Стихотворения (Преширн; Корш) — ДО

СТИХОТВОРЕНІЯ ФРАНЦА ПРЕШИРНА.

Со словѣнскаго и нѣмецкаго подлинниковъ

ПЕРЕВЕЛЪ Ѳ. Коршъ.

Москва.

Типографія Г. Лисснера и А. Гешеля, преемн. Э. ЛИССНЕРА и Ю. РОМАНА.

Воздвиженка, Крестовоздвиж. пер., д. Лисснера.

1901.

ПРЕДИСЛОВІЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

Такъ, творчествомъ занять, Всѣмъ чуждый, поэтъ Но смерти возстаютъ Во славѣ на свѣтъ. Преширнъ, «Пѣсни» 12 cm. 29—32.

I.

20 ноября (3 декабря н. ст.) текущаго года исполняется ровно сто лѣтъ со дня рожденія Преширна, лучшаго изъ словѣнскихъ и одного изъ лучшихъ славянскихъ поэтовъ вообще.

Такъ какъ предлагаемый переводъ его стихотвореній, въ качествѣ юбилейнаго дара въ память и честь тому, кѣмъ могутъ гордиться всѣ славяне, разсчитанъ не на ученыхъ славистовъ, а на любителей поэзіи, независимо отъ круга ихъ познаній и занятій, переводчикъ счелъ своимъ долгомъ облегчить по мѣрѣ силъ пониманіе своего труда читателямъ не только посредствомъ примѣчаній при текстѣ, но также путемъ предварительнаго сообщенія нѣкоторыхъ свѣдѣній о поэтѣ, объ окружавшей его средѣ и объ его произведеніяхъ.

Словѣнцы, иначе словинцы, которыхъ теперь насчитывается около 1½ милліона, принадлежатъ къ юго-славянской вѣтви, къ которой относятся также сербо-хорваты, болгары и то племя, которое говорило на церковно-славянскомъ языкѣ. Словѣнцы живутъ въ юго-западной части Австріи и въ сѣверо-восточномъ углу Италіи, а именно въ Крайнѣ (Верхней, т.-е. горной, Нижней, т.-е. равнинной, и Внутренней, орографически менѣе опредѣленной, откуда дѣленіе жителей на горенцевъ и доленцевъ), Хорутаніи, Штиріи, Истріи, юго-западной Венгріи и во Фріулѣ (резьяне). Но и въ этихъ мѣстностяхъ они отчасти перемѣшаны съ нѣмцами, мадьярами и итальянцами, не говоря уже о хорватахъ. Особенно крѣпко засѣли нѣмцы въ главномъ городѣ Штиріи, Градцѣ (по-нѣмецки Gratz), съ его университетомъ. Плотнѣе всего словѣнское населеніе въ Крайнѣ, главный городъ которой, Любляна (по-нѣмецки Laibach), представляетъ собою средоточіе умственной дѣятельности и гражданственности словѣнцевъ.

Въ Крайнѣ, именно въ Верхней, родился и Францъ Ксаверій Преширнъ (France Ksaverij Prešérin, какъ онъ писалъ самъ, или Prešeren, Preširen, какъ пишутъ его Фамилію теперь, произнося ее также двояко — съ é или съ і въ среднемъ слогѣ). Родомъ онъ былъ крестьянинъ изъ горенскаго села Вербы (Vrba). Красоты его родного края, прелестнѣйшаго уголка всей словѣнской земли, воспѣты имъ въ поэмѣ «Крещеніе при Савицѣ» (ст. 33—40). Семья Преширновъ состояла изъ отца (Симона, прозвищемъ Рыбака), матери, пяти дочерей и трехъ сыновей; изъ нихъ двѣ дочери были старше Франца, а два сына моложе его. Такъ какъ мать знала по-нѣмецки, Францъ познакомился съ этимъ языкомъ, вѣроятно, еще дома. Благодаря денежной помощи своего дѣда (брата матери отца), Іосифа Преширна, священника въ Нижней Крайнѣ, онъ поступилъ семи лѣтъ въ народную школу въ мѣстечкѣ Рыбницѣ, верстахъ въ 35 на ю.-в. отъ Любляны. Такимъ образомъ Преширнъ и по происхожденію и по первоначальному образованію — чистый горенецъ, и притомъ стоявшій близко къ народу. То и другое отразилось на его творчествѣ: въ языкѣ — значительной примѣсью горскихъ словъ, грамматическихъ формъ и особенностями горскаго выговора, которыми объясняются у него нѣкоторыя ударенія и риѳмы, но также глубокимъ знаніемъ народной рѣчи во всѣхъ ея оттѣнкахъ — отъ трогательной нѣжности (въ лирикѣ) до грубоватаго юмора съ весьма крупной солью (въ сатирѣ), а въ содержаніи — любовью къ народнымъ формамъ поэзіи и реализмомъ изображенія, не тѣмъ вымученнымъ, искусственнымъ и потому преувеличеннымъ и умышленно грязнымъ, который теперь встрѣчается въ литературахъ романскихъ народовъ и заклейменъ еще въ древности Гораціевымъ «incredulus odi» (возмущаюсь, не вѣря), а тѣмъ здоровымъ, естественнымъ, состоящимъ въ вѣрности тому, что есть, а не тому, что бываетъ, который свойственъ особенно славянамъ и нашелъ себѣ превосходное выраженіе не только у русскихъ, но и у поляковъ, при всей ихъ наклонности къ мистицизму и фантастичности.

Любознательность, соединенная съ необыкновенными способностями, которыя Преширнъ обнаружилъ уже въ сельскомъ училищѣ, искушала его, какъ «хитрая змѣя» (см. сонетъ 21), къ пріобщенію высшей наукѣ, и вотъ въ 1811 г. онъ поступилъ въ Люблянскую гимназію. Несмотря на недостатокъ времени, значительную часть котораго онъ долженъ былъ посвящать урокамъ для добыванія средствъ къ жизни, онъ и тамъ шелъ однимъ изъ первыхъ. По окончаніи курса въ гимназіи, онъ отправился въ 1822 г. въ Вѣну для занятія юридическими науками. Выборъ этой спеціальности былъ обусловленъ, вѣроятно, тою же заботой о хлѣбѣ насущномъ. А пока онъ еще пріобрѣталъ тѣ познанія, изъ которыхъ разсчитывалъ извлечь со временемъ матеріальную пользу, онъ и въ Вѣнѣ долженъ былъ поддерживать свое существованіе уроками латинскаго и греческаго языковъ. На этотъ разъ обученіе молодежи повлекло къ знакомству, которое внесло имя словѣнца Преширна въ исторію нѣмецкой литературы: между его учениками въ Клинковстрёмовомъ институтѣ оказался люблянскій нѣмецъ, Антонъ Александръ графъ Ауэрснергъ, впослѣдствіи весьма извѣстный нѣмецкій поэтъ, писавшій подъ псевдонимомъ Анастасія Грюна (Зеленца, какъ перевелъ Преширнъ въ заглавіи своей мастерской передачи его стихотворенія «Три желанія»). Такъ какъ разница въ годахъ между ученикомъ и учителемъ не достигала шести лѣтъ (графъ Ауэрспергъ родился 31 марта = 12 апрѣля 1806), взаимныя отношенія двухъ земляковъ, при одинаковости наклонностей, скоро перешли въ дружбу, которая, правда, по различію условій жизни того и другого поддерживалась позже лишь издали и, кажется, довольно слабо, однако по смерти учителя была увѣковѣчена благодарнымъ ученикомъ въ стихотвореніи въ память Преширна (Nachruf an Preschiren). Уже въ то время Преширнъ писалъ стихи по-нѣмецки и, конечно, по-словѣнски, но изъ нихъ обнародовано было тогда же лишь одно, «Дѣвицамъ», появившееся одновременно въ словѣнскомъ подлинникѣ и въ нѣмецкомъ переводѣ автора въ 1827 г. въ люблянскомъ нѣмецкомъ «Иллирійскомъ Листкѣ».

Вѣнѣ же былъ Преширнъ обязанъ и другимъ знакомствомъ, также самымъ дружескимъ, но противоположнымъ первому по распредѣленію ролей: этотъ другъ былъ извѣстный чешскій филологъ, поэтъ и патріота Францъ-Ладиславъ Челаковскій (1799—1852), который оказалъ сильное вліяніе на молодого Преширна, ознакомивъ его на мѣстѣ, въ Прагѣ, куда свозилъ его на вакаціяхъ, съ тогдашнимъ движеніемъ чеховъ во имя подъема народнаго духа и на пользу сближенія съ прочими славянами на почвѣ науки и дѣятельнаго сочувствія между соплеменниками. Что проповѣдь Челаковскаго не пропала въ этомъ случаѣ даромъ, тому очевиднымъ доказательствомъ служатъ многія стихотворенія Преширна изъ разныхъ эпохъ его жизни. Челаковскій, какъ поэтъ, первый изъ славянъ оцѣнилъ Преширново дарованіе, а Преширнъ до конца жизни сохранилъ почтительное отношеніе не только къ Челаковскому, но и къ чехамъ вообще, что засвидѣтельствовалъ — правда, вскользь — отзывомъ «ученика» въ сатирѣ «Новая литературная школа». Благодаря чехамъ, Преширнъ ознакомился съ трудами отца славянской филологіи, Іосиѳа Добровскаго, (1753—1823), въ которомъ признавалъ своего учителя и знаменитый славистъ изъ Преишрновыхъ земляковъ, Варѳоломей Копытарь (1780—1844), строгій судья первыхъ его поэтическихъ опытовъ, посовѣтовавшій ему отложить ихъ на время въ сторону. Изъ того же источника Преширнъ заимствовалъ, вѣроятно, свои познанія по другимъ славянскимъ языкамъ. Насколько онъ былъ силенъ въ нихъ, судить трудно, но во всякомъ случаѣ онъ сумѣлъ въ 1837 г. перевести съ польскаго (почему-то на нѣмецкій языкъ) стихотворенія Мицкевича «Покорность судьбѣ» (Rezignacya) и Корытка «Люблянскимъ красавицамъ», не считая замѣчаній «ученика» въ той же сатирѣ объ иноязычныхъ примѣсяхъ у сербовъ, русскихъ, поляковъ и чеховъ. Возможно, что Корытко, сосланный въ 30-хъ годахъ изъ Галиціи въ Любляну и тамъ сблизившійся съ Преширномъ, помогалъ ему въ этихъ двухъ переводахъ.

Въ 1828 г. Преширнъ пріобрѣлъ степень доктора правъ и причислился въ Люблянѣ къ прокуратурѣ въ качествѣ практиканта, не получающаго вознагражденія. Не добившись платной должности, онъ въ 1831 г. вышелъ въ отставку. Это была первая и послѣдняя его попытка на поприщѣ казенной службы. Можетъ-быть, въ поискахъ за мѣстомъ, онъ попалъ въ слѣдующемъ году въ Цѣловецъ (Klagenfurt), гдѣ вошелъ въ близкія сношенія съ двумя литераторами — священниками Урбаномъ Ярникомъ и Антономъ Сломшекомъ, впослѣдствіи епископомъ. Около того же времени онъ выдержалъ испытаніе на присяжнаго повѣреннаго, послѣ чего, уже снова въ Люблянѣ, его землякъ-пріятель, докторъ Хробатъ, предложилъ ему въ своей адвокатской конторѣ мѣсто письмоводителя. Хробатъ, высоко цѣня Преширна, такъ хорошо умѣлъ ладить со своимъ чудаковатымъ подчиненнымъ, къ тому же не очень уживчивымъ, что могъ не только держать его у себя на службѣ нѣсколько лѣтъ, но даже извлечь значительную пользу своему дѣлу изъ его выдающихся способностей.

Къ этому времени, именно къ 1830 г., относится рѣшительное выступленіе Преширна на писательское поприще. Исторія словѣнской искусственной поэзіи въ связи съ разработкой языка состоитъ приблизительно въ слѣдующемъ.

До XIX в. словѣнская интеллигенція говорила и писала почти только по-нѣмецки. Словѣнская письменность за это время, впрочемъ очень скудная, находилась въ рукахъ духовенства, которое, стоя близко къ народу, не забывало родного языка и старалось на немъ поучать народъ устно и письменно. Такимъ составомъ писателей и читателей опредѣляются и содержаніе и форма тогдашней словѣнской литературы: это были молитвы, разсказы изъ священной исторіи, нравоучительныя повѣствованія и размышленія въ прозѣ и отчистивъ стихахъ, также популярныя сочиненія по сельскому хозяйству, лѣчебники и т. п. книжки, чисто прикладныя, написанныя на простонародномъ языкѣ по говору той мѣстности, въ которой проповѣдывало данное духовное лицо. Между духовными были люди, искренне преданные своей народности и языку и по мѣрѣ силъ и умѣнья отстаивавшіе ихъ отъ нѣмецкаго вліянія. Этимъ «родолюбьемъ», какъ выражаются словѣнцы, въ значительной степени объясняется могущество тамошняго духовенства среди народа. При обособленности дѣйствій каждаго сельскаго священника и при низменности духовнаго уровня ихъ паствы образованіе единаго письменнаго языка, годнаго для выраженія всевозможныхъ отвлеченныхъ и культурныхъ понятій, было немыслимо, какъ и развитіе разнообразной и умственно свободной литературы. А между тѣмъ духовенство считало родную письменность, и не безъ причины, своимъ созданіемъ и потому своею собственностью. Отсюда понятно, почему не малая часть его впослѣдствіи отнеслась къ переходу литературы въ свѣтскія руки и къ новому, болѣе или менѣе искусственному, языку далеко не дружелюбно, особенно духовныя лица янсенистскаго направленія, отличавшагося преувеличенной строгостью по части нравственности.

Первымъ самостоятельнымъ поэтомъ словѣнцевъ былъ Валентинъ Водникъ (1758—1819), по общественному положенію священникъ и директоръ училищъ въ Крайнѣ и въ Приморьѣ, по призванію — литераторъ и филологъ, знаменитый и до сихъ поръ не только своимъ значеніемъ въ родной письменности, но и глубоко прочувствованнымъ поэтическимъ привѣтомъ Наполеону за его попытку созданія новой, относительно свободной, Иллиріи, въ составъ которой должны были войти и словѣнскія земли (1809). Каковы бы ни были слабыя стороны Водника, онъ возбудилъ интересъ къ поэтическому творчеству народномъ языкѣ, что имѣло тѣмъ болѣе важныя послѣдствія, что почти совпало по времени съ духовнымъ возрожденіемъ прочихъ австрійскихъ славишь, и даже указалъ тѣ три образца, которыхъ держалось большинство послѣдующихъ словѣнскихъ поэтовъ: прежде всего — поэзію народную, потомъ — древне-классическую и нѣмецкую (ср. его «Мой памятникъ», ст. 21—24). Онъ же установилъ въ общемъ и стихотворныя формы. Объ авторитетности его еще въ 30-хъ годахъ можно заключить хоть бы изъ послѣдней «газели» Преширна. Его памяти посвящены Преширномъ сочувственная «пѣсня» 12 и добродушная «эпиграмма» 12, напоминающая совсѣмъ недобродушный отзывъ о немъ Копытаря: «краснощекій, упитанный попикъ».

Въ началѣ XIX в. вмѣстѣ съ интересомъ къ литературѣ между словѣнцами пробудился интересъ къ языку, замѣтный впрочемъ еще съ конца XVIII в.: Копытарь еще въ 1808 г. составилъ словѣнскую грамматику на научной (по-тогдашнему) основѣ, а въ 20-хъ годахъ Петръ Дайнко (Danjko) и Францъ Метелко, также авторы грамматикъ (1825 и 1830 гг.), пытались преобразовать, каждый по-своему, словѣнское правописаніе, остававшееся безъ измѣненія со временъ Адама Бохорича, автора первой грамматики словѣнскаго языка (1584 г.). Возгорѣлась «азбучная война», въ которой принялъ участіе и Преширнъ сонетомъ 18.

Что касается чисто литературнаго движенія, то въ немъ не послѣднее мѣсто занимали двое Преширновыхъ друзей, Матвѣй Чопъ и Андрей Смоле (Smole род. Smoléta, т.-е., по-русской Фонетикѣ, Смоля, род. Смоляти). Первый, другъ Преширна съ отрочества, обладавшій обширными познаніями по части языковъ и литературы, особенно поэтической (см. у Преширна въ «Разныхъ стихотвореніяхъ» 2, въ посмертныхъ 11, въ нѣмецкихъ 5), имѣлъ сильное вліяніе на Преширна особенно тѣмъ, что понакомилъ его съ итальянской поэзіей и, можетъ-быть, также съ испанской, изъ которыхъ онъ и заимствовалъ стихотворныя формы сонета, терцина, октавы, глоссы и романса (о чемъ см. ниже), бывшія въ то время въ ходу у нѣмецкихъ романтиковъ, вліяніе которыхъ на Преширна сказалось и въ отдѣлѣ «Баллады и романсы», гдѣ онъ помѣстилъ между прочимъ свой поистинѣ художественный переводъ Бюргеровой «Леноры». Кружокъ литераторовъ, примыкавшихъ къ Чопу, стараясь о соединеніи писательскихъ силъ, пришелъ къ мысли объ изданіи журнала. Осуществителемъ ея явился Михаилъ Кастелецъ въ своей «Крайневой Пчелкѣ» (Kranjska Čebélica или, по тогдашнему правописанію, Zhbeliza), первая книжка которой вышла въ 1830 г. Преширнъ привѣтствовалъ это событіе сонетомъ, полнымъ надеждъ и благодарности Кастельцу (см. въ посмертныхъ 9), и значительно содѣйствовалъ успѣху новаго изданія, помѣщая въ немъ свои стихотворенія. О первыхъ четырехъ книжкахъ «Пчелки», какъ о складѣ родной поэзіи, онъ говоритъ во второй строфѣ своей глоссы (Разныя стих. 6). Однако здѣсь его ждали разочарованія: съ одной стороны, Кастелецъ оказался — по крайней мѣрѣ, въ глазахъ Преширна — не совсѣмъ на высотѣ своей задачи, да и сотрудники его по стихотворной части нерѣдко грѣшили то въ формѣ, то въ содержаніи, что вызывало болѣе или менѣе рѣзкія насмѣшки поэта (см. эпиграммы 4, 5, 6, 7, 8 и 11); съ другой стороны, собственныя стихотворенія Преширна навлекали на себя осужденія, преимущественно отъ литературныхъ старовѣровъ, смотрѣвшихъ враждебно на вводимыя имъ въ отечественную поэзію новыя формы и находившихъ какъ эти нововведенія, такъ и содержаніе его произведеній, по большей части эротическихъ, безнравственными. Выли, повидимому, и такіе критики, которые находили, что лучше было бы ему писать по-нѣмецки, какъ нѣкоторые другіе словѣнцы (ср. «Сонетный вѣнокъ» 6, въ посмертныхъ 9, особенно въ нѣмецкихъ 4). На эти обвиненія Преширнъ откликался не разъ, и на двухъ языкахъ (см. «Разныя стихотворенія» 3, гдѣ нападки литератора направлены именно на тѣ роды поэзіи, которые Преширнъ старался привить на словѣнской почвѣ, не исключая трагедіи, о чемъ ниже; также «Газели» 7, нѣм. 1, I—III и, можетъ-быть, «Пѣсни» 17 и «Баллады и романсы» 12). Не одобрилъ его и Колытарь, авторитетъ котораго онъ признавалъ въ дѣлѣ языка (эпигр. 18), но не поэзіи (ср. сонетъ 20). Самоувѣренность этого ученаго отмѣчена также въ эпиграммѣ 17. Но онъ притѣснялъ Преширна и «Пчелку», между прочимъ, также въ качествѣ главнаго цензора въ Вѣнѣ, откуда злосчастный журналъ отсылался на просмотръ послѣ придирчивой рецензіи люблянскаго цензора, каноника Паушка, «ограниченнѣйшаго янсениста», какъ его называетъ Преширнъ въ письмѣ къ Челаковскому 1833 г., и послѣ критики Чопа, по мнѣнію Паушка, слишкомъ слабой. Эти цензурныя преслѣдованія кончились тѣмъ, что въ 1833 г. послѣ четвертой книжки «Пчелка» прекратилась до 1848 г., и Преширну осталось удовольствоваться «Иллирійскимъ Листкомъ», гдѣ онъ иногда и прежде помѣщалъ свои стихотворенія. Огорчало Преширна и равнодушіе большинства словѣнцевъ къ поэзіи вообще (см. «Разныя стихотворенія» 6 и «Сонеты» 7 VII), а еще болѣе — къ родному краю и своей народности (см. «Сонеты» 7 VIII и 7 IX), которымъ онъ былъ преданъ всею душою. Тѣмъ сильнѣе раздражили его такъ называемые иллирійцы, желавшіе объединенія всей наполеоновской Иллиріи въ отношеніи письменнаго языка, при чемъ словѣнцы, по ихъ мнѣнію, должны были отказаться отъ своей литературной самостоятельности въ пользу хорватовъ, какъ болѣе многочисленныхъ. Во главѣ этого направленія стоялъ кайкавецъ (хорватъ) Людевитъ Гай (1809—1872), который съ 1834 г. началъ проводить его въ основанномъ имъ журналѣ «Хорватскія Вѣдомости» (Novine Horvatzke), переименованномъ имъ въ 1836 г. въ «Иллирскую Денницу» (Danica Ilirska), гдѣ онъ употреблялъ искусственный языкъ, «иллирскій», на далматинской (дубровницкой) основѣ и мало-по-малу ввелъ чешское правописаніе, принятое теперь одинаково какъ хорватами, такъ и словѣнцами. Особенно чувствителенъ былъ для Преширна переходъ его друга, даровитаго словѣнскаго поэта Станка Враза (1810—1851), къ хорватамъ. И Гаю за его языкъ и Вразу за его измѣну досталось отъ Преширна въ двухъ язвительныхъ эпиграммахъ 19 и 21. Не забудемъ и Преширновыхъ неудачъ по службѣ: четыре раза добивался онъ казеннаго мѣста и всѣ четыре раза получалъ отказъ, — вѣроятно, за вольнодумство, которое приписывалось ему многими. Къ этимъ причинамъ недовольства условіями жизни и ближними присоединялось и служило имъ удобной почвою то живое представленіе идеала и невольное исканіе его воплощенія во внѣшнемъ мірѣ, о которомъ обстоятельно и краснорѣчиво говоритъ Іосифъ Стритарь въ своей статьѣ о Преширновомъ творчествѣ, помѣщенной впереди изданія 1866 г. Разочарованіе Преширна въ этомъ направленіи, относящееся уже ко всему роду человѣческому, копилось и росло, конечно, съ годами, но въ 1833 г. случилось одно событіе, которое, хотя, можетъ-быть, само по себѣ и не было безусловной причиной его послѣдующаго пессимистическаго міросозерцанія, т.-е. едва ли имѣло такое важное значеніе въ жизни поэта, что, если бы дѣло пошло иначе, онъ оказался бы пѣвцомъ жизненныхъ радостей, но въ его глазахъ было какъ бы поворотнымъ пунктомъ въ развитіи его отношенія къ міру, людямъ и человѣческой участи или послѣднею каплей, переполнившей чашу его разочарованія. То была несчастная любовь, о которой Стритарь говоритъ именно въ указанномъ смыслѣ, что «то былъ бы ребяческій вопросъ, что было бы, вели бы Преширнова любовь была услышана». Предметомъ этой любви была дочь люблянскаго купца Примца, Юлія. Есть преданіе, что Преширнъ влюбился въ нее еще гимназистомъ, когда давалъ ей уроки. Но это извѣстіе находится въ такомъ рѣзкомъ противорѣчіи съ показаніями самого Преширна, что свидѣтельствуетъ только о томъ, какъ мало словѣнцы знали своего лучшаго поэта. Прежде всего — онъ самъ заявляетъ въ сонетѣ 6, что влюбился въ Юлію, увидавъ ее тогда чуть ли не въ первый разъ, въ Страстную субботу 1833 г. Далѣе: если бы онъ училъ ее еще во время своего пребыванія въ гимназіи, разница въ годахъ между ними не могла бы быть велика, а въ газели 5, написанной во всякомъ случаѣ не позже 1833 г., т.-е. когда Преширну было около 33 лѣтъ, ясно сказано, что Юлія едва вышла изъ дѣтскаго возраста. Если стихотвореніе 3 въ «Балладахъ и романсахъ» относится къ Юліи (въ чемъ, кажется, нѣтъ сомнѣнія), это свидѣтельство о возрастѣ Юліи подтверждается самымъ рѣшительнымъ образомъ. Указаніе на недавнее ея появленіе въ свѣтъ даетъ и газель 4, любопытная также въ томъ отношеніи, что въ ней есть намекъ на увлеченіе Преширна другими дѣвицами, очевидно, предшествующее его любви къ Юліи. Впрочемъ эти соображенія и не нужны теперь, послѣ изысканій проф. Лѣвца, который добылъ точную справку, что Юлія Марія Примецъ (или, по-словѣнски, Примчева) родилась 19 (31) мая 1816 года. Упомянутое преданіе мы можемъ смѣло отнести на счетъ свойственнаго публикѣ стремленія къ вящшему опоэтизированію всѣмъ извѣстной любви поэта посредствомъ обращенія ея въ первую, что, впрочемъ, дѣлаютъ иногда и сами поэты, какъ Проперцій, который заявляетъ въ своей вступительной элегіи, что

Впервые Кинѳіи плѣнилъ мнѣ сердце взоръ,

Неуязвленное любовью до тѣхъ поръ,

хотя въ другомъ мѣстѣ признается, что у Кинѳіи была, по малой мѣрѣ, одна предшественница. Да и вообще та любовь поэта, которая составляетъ какъ бы средоточіе его духовной жизни, рѣдко бываетъ первая, и понятно, почему: самая наличность такого средоточія предполагаетъ сложность умственной и душевной дѣятельности, недоступную человѣку, очень юному и не успѣвшему потолкаться въ мірской суетѣ. Итакъ, когда Преширнъ влюбился въ Юлію, ей было лѣтъ 17, а онъ былъ какъ разъ въ томъ возрастѣ, когда у большинства мужчинъ, еще одинокихъ, является въ душѣ трудно преодолимое стремленіе къ пріобрѣтенію, такъ сказать, сердечнаго якоря, при помощи котораго всѣ страсти человѣка должны осѣсть и успокоиться, а мечты — кристаллизоваться въ опредѣленную форму, послѣ чего только и можетъ начаться правильная, ничѣмъ не смущаемая дѣятельность, составляющая призваніе мужчины. Преширнъ обратилъ вниманіе на Юлію, повидимому, однимъ изъ первыхъ, но не одинъ: она влекла къ себѣ сердца своей молодостью и красотою, особенно своими лучезарными взорами (см. «Пѣсни» 4 и 9, «Балл. и ром.» 3, «Сонеты» 6, 7 V, 7 X, 7 XIII, 10; впрочемъ и до Юліи «Разныя стих.» 1 и 4, ст. 12, сонетъ 3; ср. также «Балл. и ром.» 4, ст. 9—12 и 33—34, и 11, ст. 127—128, что поучительно сопоставить съ «Разн. стих.» 1). Глаза считаются чѣмъ-то въ родѣ оконъ, изъ которыхъ выглядываетъ душа; и это наблюденіе, пожалуй, вѣрно, но для надлежащаго примѣненія его необходимо, чтобы взоръ самого наблюдателя не былъ застланъ дымкою любви, пока еще безпредметной и находящейся въ состояніи возможности, но готовой вспыхнуть яркимъ и жгучимъ пламенемъ при первой встрѣчѣ съ «ней», которая зачастую и бываетъ первой встрѣчной въ данную минуту. Само собою разумѣется, что эти соображенія нисколько не касаются чести избранницы Преширна: она, какъ говорятъ, была въ самомъ дѣлѣ красива, хотя нѣсколько мала ростомъ, и притомъ отличалась нѣкоторымъ остроуміемъ и присутствіемъ умственныхъ интересовъ, если только послѣднее показаніе не есть выводъ, отнюдь не обязательный, изъ ея предпочтенія мужского общества передъ женскимъ. Мало того: при всемъ сочувствіи къ поэту несправедливо было бы заключить что-либо невыгодное для нея изъ того обстоятельства, что она предпочла геніальному Преширну обыкновеннаго смертнаго, его соперника еще по гимназіи, Антона фонъ-Шёйхенштуэля (Scheuclienstuel), по внѣшности, вѣроятно болѣе привлекательнаго. Въ самомъ дѣлѣ: чѣмъ могъ Преширнъ плѣнить Юлію? своими стихами? но она, воспитанная, какъ всѣ современныя ей словѣнки изъ порядочнаго общества, на нѣмецкомъ языкѣ и по нѣмецкимъ образцамъ, смотрѣла на нихъ пренебрежительно, да едва ли ихъ вполнѣ и понимала (ср. «Сонеты» 7 VI), кромѣ четырехъ относящихся къ ней нѣмецкихъ сонетовъ. Но и помимо того исторія литературы знаетъ очень мало примѣровъ любви, снисканной стихами, за исключеніемъ эпохъ, когда воспѣваніе красавицъ было поддерживаемо модой, какъ во времена трубадуровъ; а вообще женщины принимаютъ любовь поэтовъ съ инстинктивнымъ недовѣріемъ, чувствуя, что она направлена не собственно на нихъ, а на что-то существенно иное. Это иное есть идеалъ, и Преширнъ, самъ того не зная, въ своихъ жалобахъ на равнодушіе Юліи, былъ, какъ выражается тамъ же Стритарь, «пѣвцомъ дисгармоніи между идеаломъ и жизнью въ образѣ несчастной любви» Что касается внѣшнихъ прелестей, весьма важныхъ на взглядъ такой свѣтской барышни, какъ Юлія (ср. сонетъ 14), то Преширнъ ими рѣшительно не обладалъ: онъ не былъ ни красивъ, ни ловокъ; въ обществѣ молодыхъ дамъ онъ терялъ много тѣмъ, что не получилъ салоннаго воспитанія. Относительно общественнаго положенія фонъ-Шёйхеніитуэль, сынъ бывшаго Преширнова начальника, стоялъ несравненно выше. Сверхъ того, при всей своей добротѣ, врожденной деликатности и тонкости пониманія всего, что касается ближняго, Преширнъ былъ, повидимому, нѣсколько тяжелъ въ отношеніяхъ, особенно такихъ близкихъ, какъ любовь, въ которой онъ долженъ былъ проявлять обидчивость, тѣмъ болѣе щекотливую, чѣмъ меньше онъ, какъ человѣкъ, очень умный и прямо смотрящій на предметы, сознавалъ въ себѣ силъ для завоеванія сердца любимой женщины, въ то же время не поддаваясь внушеніямъ этой чувствительности настолько, чтобы удалиться разъ навсегда, потому что, помимо любви, его поддерживала въ исканіяхъ и надежда, неизмѣнно присущая всякому желанію и возрастающая вмѣстѣ съ нимъ, какъ замѣтилъ еще Петрарка (al desio cresce la spenie). Однако Юлія, хотя уже въ 1833 г. была просватана своей всевластной дома матерью за Фонъ-Шёйхенштуэля, отдала счастливцу предпочтеніе не съ разу: слѣды ея колебанія между двумя обожателями можно найти въ нѣсколькихъ стихотвореніяхъ, особенно въ «Посмертн.» 10, очевидно, одномъ изъ раннихъ, а замужъ вышла она только въ 1840 г. Въ газеляхъ нѣтъ даже намека на соперника, а видны только отговорки Юліи въ отвѣтъ на его ухаживанье. Но мало-по-малу, вѣроятно, уже тогда, когда Юлія начала склоняться къ другому ухаживателю, отношенія между нею и Преширномъ становились все натянутѣе, и съ ея стороны все яснѣе выказывалось желаніе отъ него отдѣлаться (см. «Пѣсни» 4, 5, 6, 7, «Сонеты» 7, 10, 12, 13, 14). При обзорѣ отдѣльныхъ стихотвореній мы увидимъ нѣсколько такихъ, которыя можно понять въ смыслѣ предостереженія Юліи отъ поспѣшнаго довѣрія къ другому ухаживателю, все болѣе оттиравшему бѣднаго поэта, но такое ихъ толкованіе представляется тѣмъ болѣе опаснымъ, что послѣдовательность Преширновыхъ произведеній по годамъ во многихъ случаяхъ неизвѣстна, по крайней мѣрѣ тѣмъ, кому недоступны его бумаги (въ Люблянскомъ музеѣ), если только въ нихъ есть хронологическія указанія, относящіяся къ его поэтической дѣятельности; что касается опредѣленія хронологіи отдѣльныхъ стихотвореній по нумерамъ нѣмецкаго «Иллирійскаго Листка», «Пчелки», «Карніоліи» и другихъ повременныхъ изданій, то не должно забывать, что «напечатано» и «написано» — не одно и то же, и что первое годится только для установленія времени, послѣ котораго данное стихотвореніе не могло быть написано. Такъ напр. «Пѣсню» 2 было бы очень соблазнительно понять въ смыслѣ предостереженія Юліи отъ чрезмѣрной разборчивости въ женихахъ, но это стихотвореніе, какъ мы видѣли, предшествуетъ любви Преширна къ Юліи, по малой мѣрѣ, за шесть лѣтъ. Мало того: нѣкоторыя стихотворенія, относящіяся несомнѣнно къ главной любви поэта, т.-е. къ 30-мъ годамъ, появились въ печати впервые въ его изданіи, незадолго до его смерти. Какъ бы то ни было, когда Преширнъ убѣдился окончательно въ любви Юліи къ его сопернику — что, какъ было замѣчено выше, при упрямствѣ надежды, совершилось, конечно, нескоро, напр., можетъ-быть, только послѣ подмѣченнаго имъ ея взгляда на избранника (см. сонетъ 14), — произошелъ рѣшительный разрывъ («Пѣсни» 8), приблизительно въ 1836 г., и послѣдовало разочарованіе въ той, которая въ теченіе почти трехъ лѣтъ была его божествомъ («Пѣсни» 9). Какъ безукоризненно порядочный человѣкъ., какъ настоящій мужчина въ лучшемъ смыслѣ этого слова, онъ выразилъ въ своихъ стихахъ это разочарованіе только тѣмъ, что призналъ ошибочнымъ свое идеализированіе обыкновенной дѣвушки, не выказывая никакого раздраженія противъ нея и не пытаясь оправдать свою ошибку какъ-нибудь ей въ ущербъ. Самая рѣзкая выходка у него въ этомъ направленіи — «Разныя стихотворенія» 3 ст. 124—126 — относится къ болѣе раннему времени и направлена противъ краинскихъ дѣвицъ вообще, за которыхъ и обидѣлся, какъ это ни странно, цензоръ Копытарь.

Какъ противъ предположенной здѣсь послѣдовательности событій по вызваннымъ ими стихотвореніямъ, такъ и противъ заключеній изъ того же источника объ исторіи любви Преширна къ Юліи, изложенныхъ отчасти ниже, раздадутся, вѣроятно, возраженія, основанныя на трудахъ новѣйшихъ изслѣдователей Преширновой жизни, особенно проф. Лѣвца. Эти ученые относятся съ большимъ недовѣріемъ къ поэтическимъ показаніямъ самого Преширна, считая ихъ чуть не сплошь вымысломъ. Само собою разумѣется, строить біографію какого бы то ни было поэта по его стихотвореніямъ нельзя, если только онъ въ самомъ дѣлѣ поэтъ, а не простой перелагатель своей жизни въ стихи. Но поэтъ поэту рознь: только «поддѣльные» поэты или, по крайней мѣрѣ, вдохновляющіеся не изъ дѣйствительности, а изъ книги, сознательно выдумываютъ предметы для своихъ произведеній, но у поэтовъ истинныхъ, какъ бы скромно ни было ихъ дарованіе, особенно у лириковъ, каждое стихотвореніе есть, какъ говоритъ Гёте, стихотвореніе на случай (ein Gelegenheitsgedicht), потому что нѣтъ поэзіи безъ творческаго настроенія, а жизненныя событія производятъ въ поэтическихъ душахъ такія настроенія, — конечно, не всегда, не всякія событія и не одни и тѣ же во всѣхъ поэтахъ. У Преширна нѣтъ ни одного стихотворенія, не коренящагося въ дѣйствительности. Хотя она, вѣроятно, является у него, какъ вообще у настоящихъ поэтовъ, претворенною свойствами поэтическаго настроенія, безсознательно приспособляющаго къ себѣ самое обстоятельство, которымъ оно вызвано, и потому тотъ, кто хочетъ извлечь изъ его стихотворенія біографическое данное, долженъ остерегаться именно съ этой стороны* но въ реальности повода ему нечего сомнѣваться. Итакъ, если Преширнъ кому-то говорилъ, что онъ, правда, одно время былъ «страшно влюбленъ» въ Юлію, но никогда съ ней не говорилъ ни слова, а съ другой стороны, изъ его стихотвореній можно заключить, что онъ съ ней разговаривалъ не разъ, невольно припоминаются слова Гёте въ посвященіи An die Günstigen:

Niemand beichtet gern in Prosa;

Doch vertraun wir oft sub rosa

In der Musen stillem Hain.

Да и можно ли влюбиться хоть въ писаную красавицу сколько-нибудь прочно, не перекинувшись съ ней ни однимъ словомъ? Говорятъ также, будто самое имя Преширново никогда не упоминалось у Примцевъ кромѣ одного раза по поводу одного его стихотворенія («Пѣсни» 15), да и то ни мать, ни дочь, выслушавъ эти стихи отъ посланнаго Преширномъ агента Мюллера, не сказали ничего, ни о нихъ ни объ ихъ сочинителѣ; но это прямо противорѣчитъ словамъ самого Преширна, слышаннымъ отъ него, повидимому, многими: «Я знаю, что чрезвычайно разсердилъ Примцевъ своими стихотвореніями»: отсюда слѣдуетъ, что о немъ тамъ говорили во всякомъ случаѣ не разъ, особенно если правда, что, узнавъ о гнѣвѣ Юліи на него, онъ написалъ и напечаталъ нарочно нѣсколько нѣмецкихъ сонетовъ о ней (въ 1834 г., т.-е. на второй годъ своей любви къ ней). На существованіе между нимъ и Юліей знакомства, болѣе близкаго, чѣмъ обожаніе издали, указываетъ и то, что нѣкоторые изъ относящихся къ ней стихотвореній онъ не обнародовалъ до 1847 г., когда она давно уже была замужемъ и жила не въ Люблянѣ, гдѣ многіе ее знали, а въ Новомъ Мѣстѣ (Rudolfsxverth), въ Нижней Крайнѣ. Эти стихотворенія суть сонеты 6, 7 («Сонетный вѣнокъ» изъ 15 сонетовъ), 8, 9, 12, 13 и 14. Вотъ нѣсколько соображеній о времени ихъ возникновенія. Прежде всего — вѣроятно ли, чтобы эти 22 сонета были написаны незадолго до ихъ изданія? Очевидно, нѣтъ, да никто этого и не думаетъ. Но когда же они были написаны? Сонеты 1, 2 и 3 размѣщены Преширномъ въ сборникѣ его стихотвореній по порядку ихъ появленія въ «Пчелкѣ», 4 (1832 г.) и 5 (1831) — въ обратной послѣдовательности, вѣроятно, по ихъ содержанію, а между тѣми (9 и 12) и дальше (за 14) поставлены остальные сонеты Юліина цикла, напечатанные прежде въ."Иллирійскомъ листкѣ": 10,11,15,16 (въ 1836 г.) и 17 (1837). Въ виду такого расположенія сонетовъ, хронологическаго кромѣ одного случая, слѣдуетъ, кажется, предположить, что сонеты, обнародованные впервые въ 1847 г., были написаны въ 30-хъ годахъ, а именно 6, можетъ-быть, въ 1833 или 1834, «Сонетный вѣнокъ» и прочіе — въ 1835 и 1836. Кромѣ тога акростихъ съ именемъ Юліи въ послѣднемъ сонетѣ «Вѣнка» сохранился лишь въ нѣкоторыхъ экземплярахъ изданія, а въ другихъ уничтоженъ посредствомъ перестановки словъ въ нѣсколькихъ стихахъ — почему? да потому, конечно, что «Сонетный вѣнокъ» со скрытымъ въ немъ именемъ былъ извѣстенъ кое-кому вскорѣ послѣ того, какъ былъ написанъ, подобно «Небесной процессіи», ходившей по рукамъ въ 1835 г., а напечатанной лишь въ 1848. Ясно, что поэтъ на этотъ разъ не хотѣлъ раздражать Юлію, Добывшую тогда еще не замужемъ и жившую въ Люблянѣ, гдѣ жилъ и онъ. Къ тому же ведутъ и нѣкоторыя другія стихотворенія, о которыхъ рѣчь будетъ ниже. Все это естественнѣе при личномъ знакомствѣ, чѣмъ при безмолвномъ созерцаніи, до котораго другой сторонѣ нѣтъ дѣла. Что до ссылки на то, что Преширнъ въ своихъ письмахъ къ Чопу въ 1832 г., говоря о многихъ женщинахъ, не упоминаетъ о Юліи, то это обстоятельство объясняется вполнѣ заявленіемъ самого Преширна,.что онъ влюбился въ Юлію въ 1833 г., когда она, какъ можно думать на основаніи «Доктора» и «Газелей», въ первый разъ появилась въ обществѣ.

Вообще біографы мало вѣрятъ Преширну въ его поэзіи, не вѣрятъ между прочимъ и самой его любви или, по крайней мѣрѣ, тому, что она длилась нѣсколько лѣтъ. Они говорятъ, что такой умный человѣкъ, какъ Преширнъ, не могъ такъ долго увлекаться мечтой, несостоятельность которой была ему хорошо извѣстна, тѣмъ болѣе, что съ 1836 г. онъ любилъ другую, и любилъ съ такимъ успѣхомъ, что въ 1842 г. у него было отъ нея уже двое дѣтей. Какова была эта любовь, кажется, въ точности неизвѣстно, но вѣрно иного рода, чѣмъ къ Юліи, какъ и Петрарка любилъ свою сожительницу, подарившую ему еще большее потомство, очевидно, не такою любовью, какъ Лауру: эти возлюбленныя обоихъ поэтовъ не оставили никакого слѣда въ ихъ поэзіи. Любовь платоническая (въ подлинномъ смыслѣ этого слова), которая живетъ и дышитъ въ твореніяхъ Петрарки и Преширна, можетъ продолжаться очень долго, потому что носящій ее въ себѣ поддерживаетъ ее безотчетно самъ, дорожа ею, какъ такимъ чувствомъ, которое непрестанно представляетъ его душѣ идеалъ, облеченный въ конкретную форму. Это свойство чистой, возвышенной любви должно было особенно сказаться въ Преширнѣ, который, какъ справедливо замѣчаетъ проф. Лѣвецъ, такъ рано дошелъ до разочарованія въ осуществимости идеала на землѣ именно потому, что вступилъ въ жизнь съ чрезмѣрно идеалистическими требованіями отъ нея.

Возвратимся къ вопросу, насмѣшливо поставленному Стритаремъ: «что было бы, еслибы Преширнова любовь была услышана?». А было бы въ сущности то же самое: если бы Юлія вышла замужъ за Преширна, онъ, конечно, почувствовалъ бы себя на верху блаженства, но не какъ поэтъ, какимъ онъ влюбился, а какъ человѣкъ, почему это радостное состояніе его духа оставило бы въ поэзіи слѣдъ едва примѣтный, а затѣмъ, по удовлетвореніи человѣческой страсти, въ немъ опять проснулся бы поэтъ, и тогда точно такъ же явилось бы разочарованіе въ женщинѣ, недавно его вдохновлявшей.

Выше было сказано, что неудачи повели Преширна къ разочарованію въ людяхъ и мірѣ; далѣе, при разборѣ его произведеній, мы найдемъ у него признаки пессимистическаго настроенія. Однако Преширна нельзя назвать пессимистомъ въ обычномъ смыслѣ этого слова: настоящій пессимизмъ, какъ бы величественъ и живописенъ ни былъ по внѣшности, какое бы участіе ни возбуждалъ къ одержимому имъ человѣку вслѣдствіе тѣхъ страданій, которыя онъ ему причиняетъ, все-таки бываетъ основанъ въ концѣ концовъ на эгоизмѣ и къ утвержденію, что все на свѣтѣ никуда не годится, прибавляетъ молча: «кромѣ меня». Преширнъ могъ быть недоволенъ окружающимъ и подъ вліяніемъ своихъ личныхъ неудачъ относиться къ нему подъ часъ даже съ раздраженіемъ, но ни широта его ума, ни доброта его сердца не допускали его до узко-субъективной браковки всего сущаго за исключеніемъ собственной особы. Потому пессимистомъ онъ можетъ быть названъ только условно, такъ какъ 1) рядомъ съ мрачными нотами у него часто слышатся, если не радостныя, то производящія примирительное впечатлѣніе тѣмъ добродушіемъ, которымъ онѣ, очевидно, внушены, 2) его пессимизмъ состоитъ не въ самодовольномъ осужденіи этого міра, а въ скорби объ его несоотвѣтствіи идеалу, и 3) онъ вѣрилъ въ осуществленіе этого идеала въ будущей жизни и отчасти даже въ этой, только не теперь, а позже, когда люди поймутъ, въ чемъ состоитъ ихъ истинное благо. Если авторъ этихъ строкъ вѣрно опредѣлилъ романтизмъ, какъ исканіе готоваго воплощенія идеала на землѣ, а идеализмъ — какъ признаніе идеала трансцендентнымъ (см. «Римская элегія и романтизмъ»), то Преширнъ, отдавъ дань романтизму въ молодости, мало-по-малу, путемъ естественнаго развитія своего міросозерцанія, дошелъ до чистаго идеализма, который по отношенію къ этому міру имѣетъ у него нѣсколько пессимистическій характеръ только вслѣдствіе исторіи своего раскрытія въ его душѣ.