскихъ мученій: дѣвочка, истязуемая просвѣщенными родителями, мальчикъ, затравленный собаками, швейцарецъ Ришау, которому его „братья во Христѣ“ рубятъ голову въ виду сошедшей на него „благодати“ и т. д. Это цѣлая галлерея, ужасная галлерея мученія и мучительства. Но вѣдь „я взялъ однихъ дѣточекъ, чтобы очевиднѣе было, поясняетъ Иванъ, объ остальныхъ слезахъ человѣческихъ, которыми пропитана вся земля отъ коры до центра — я уже ни слова не говорю, я тему мою нарочно съузилъ“. Страданія дѣтей, такимъ образомъ, являются у Ивана Карамазова какъ бы только олицетвореніемъ, наиболѣе выпуклымъ и яркимъ воплощеніемъ всей огромности муки и обиды земной. Это своего рода „символъ“, такой же по смыслу, какъ плачущее „дитё“, приснившееся Митѣ Карамазову, когда во время слѣдствія онъ уснулъ усталый. Но объ этомъ „дитё“ послѣ… И вотъ на этой огромности неотомщенныхъ, неоправданныхъ ничѣмъ страданій Иванъ Карамазовъ и основываетъ свой „бунтъ“. Ивану нужно возмездіе.

„И возмездіе не въ безконечности гдѣ-нибудь и когда-нибудь, а здѣсь уже на землѣ, и чтобъ я его самъ увидѣлъ. Я вѣровалъ, я хочу самъ и видѣть, а если къ тому часу буду уже мертвъ, то пусть воскресятъ меня, ибо если все безъ меня произойдетъ, то будетъ слишкомъ обидно. Не для того же я страдалъ, чтобы собой, злодѣйствами и страданіями моими унавозить кому-то будущую гармонію. Я хочу видѣть своими глазами какъ лань ляжетъ подлѣ льва и какъ зарѣзанный встанетъ и обнимется съ убившимъ его. Я хочу быть тутъ, когда всѣ вдругъ узнаютъ для чего такъ было. На этомъ желаніи зиждутся всѣ религіи на землѣ, а я вѣрую. Но вотъ, однакоже, дѣтки, и что я съ ними стану тогда дѣлать? Это вопросъ, который я не могу рѣшить. Въ сотый разъ повторяю, — вопросовъ множество, но я взялъ однихъ дѣтокъ, потому что тутъ неотразимо ясно то, что мнѣ надо сказать. Слушай: если всѣ должны страдать, чтобы страданіемъ купить вѣчную гармонію, то при чемъ тутъ дѣти, скажи мнѣ, пожалуйста? Совсѣмъ непонятно, для чего должны были страдать и они, и зачѣмъ имъ покупать страданіями гармонію? Для чего они-то тоже попали въ матеріалъ и унавозили собою для кого-то будущую гармонію? Солидарность въ грѣхѣ между людьми я понимаю, понимаю солидарность и въ возмездіи, но не съ дѣтками же солидарность въ грѣхѣ, и если правда въ самомъ дѣлѣ въ томъ, что и они солидарны съ отцами ихъ во всѣхъ злодѣйствахъ отцовъ, то ужъ, конечно, правда эта не отъ міра сего и мнѣ непонятна“.

И Иванъ не хочетъ гармоніи, онъ не принимаетъ міра, не можетъ и не въ правѣ простить; не искупитъ, по его мнѣнію, обѣтованная гармонія страданій, „хотя бы одного замученнаго ребенка“. Не только онъ, но никто, думается ему, не въ правѣ простить…

„Есть ли во всемъ мірѣ существо, которое могло бы и имѣло право простить, — спрашиваетъ далѣе Иванъ, — не хочу гармоніи, изъ-за любви къ человѣчеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданіями неотомщенными. Лучше ужъ я останусь при неотомщенномъ страданіи моемъ и неутоленномъ негодованіи моемъ, хотя бы я былъ и не правъ. Да и слишкомъ дорого оцѣнили гармонію, не по карману нашему вовсе столько платить за входъ. А потому свой билетъ на входъ спѣшу возвратить обратно. И если только я честный человѣкъ, то обязанъ возвратить его какъ можно заранѣе. Это и дѣлаю. Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билетъ Ему почтительнѣйше возвращаю“.

Достоевскій устами Алеши называетъ это — „бунтомъ“. Алеша указываетъ брату на Христа, какъ на существо единое и безгрѣшное, которое „могло и имѣло бы право простить“. На это Иванъ отвѣчаетъ поэмой о Великомъ Инквизиторѣ. Я не буду здѣсь излагать этой прекрасной поэтической фантазіи. Въ ней Иванъ Карамазовъ склоняется къ іезуитскому католицизму, хотя идея католицизма имъ истолкована посвоему и крайне возвеличена. Любопытно отмѣтить, что ничто въ произведеніяхъ Достоевскаго не вызвало столько споровъ и разнорѣчій, ничто не понималось такъ извращенно и такъ тенденціозно, какъ эта поэма. Одинъ изъ критиковъ „Братьевъ Карамазовыхъ“, г. Андріевскій справедливо замѣчаетъ по поводу ея. „Вотъ лучшій примѣръ одной изъ тѣхъ странностей, которыя во множествѣ разсѣяны въ произведеніяхъ Достоевскаго. На чьей сторонѣ авторъ? На сторонѣ Христа или на сторонѣ великаго инквизитора? Что имѣла въ виду доказать поэма: несомнѣнную божественность ученія Христа и кощунственныя передѣлки его земныхъ преемниковъ — или, наоборотъ, — пагубную фантастичность Христова ученія и глубокое человѣколюбіе земныхъ пастырей? Тонкая ли защита церковной политики или смѣлое разоблаченіе ея дерзостей“ (53). И въ самомъ дѣлѣ, на всемъ протяженіи разсказа взволнованный читатель не знаетъ, — кто же побѣдилъ, Христосъ или Инквизиторъ? Самъ Иванъ, если и не хочеть „ѣхать туда (въ Римъ), чтобы примкнуть къ іезуитамъ“, то явно сочувствуетъ герою своей поэмы. Онъ прямо говоритъ про вымышленный образъ своего страдальца-инквизитора: „я твердо вѣрю, что этотъ единый человѣкъ и не оскудѣвалъ никогда между стоящими во главѣ движенія“. Но съ точки зрѣнія самого Достоевскаго и Иванъ Карамазовъ, и Великій Инквизиторъ — оба бунтовщики, и оба, какъ вѣрно на сей разъ отмѣтилъ это г. Волынскій, „не могутъ выдержать собственнаго бунта“. „Для великаго инквизитора, какъ и для Ивана Карамазова, говоритъ Волынскій, нѣтъ ни Бога, ни міра, а есть только благородныя фикціи религіи, заволакивающія оскорбительную пустоту жизни очаровательными обманами“, Концомъ поэмы Достоевскій явно показываетъ, что побѣда осталась на сторонѣ Христа, хотя Иванъ, быть можетъ, и не хотѣлъ бы этого. Когда онъ закончилъ поэму безмолвно-властнымъ поцѣлуемъ Христа, поцѣлуемъ, противъ котораго старикъ-инквизиторъ не можетъ устоять и освобождаетъ великаго узника, Алеша съ затаеннымъ интересомъ спрашиваетъ брата: „а старикъ?..“ — „Поцѣлуй горитъ на его сердцѣ, но старикъ остается при прежней идеѣ“, отвѣчаетъ тотъ.

Но какъ бы то ни было Иванъ Карамазовъ, какъ показываетъ и дальнѣйшее развитіе трагической судьбы его въ романѣ, не выдерживаетъ имъ же самимъ учиненнаго бунта.

Самъ Достоевскій принимаетъ не только Бога, онъ принимаетъ и „міръ его, міръ Божій“. Онъ глубоко понимаетъ, что для высшаго существа, для Бога необходимо всепрощеніе, Христосъ, на котораго ссылается Алеша, дѣйствительно, могъ бы и имѣлъ право отпустить за все. „Все понять, все простить“ только онъ одинъ въ состояніи. Прощаетъ Христосъ даже и великому инквизитору, поправшему его и святымъ его именемъ поработившему людей. Нѣтъ границъ его кротости, смиренію и прощенію; Христосъ воистину все понимаетъ, потому что все выстрадалъ.

Какъ я уже говорилъ, слабымъ намекомъ на него, земнымъ отраженіемъ, созданнымъ по его образу и подобію, является „ранній человѣколюбецъ“ — Алеша. Но Алеша все еще остается человѣкомъ, вполнѣ до идеала всепрощенія онъ не возвысился. Когда послѣ своего разсказа о томъ, какъ нѣкій генералъ затравилъ крѣпостного мальчика собаками на глазахъ матери, Иванъ искушаетъ брата: „Ну, что же его? разстрѣлять? Для удовлетворенія нравственнаго чувства разстрѣлять? Говори, Алешка!“

— „Разстрѣлять!“ — тихо проговорилъ Алеша, съ блѣдною, перекосившеюся какою-то улыбкой, поднявъ взоръ на брата.

— „Браво!“ — завопилъ Иванъ въ какомъ-то восторгѣ… — ужъ коли ты сказалъ, значитъ… Ай-да, схимникъ! Такъ вотъ какой у тебя бѣсенокъ въ сердцѣ сидитъ, Алеша Карамазовъ!

— „Я сказалъ нелѣпость, но…“

— „То-то и есть, что но… — кричитъ Иванъ. — Знай, послушникъ, что нелѣпости очень нужны на землѣ“.